WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 


В.Г. Кульпина

ПРОБЛЕМЫ И ЗАКОНОМЕРНОСТИ ПЕРЕВОДА

ЭТНОПРИОРИТЕТНЫХ КЛАССОВ ЛЕКСИКИ

(РУССКО-ПОЛЬСКАЯ ТРАДИЦИЯ)

Статья посвящена выявлению принципиально важных закономерностей в переводе таких этнозначимых классов лексики, как

цветообозначения. Материалом для анализа цветообозначений послужили произведения таких польских и русских поэтов, как Сергей Есенин, Ф.И. Тютчев и Константы Ильдефонс Галчинский.

Прежде чем приступить к анализу переводов Сергея Есенина, попытаемся привести важные высказывания литературной критики об этом поэте. Так, показательны слова составителя сборника переводов стихотворений Есенина Земовита Федецкого: «Многоаспектность восприятия этой поэзии уже многие годы побуждает к анализу причин одной из наиболее удивительных поэтических карьер XX в.»

(Fedecki, 1967, s. 5). Характеризуя поэзию Есенина, З. Федецки подчеркивает, что Есенин «не выделялся никогда ни особым формальным новаторством, ни глубокой общественной активностью, ни, наконец, явной самостоятельностью. Его непосредственные связи с литературной традицией, в которых сам поэт охотно признавался, легко распознаваемы» (ibid.). З. Федецкий называет истоки аутентичности и силы воздействия есенинской поэзии: «Всю свою творческую энергию Есенин направляет на преодоление дистанции, отделяющей поэта от адресата. Более того, он сопрягает читателя со своими стихами, из адресата превращает в соавтора. В такой манере любое высказывание рассматривается абсолютно серьезно, приобретает значимость признания, обязывает. Поэт обнажает себя, для поддержания задушевного контакта с читателем он смело обращается к банальности, упорно обращается к заигранным эмоциональным ситуациям, он не боится даже самых проторенных тропок поэтической взволнованности. Это понятно и оправданно. Банальность, обладающая столь большой силой воздействия, всегда будет мощным лирическим оружием. Плохо бывает лишь тогда, когда ее заменяют громкими словами. А громких слов, как правило, Есенину удавалось избежать. Возможно, именно реализуемая любой ценой коммуникативность, близкая к нашим современным представлениям о поэзии, предотвращает старение этих стихов, не позволяет поместить их в музейном стенде» (Fedecki, 1967, s. 5). И далее: «Коммуникативность лирики Есенина основывается также на простоте поэтического строительного материала. Даже самая сложная метафора, как правило, строится из более простых и понятных элементов, вызывающих прямые ассоциации (…) Эта простота строительного материала – еще одна черта, сближающая Есенина с современным читателем»



(ibid, s. 6–7).

То, что З. Федецки называет банальностью, в современном лингвопоэтическом дискурсе, возможно, было бы названо обращением к бытующим в русском языковом сознании стереотипам, которые, как представляется, и составляют языковой материал (лексические элементы), на котором зиждется есенинская поэзия.

Среди этих лексических элементов важное место занимают термины цвета, или цветообозначения. Стереотипы языкового сознания, в том числе цветовые, чрезвычайно устойчивы и обладают колоссальной силой эмоционального воздействия, будучи обращены к его древним и глубинным корням. Именно их использование предопределяет живучесть есенинской поэзии. Почти нет такого стихотворения Есенина, в котором вообще отсутствовали бы цветовые и световые маркеры. Вся поэзия Есенина окрашена и раскрашена ее автором в разные цвета. На их фоне особенно выделяются этнозначимые цветообозначения, характерные и важные для этноязыковой картины мира носителей русского и польского языков, дорогие его сердцу, будоражащие мысль и чувства.

Так, термины голубого / синего цвета в русской поэзии, очевидно, стилистически не нейтральны. Они обладают значимостью положительного эпитета, несут в себе поэтико-романтическую и эстетическую информацию. В то же время эти цветообозначения составляют ядро концепта синего / голубого цвета, будучи сопоставлены в его пределах с такими, например, слагаемыми, как васильковый, лазурный и др. Об особой значимости лексем говорит чрезвычайная частотность их употребления художественным субъектом, в данном случае – Есениным. Немало есть есенинских стихов, в названия которых (в первые строки) входят термины синего / голубого цвета. Так, в сборнике Сергея Есенина от 1958 г. (Есенин, 1958) приводятся нижеследующие названия с этими терминами цвета и их модификациями: «На лазоревые ткани…», «На небесном синем блюде…», «Голубень», «В прозрачном холоде заголубели долы…», «Синее небо, цветная дуга…», «Заметался пожар голубой…», «Низкий дом с голубыми ставнями…», «Воздух прозрачный и синий…», «Голубая родина Фирдуси…», «Голубая да веселая страна…», «Несказанное, синее, нежное…», «Синий май.

Заревая теплынь…», «Синий туман. Снеговое раздолье…», «Голубая кофта. Синие глаза…», «Вечером синим, вечером лунным…».

Термин синего цвета в русском языке выполняет функцию эмоционально насыщенного эпитета, и в качестве такового он способен служить определением практически любого типа сущностей.

Польскому термину синего цвета такие функции не свойственны.

Как правило, польские поэты-переводчики ощущают этот функциональный межъязыковой диссонанс, в связи с чем для отражения эпитетной сути русского термина синего цвета употребляют поэтические замены или формируют метафорический образ на базе термина синего цвета или – просто пропускают цветообозначение, не включая его в текст перевода, поскольку в связи с его несоответствием установкам польского языкового сознания оно могло бы в польском тексте прозвучать неуместно и неестественно. Обращает на себя внимание стремление поэтов во что бы то ни стало передать цвет, заключенный в цветообозначении. Однако при этом производятся самые разнообразные трансформации.





Перейдем непосредственно к анализу функционирования цветовых образов в поэтических текстах, ставя перед собой задачу выявления возможностей отражения цветовой этнозначимой субстанции средствами другого языка.

1. Цветовое варьирование в переводах слагаемых концепта синего / голубого цвета Русские термины синего / голубого цвета на польский язык передаются самыми разными лексемами – нередко это зависит не от вкусовых предпочтений поэта-переводчика, но от типа передаваемой субстанции – характера денотата, обозначенного такими терминами.

1.1. Возможности отражения в переводе цвето-световых оттенков Отражение цвето-световых оттенков является естественным предназначением цветообозначений. Пример из стихотворения, в котором синим маркером наделяется отсвет луны: «Какая ночь!

Я не могу. (…) / Ведь знаю я и знаешь ты, / Что в этот отсвет лунный, синий / На этих липах не цветы – / На этих липах снег да иней» (Есенин, 1975, с. 235–236).

В польском переводе Тадеуша Монгирда этот стих выглядит следующим образом: «Ach, jaka noc! A oczy rwie! / Nie zasn. Blask i tu si wciska. (…) / Wiemy wszak dobrze ja i ty / W ten wieczr siny i wysoki, / e to nie ziele na nich lni, / e skrzy si na nich mrona oki…» (перевел Tadeusz Mongird. // Jesienin, 1967, s. 220) «Ах, какая ночь! Даже глаза в порыве! / Не усну. Блеск и сюда пробивается. (…) Но хорошо знаем я и ты в этот вечер синий/сизый и высокий, что это не зелень на них блестит, что на них искрится изморозь…».

Обращает на себя внимание, что польский поэт-переводчик Тадеуш Монгирд вводит в текст своего перевода слово ziele, которого нет в исходном тексте Есенина, означающее зеленые растения и являющееся в польском языке также термином зеленого цвета.

В исходном есенинском тексте фигурируют цветы на липах. Зная особое отношение поляков к зеленому цвету как цвету зеленых растений и к его вербальным обозначениям, такая «зеленая вставка»

уже представляется не случайной, но отражающей стремление к поэтизации польского текста транслята, его адаптации к восприятию польского читателя и к дополнительной романтизации.

Термин цвета siny в польском языке согласно Универсальному словарю польского языка под редакцией С. Дубиша имеет «постоянное базирование», закрепленное за нижеследующими сущностями: явления природы: тучи, дым, даль; внешность человека:

тени под глазами; эмоции: человек в состоянии гнева (USJP, т. 3, s. 1212). В этом словаре данный термин цвета получил следующую семантизацию: «сине-фиолетовый, иногда с серым оттенком» (ibid.).

В Большом польско-русском словаре Д. Гессена и Р. Стыпулы приводятся русские эквиваленты: «синий, посиневший, посинелый»

(БПРС, т. 2, с. 329); обращается внимание на сферу внешности человека (лицо, изменившееся под влиянием низких температур): «синий (посиневший) от холода» (там же). В Большом польско-русском словаре PWN отмечаются следующие эквиваленты: «1. синий (напр., от холода) 2. (szarawy “сероватый”) сизый» (WSPR, s. 611).

В то же время в переводе лексема siny употреблена в сочетании с лексемой wieczr «вечер» (такая сочетаемость не закреплена в толковых словарях непосредственно). В есенинском стихотворении лексемой синий обозначен отсвет луны. Возможно, переводческая трансформация связана с тем, что в польской культурной традиции луне не приписывается синий отсвет. В любом случае при переводе блокируется отражение русским термином синего цвета оттенка лунного света.

Функционирование терминов цвета нередко наглядно демонстрирует их интертекстуальную природу, живучесть исключительно древних представлений, в частности, представлений о свето-цветовых явлениях. Нередко цветовые представления отражают древнейший архетипический слой. Так, цветообозначение у Тютчева в стихотворении «Неохотно и несмело солнце смотрит на поля…» в строке «Вот пробилась из-за тучи синей молнии струя» (Тютчев, 2003, с. 90) со всей очевидностью не является произвольным капризом поэта, особенно если мы вспомним сини молнии в «Слове о полку Игореве»

(Срезневский, 1989, т. 3, стб. 356). (О древнем архетипическом слое цветообозначений см. подробнее: Кульпина, 2007.) Следует отметить, что такие необычные с точки зрения современного человека и особенно иностранца цветовые характеристики нередко составляют зону непереводимого в переводе.

Проанализируем перевод искомой строки на фоне строфы, в которой выступает анализируемое цветообозначение молнии. При переводе данной строки был употреблен не абстрактный термин цвета niebieski, составляющий в польском языке концепт синего / голубого цвета, но цветообозначение siny «синий, сизый», закрепленное в польском языке за сферой природных явлений. Ср. русский оригинал строфы, в которой встречается одно из древнейших цветообозначений молнии, и ее перевод: «Вот пробилась из-за тучи / Синей молнии струя – / Пламень белый и летучий / Окаймил ее края»

(Тютчев, 2003, с. 90).

«Oto przebi si zza chmury / Byskawicy siny cieg, / Pomie blady i ponury / Obramowa na niej brzeg» (перевел Kazimierz Andrzej Jaworski // Tiutczew, 1957, s. 124). «Вот пробился из-за тучи / Молнии синий/сизый стежок, / Пламя бледное и мрачное / Окаймило ее края».

Отметим, что цветообозначение получает не сама молния, а ее стежок. К тому же в выступающем в тексте перевода цветообозначении нет той цветовой определенности, которая есть в русском тексте. Термин цвета siny весьма синкретичен, так как обозначает как синий, так и сизый цвета.

1.2. Возможности и существующая практика При рассмотрении возможностей перевода цветовых реляций артефактной сферы побуждает к размышлениям сопряженность терминов цвета с обозначаемыми ими артефактами и с другими лексемами, составляющими с ними одно художественное поле, одно пространство художественного произведения.

1.2.1. Передача цветообозначения артефакта – изделия из дерева (элемент деревенского дома), подвергшегося окраске. «Низкий дом с голубыми ставнями, / Не забыть мне тебя никогда, / (…) Уж не юные веют года… / Низкий дом с голубыми ставнями, / Не забыть мне тебя никогда» (Есенин, 1975, с. 198–199).

В польском переводе Юзефа Вачкува цвет такого артефакта, как ставни, передан стилистически нейтральным термином синего / голубого цвета niebieski (составляющим концепт синего / голубого цвета в польском языке). Ср.: «Nie zapomn ci nigdy, chato, / Z niebieskimi okiennicami – (…) / Bo niemode ju wiej lata, (…) Nie zapomn ci nigdy, chato / Z niebieskimi okiennicami» (перевел Jzef Waczkw // Jesienin, 1967, s. 131–132).

Переводческие потери в приведенном выше трансляте связаны с тем, что при передаче цветовых реляций нивелировались различия синего / голубого цвета, столь важные для русского языка.

1.2.2. Передача цветообозначения артефакта – предмета одежды. Таким предметом одежды в есенинском стихотворении является кофта: «Голубая кофта. Синие глаза. / Никакой я правды милой не сказал» (Есенин, 1975, с. 230–231). Ср. польский перевод Анны Каменьской: «Bkitny kaftanik. W oczach niebo pynie. / Niejakiej ja prawdy nie rzekem dziewczynie» (перевела Anna Kamieska // Jesienin, 1967, s. 202) «Голубая кофточка. В глазах плывет небо. Никакой я правды не сказал девушке».

Для передачи на польском языке цвета такого артефакта, как кофта, обозначенного в русском языке термином голубого цвета, польский поэт-переводчик использует термин цвета bkitny, имеющий в русском языке эквиваленты голубой и синий как небо (WSPR) и являющийся (благодаря своей сравнительной с небом семантике) стилистически не нейтральным, поэтизированным цветообозначением.

1.2.3. Передача цветообозначения сложного артефакта.

«Чёрная, потом пропахшая выть, / Как мне тебя не ласкать, не любить? / Выйду на озеро в синюю гать, / К сердцу вечерняя льёт благодать…» (Есенин, 1975, с. 32).

В польском переводе Ежи Литвинюка: «Czarna poaci, potem przesycona, / Jak ci nie kocha i nie bra w ramiona. / I modr grobl naprzeciw jezioru, / Serce otuli askawo wieczoru» (перевел Jerzy Litwiniuk // Jesienin, 1967, s. 28).

Словосочетание «Выйду на озеро в синюю гать» переведено Ежи Литвинюком с помощью поэтического термина цвета modry (букв. как «Идти синей/лазурной плотиной / дамбой напротив озера»). Прилагательное modry семантизируется как «интенсивно синий» (USJP, т. 2, s. 699); оно является стилистически окрашенным и употребляется прежде всего в художественных текстах, особенно частотно в поэзии. В Универсальном словаре польского языка приведены примеры из следующих сфер употребления: цветообозначение глаз, туч, цветов (васильков) (USJP, т. 2, s. 699). В данном случае прилагательное служит для цветообозначения плотины / дамбы. Таким образом, для перевода цветообозначения слова гать – артефакта, означающего «низкий настил из бревен или хвороста для проезда, прохода через топкое место» (БТС, с. 195), польский поэтпереводчик использует поэтизированный термин цвета modry (выступающий нередко в качестве поэтической цветовой характеристики водных пространств) в сочетании с существительным grobla «плотина, дамба» (WSPR, s. 191).

На основе рассмотренного материала можно сделать вывод о том, что при переводе цветовых реляций в сфере артефактов могут нивелироваться различия синего / голубого цвета, столь важные для русского языка. «Не играет» также «этноцвет» – ведь в польскоязычном ареале он другой. К примеру, цветообозначение niebieski, нейтральное для польского языкового сознания, не влечет за собой сколько-нибудь значимых этнических ценностей. Все это вместе взятое побуждает задуматься над непереводимым в переводе – неизбежным побочным эффектом перевода, особенно перевода поэзии, над проблемой лакунарности, распространяющейся в том числе и на близкородственные языки.

1.3. Особенности перевода цветообозначений природных явлений 1.3.1. Отражение в переводе цвета небосклона. В приведенном ниже стихотворении «Топи да болота, синий плат небес…»

дана яркая и этнозначимая своей типичностью картина родной природы. Ср.: «Топи да болота, / Синий плат небес. / Хвойной позолотой / Взвенивает лес. // Тенькает синица / Меж лесных кудрей…» (Есенин, 1975, с. 33).

Цветовой облик лесо-болотистой местности поддерживается звуковой картиной: звуками леса, «теньканьем» синицы.

В рассматриваемом стихотворении Есенина «Топи да болота, синий плат небес…» синий цвет встречается дважды – это и всеозаряющий синий плат небес, и синица (синий цвет содержится в номинации этой птицы). При переводе термин синего цвета исчезает, возможно, потому, что в польском языке плат небес не может быть обозначен термином синего цвета; синий плат небес становится светло-серой / седой полосой неба (nieba siwy pas).

Синица по-польски – sikorа, и в польской номинации птицы нет ни малейшего намека на синеву. В русскоязычном ареале синица – это этнозначимая птица, она участница многих событий в жизни отдельно взятого человека, с ней ведут задушевный разговор, как, например, в стихотворении «Весна»: «Тинь-тинь, синица!

Добрый день!...» (Есенин, 1975, с. 204). Стихотворение в переводе Тадеуша Новака красиво, но в нем нет «дыма отечества», так как из «картинки мира» стихотворения элиминированы ее этноцветовые маркеры, расцвечивающие стихотворение Есенина. Но вместе с тем в польском переводе нет элементов чуждости, которые воспрепятствовали бы восприятию стихотворения польским читателем и привели к его отторжению. Ср. перевод: «Topiele i bota, / Nieba siwy pas. / Iglast pozot / Pobrzkuje las. // wierkocze sikora / Z kdzierzawych pni…» (перевел Tadeusz Nowak // Jesienin, 1967, s. 29). «Топи и болота, / Светлая полоса неба. / Хвойной позолотой / Позвякивает лес. // Свиристит сикора / С кудрявых стволов…».

1.3.2. Перевод цветоопределения воздуха. Красивое у Есенина часто получает определение синий и тогда, когда речь идет о чужих, экзотических для нас странах. При этом синим может быть и воздух. Ср. есенинский текст: «Воздух прозрачный и синий, / Выйду в цветочные чащи. / Путник, в лазурь уходящий, / Ты не дойдешь до пустыни. / Воздух прозрачный и синий» (Есенин, 1975, с. 183–184).

В польском языковом ареале лексеме powietrze «воздух» не свойственно определение в виде термина цвета niebieski «голубой, синий». Польский переводчик Ежи Литвинюк для передачи смысла русского оригинала придумывает сложное слово-неологизм modroprzerocze «синепрозрачное» на базе стилистически окрашенного цветообозначения modry поэт «синий» (см. выше сферу его денотации), неологичность и метафоричность которого помогают наделить воздух цветоопределением – в качестве экзотизма, чуждого для системы цветообозначений польского языка. Ср. польский перевод: «Powietrze modroprzerocze. / W gstwie kwiatw si zanurz, / Wdrowniku po lazurze, / Do pusty twj krok nie dotrze. / Powietrze modroprzerocze» (перевел Jerzy Litwiniuk // Jesienin, 1967, s. 165).

«Воздух синепрозрачный. / В гущу цветов погружусь, / Путешественник по лазури, / До пустынь твой шаг не доберется. / Воздух синепрозрачный».

Ограничимся рассмотрением лишь тех терминов, которые содержатся в стихотворениях Сергея Есенина. Хотя термин синего цвета может в русском языке, в том числе и в произведениях Есенина, обозначать дневные и утренние часы, в переводных текстах нам встретились цветовые обозначения вечера и ночи.

1.4.1. Перевод цветовых определений вечера. Такие цветоопределения могут выступать в корреляции с цветовыми определениями абстрактной лексики. В приведенном ниже фрагменте цветовое определение вечера – синего, коррелирует с цветовым определением счастья (с помощью такого же термина цвета). Ср.:

«Вечером синим, вечером лунным / Был я когда-то красивым и юным (…) Сердце остыло, и выцвели очи…/ Синее счастье! Лунные ночи!» (Есенин, 1975, с. 231).

В польском переводе Юзефа Вачкува вечер трансформируется в ночь, которая получает поэтизированное определение bkitna «интенсивно синяя»:

«W nocy bkitnej, w gwiadzistej nocy / Byem przed laty mody, kwitncy. (…) Serce ostygo, oczy przekwity. / Nocy gwiadzista! Szczcie bkitne!» (перевел Jzef Waczkw // Jesienin, 1967, s. 204). «В ночи синей / голубой, в звездной ночи / Годы назад я был молодой, цветущий (…) Сердце остыло, глаза отцвели. / Звездная ночь! Синее / голубое счастье!»

1.4.2. Перевод цветовых определений природных явлений и названий частей суток в пределах одного словосочетания, одного контекста, текстового единства. Так, в стихотворении Сергея Есенина «Письмо матери» термином синего цвета «окрашен» вечерний мрак: «Ты жива еще, моя старушка? / Жив и я. Привет тебе, привет! / Пусть струится над твоей избушкой / Тот вечерний несказанный свет (…) / И тебе в вечернем синем мраке / Часто видится одно и то ж…» (Есенин, 1975, с. 201).

В переводе этого стихотворения, выполненном Казимежем Анджеем Яворским, дважды употреблен термин цвета siny (см.

выше его толкования). Ср.: «yjesz jeszcze, biedna stara matko? / I ja yje. Pozdrowienia l. / Niechaj sczy si nad twoj chatk / To wieczorne wiato w sinej mgle. (...) / A gdy siny mrok na wie si kadzie, / Czsto widzisz, niby blisko – tu...» (перевел Kazimierz Andrzej Jaworski // Jesienin, 1967, s. 121). «Ты жива еще, бедная старая мать? / И я жив. Шлю привет. / Пусть струится над твоей хатенкой / Этот вечерний свет в сизом / синем тумане / А когда сизый/синий мрак ложится на деревню, / Ты часто видишь, будто близко – тут же…».

В первый раз этот цветовой маркер siny вводится в качестве замены словосочетания вечерний несказанный свет (в котором у Есенина цветовой маркер отсутствует, но есть световой маркер – свет), второй же раз – как отражение словосочетания вечерний синий мрак – в польском переводе wieczorne wiato w sinej mgle «вечерний свет в сизом тумане».

1.4.3. Отражение в переводе цветовых маркеров, выступающих в качестве определений к названиям месяцев. Ср. у Есенина цветовое определение мая: «Синий май. Заревая теплынь. / Не прозвякнет кольцо у калитки. / Липким запахом веет полынь. / Спит черемуха в белой накидке. (...) / Сад полышет, как пенный пожар (…) / Мир тебе, отшумевшая жизнь. / Мир тебе, голубая прохлада» (Есенин, 1975, с. 216).

Ср. польский перевод Виктора Ворошильского: «Granat maja. Wok izdebki. / Cicho, ciepo. Gorej zorze. / Wieje pioun zapachem lepkim. / pi czeremcha w biаym ubiorze. (...) / Paa sad spienionym poarem, (...) / Pokj tobie, przebrzmiae ycie. / Pokj wam, nadchodzce cienie» (перевел Wiktor Woroszylski // Jesienin, 1967, s. 179). «Темно-синий цвет мая. Вокруг хатенки. / Тихо, тепло. Горят зори. / Веет полынь вязким запахом / Спит черемуха в белой одежде. (…) / Сад пылает пенным пожаром, (…) Мир тебе, отшумевшая жизнь. / Мир вам, приближающиеся тени».

При переводе на польский язык стихотворения Есенина «Синий май» май становится темно-синим. Возможность такой трансформации при переводе говорит о том, что granat / granatowy – польский термин темно-синего цвета, в польском языке стилистически не нейтрален и способен обозначать высокоабстрактные сущности и адекватно передавать коннотации русского термина синего цвета. В переводах польских поэтов-переводчиков он неоднократно выступает в качестве цветового определения разных типов лексики, не относящейся к конкретной. См., например, ниже перевод стихотворения Есенина «Осень».

1.4.4. Несоответствия между русской и польской лингвоцветовыми картинами мира. Характерно, что опущения терминов цвета в тех случаях, когда они не соответствуют польской лингвоцветовой картине мира, достаточно редки, тем не менее переводческая практика показывает, что таковые имеются.

Так, из польского транслята есенинского стихотворения «Синий май, Заревая теплынь….» (рассмотренного выше) в переводе Виктора Ворошильского улетучивается словосочетание голубая прохлада (видимо, по-польски такое словосочетание не является смыслообразующим).

Рассмотрим еще один пример такого исчезновения термина цвета при переводе Есенина: «Может, поздно, может, слишком рано (…) / Чтить метель за синий цветень мая…» (Есенин, 1975, с. 238–239).

В польском переводе Зыгмунта Брауде выступающее в нем kwitnienie maja «цветенье мая» остается без цветового маркера: «Czym za stary na to, czy za mody (...) Uczci zamie za kwitnienie maja...» (перевел Zygmunt Braude // Jesienin, 1967, s. 223–224). «Слишком ли я стар для этого или слишком молод (…) Чтить метель за цветенье мая…». Таким образом, радикальным образом снимается проблема эвентуальной чуждости внедрения цветового маркера там, где в польском языке его употребление было бы неуместно.

1.5. Возможности перевода терминов синего / голубого цвета У Есенина, как и у других поэтов России, часто встречаются – и поэтизируются – голубые / синие глаза (хотя в народном творчестве могут выступать и пейоративные оценки такого цветообозначения глаз (см., напр., Самоделова, 2006). И это заметный элемент поэтической палитры внешности человека. Василий Базанов в Предисловии к сборнику стихов Есенина пишет о Есенине следующее: «Голубые глаза и крестьянское платье удивительно соответствовали самобытному миру его лирики» (Базанов, 1976, с. 7). И действительно, голубые глаза есенинского художественного субъекта удивительно автобиографичны и поэтичны, они – источник прекрасных сравнений, например: «Я все такой же, / Сердцем я все такой же. / Как васильки во ржи, цветут в лице глаза» (Есенин, 1975, с. 123).

1.5.1. Цветоопределения глаз. Вернемся опять к стихотворению «Голубая кофта, синие глаза…», но уже для того, чтобы, оставив в стороне проблему транслирования цвета артефактов, рассмотреть отражение в переводах цвета глаз. В есенинском тексте:

«Голубая кофта. Синие глаза. / Никакой я правды милой не сказал»

(Есенин, 1975, с. 230–231).

В польском переводе Анны Каменьской: «Bkitny kaftanik.

W oczach niebo pynie. / Niejakiej ja prawdy nie rzekem dziewczynie».

(перевела Anna Kamieska // Jesienin, 1967, s. 202). «Голубая кофточка. В глазах плывет небо. Никакой я правды не сказал девушке».

Поэтесса Анна Каменьска, совершенно очевидно, ощущает огромный поэтический заряд, содержащийся в словосочетании синие глаза, и потому раскрывает его с помощью развернутой метафоры W oczach niebo pynie. «В глазах плывет небо».

1.5.2. Отражение в переводе метафорики, связанной с цветоопределением глаз. В русском языке не только глаза, но и взгляд могут быть синими, что для носителей русского языка нечто само собой разумеющееся, и кажется, что так и везде, во всех языках мира; совершенно естественным воспринимается следующий есенинский текст: «Плачет метель, как цыганская скрипка. / Милая девушка, злая улыбка. / Я ль не робею от синего взгляда? / Много мне нужно и много не надо» (Есенин, 1975, с. 232).

Однако синий взгляд как поэтема русского языкового сознания не может быть переведена на близкородственный польский язык буквально. Ср. польский перевод Артура Мендзыжецкого:

«Pacze zamie, jak skrzypki cygaskie po nocy. / Patrzy na mnie dziewczyna, umiech ma niepokojcy, / Niebieskich renic wzrokiem czy si oniemiel? / Tak duo mi potrzeba, nie trzeba rwnie wiele» (перевел Artur Midzyrzecki // Jesienin, 1967, s. 205). «Плачет метель, как цыганские скрипки ночью / Глядит на меня девушка, от ее улыбки тревожно, / Оробею ли я от взгляда синих/голубых зрачков? / Так много мне нужно, не нужно тоже многое».

Итак, взгляд в польском языке не может быть синим, в связи с чем польский поэт-переводчик вводит слово зрачки, которые, будучи носителями радужной оболочки глаза, по-польски могут являться носителями цветности.

1.5.3. Перевод существительных – носителей понятия цветности. В русском языке есть целый ряд существительных на базе терминов синего / голубого цвета, несущих в себе огромный эстетический заряд: это голубень, голубизна, синь, синева… Стилистически нейтральный польский аналог niebiesko «синесть / голубость» не содержит коннотаций, присущих вышеназванным русским существительным. Поэтому польский поэт-переводчик Тадеуш Монгирд для отражения эстетики русского существительного голубень («Голубень» – так называется цикл есенинских стихов) создает от поэтически маркированного польского термина цвета bkitny, отсылающего к цвету неба, неологическое существительное bkitnica (перевел Tadeusz Mongird // Jesienin, 1967, s. 41), звучащее по-польски очень необычно. По всей вероятности, польское существительное bkit, несущее эстетическую информацию и отсылающее к цвету неба, оказалось недостаточно выразительным (слишком обычным) для отражения русского существительного голубень, сильно эстетически и эмоционально маркированного.

1.5.4. Семантика существительных – носителей цветности глаз. Рассмотрим и другие возможности перевода существительного голубень в функции цветообозначения глаз польскими переводчиками есенинских стихов.

Сопоставим русский оригинал и польский перевод: «Не гляди на меня с упреком (…) Мне в лице твоем снится другая, / У которой глаза – голубень» (Есенин, 1975, с. 236–237).

Польский поэт Ян Бжехва решает проблему перевода существительного голубень путем внедрения в текст поэтического существительного bkit, отсылающего к цвету неба: «Nie patrz na mnie z takim wyrzutem (…) / W tobie inna mi si wynia, / Co ma oczy cae w bkicie». «Не гляди на меня с таким упреком (…) в тебе мне приснилась другая, / У которой глаза все в голубизне» (перевел Jan Brzechwa // Jesienin, 1967, s. 221).

При этом существительное bkit может быть передано на русском языке словами лазурь, голубизна, и это существительное – романтического плана.

1.5.5. Отражение в переводе существительных – носителей цветности как сопряженных с цветообозначением глаз. Существительное синь может быть употреблено не как цветообозначение глаз, но в определенной корреляции с таковым. На такое специфическое употребление обращено внимание в книге Е.А. Самоделовой «Антропологическая поэтика С.А. Есенина»: «Есенин наделил глаза уникальной способностью впитывать метафизическую пищу подобно рту» (Самоделова, 2006, с. 405). Это относится, в частности, к выражению «только синь сосет глаза», приведенному ниже: «Гей ты.

Русь моя родная, / Хаты – в ризах образа… / Не видать конца и края – / Только синь сосет глаза» (Есенин, 1975, с. 29).

Польский поэт-переводчик формирует образность стихотворения с помощью существительного sino, цветовой интенсионал которого, исходя из его толкований и словарных эквивалентов, может быть представлен как «синева / сизость»: «Eje Rusi, mia ziemio, / Chaty – z ikon wieci w ryzach… / Nie ma koca twym przestrzeniom, / Tylko sino oczy wsysa…» (перевел Tadeusz Nowak // Jesienin, 1967, s. 22). «Гей же, Русь, милая земля, / Хаты – с икон светит в ризах…/ Нет конца твоим пространствам, / Только синесть/сизость засасывает глаза…».

Отметим, что существительное sino не обладает способностью вызывать эстетические чувства, как это присуще существительному синь, и в этом состоят переводческие потери.

1.6. Перевод лексем абстрактного слоя лексики, обозначенных терминами синего / голубого цвета 1.6.1. Стилистика цветоопределений абстрактных лексем.

Среди таких абстрактных сущностей, например, лексема счастье в стихотворении «Вечером синим, вечером лунным» (которое уже анализировалось в другом разделе и ином ракурсе): «Вечером синим, вечером лунным / Был я когда-то красивым и юным (…) Сердце остыло, и выцвели очи…/ Синее счастье! Лунные ночи!»

(Есенин, 1975, с. 231).

В польском переводе Юзефа Вачкува для цветовой характеристики счастья используется поэтизированный термин цвета bkitny. Такой же термин цвета служит для цветообозначения ночи (в польском тексте выступает лексема noc «ночь» с таким же поэтизированным определением):

«W nocy bkitnej, w gwiadzistej nocy / Byem przed laty mody, kwitncy. (…) Serce ostygo, oczy przekwity. / Nocy gwiadzista! Szczcie bkitne!» (перевел Jzef Waczkw // Jesienin, 1967, s. 204).

Термин цвета bkitny не является стилистически нейтральным. Он употребляется в данном случае как характеристика такой абстрактной (но желанной всеми) сущности, как счастье.

Термин синего цвета из эпитета в русском языке преобразуется в польском языке в поэтическую метафору – благодаря употреблению поэтизированного термина цвета bkitny.

1.6.2. Перевод цветолексики, относящейся к понятиям вербальности (слово о слове). В стихотворении Есенина, посвященном его сестре Шуре, «Я красивых таких не видел (…) Ты – мое васильковое слово…» (Есенин, 1975, с. 225) метафора васильковое слово переводится польским поэтом-переводчиком дословно – sowo chabrowe. Польский перевод Богдана Остроменцкого представляет собой полную структурно-семантическую аналогию есенинских стихов: «Tak piknych jak ty nie widziaem. (...) Ty moje sowo chabrowe…» (перевел Bogdan Ostromcki // Jesienin, 1967, s. 194).

1.6.3. Цветовые метафоры, служащие отражению внутреннего мира героев поэтических произведений. На примере этих стилистических колорофигур видно, что не все цветовые метафоры относятся к переводимому в переводе. Ряд из них, напротив, наглядно демонстрирует лакунарность системы цветообозначений (цветовой картины мира) того или иного из сопоставляемых языков. Так, возможно, стихотворение «Заметался пожар голубой…»

не нашло своего переводчика из-за того, что его первые же строки, говорящие о состоянии влюбленности поэта, оказались практически непереводимыми на польский язык, в котором, по всей вероятности, пожар не может получить цветового определения на основе термина синего / голубого цвета.

В то же время ряд цветовых метафор «поддается» переводческим трансформациям. Возьмем в качестве примера перевод первых четырех строк стихотворения Есенина «Отвори мне, страж заоблачный…»: «Отвори мне, страж заоблачный, / Голубые двери дня. / Белый ангел этой полночью / Моего увел коня» (Есенин, 1975, с. 82).

То, что по-русски день голубой – в русскоязычном ареале никого не удивляет. То, что у него голубые двери, – тоже звучит вполне естественно и не вызывает эффекта отторжения.

Польский перевод Владислава Броневского в стилистическом плане размещается на несколько более высокой стилистической планке: «Otwrzcie mi, stre anieli, / Bkitne podwoje dni! / O pnocy anio w bieli / Z moim wiernym koniem znik» (перевел Wadysaw Broniewski // Jesienin, 1967, s. 82). «Откройте мне, стражи ангельские, / Голубые подвои дней! / В полночь ангел в белом / С моим верным конем исчез».

Более возвышенный характер польского текста формируется в значительной мере за счет употребления книжного слова podwoje «двустворчатая дверь; ворота» (БПРС, т. 2, с. 81). Большая торжественность достигается в том числе за счет значительно большей «политкорректности» польского текста, в котором выступает «менее адресное» множественное число – stre «стражи»; возможно, благодаря преобразованиям в стилистике текста становится возможным несвойственное польскому языку цветообозначение дверей дня как голубых.

1.7. Закономерности перевода цветовых слов, обозначающих водные пространства Синий / голубой цвет водных пространств в русском языке польскими поэтами-переводчиками передается регулярно с помощью терминов синего / голубого цвета, хотя в польском языке цвет водоемов, волны, струи и т.п. значительно чаще бывает зеленым.

1.7.1. Перевод цвета водоемов. Обратимся к стихотворению «Отговорила роща золотая…»: «Отговорила роща золотая / Березовым, веселым языком, / И журавли, печально пролетая, / Уж не жалеют больше ни о ком. (…) / С широким месяцем над голубым прудом» (Есенин, 1975, с. 195–196).

В польском переводе пруд (водоем со стоячей водой) превращается в поток (struga) и наделяется поэтизированным термином интенсивно синего / голубого цвета bkitny: «Rozgawdzia si gstwina zota / Brzozowoszumnym, wesoym jzykiem; / urawie, wac si w smutnych przelotach, / Ju nam dalekie, nie tskni po nikim. (…) / Z ksiycem wielkim nad bkitn strug» (перевел Tadeusz Mongird // Jesienin, 1967, s. 133). «Разговорилась золотая чаща / Березовошумным, веселым языком; / Журавли, парящие в грустных перелетах, / Уже для нас далеки, ни по кому не тоскуют. (…) / С большим месяцем над голубым потоком».

1.7.2. Причастные способы отражения в переводе цветовой субстанции. Причастный способ отражения цветовой субстанции естественен как для русского, так и для польского языков. Ср. оригинал и перевод: «О край дождей и непогоды, (…) / Бреду и чую яровое / По голубеющей воде» (Есенин, 1975, с. 52).

Впечатляющая цветовая картина, созданная Есениным, в полной мере отражается и в переводе Виктора Ворошильского – здесь причастие образовано от поэтизированного термина цвета bkit «яркий голубой / синий»: «O, kraju szarych mgie i soty (…) / Brn i przeczuwam jarowizn, / Z bkitniejcych wr brzegw» (перевел Wiktor Woroszylski // Jesienin, 1967, s. 54). «О край серых туманов и слякоти, (…) / Бреду и чувствую яровое / Ворожу с голубеющих берегов».

цветообозначения звуковой субстанции В тех случаях, когда в русском оригинале синим / голубым цветом поэтами окрашиваются те сущности, которые в польском языке таким цветом никогда не наделяются, даже окказионально, поэты ищут другой выход из положения.

1.8.1. Перевод звукоцветовой метафорики на основе цветоопределения артефакта. В стихотворении Сергея Есенина «Осень» термин синего цвета используется для создания сложного образа осени, а конкретно – для характеристики издаваемого ею звука – лязга. Ср.: «Тихо в чаще можжевеля по обрыву / Осень – рыжая кобыла – чешет гриву. // Над речным покровом берегов / Слышен синий лязг её подков» (Есенин, 1975, с. 50).

В польском переводе для передачи слов слышен синий лязг ее подков (осени) поэт-переводчик Леопольд Левин употребляет термин цвета granatowy «темно-синий», который осмысливается в переводе как пограничный (между цветом и звуком), так как кроме цветовых ассоциаций вызывает по созвучию еще и ассоциации с гранатой (так как granatny значит «гранатовый»). Ср.: «Cicho po urwisku jaowcem schodzia / Czeszc grzyw jesie – rudawa kobya, / Ponad brzegi rzeki skbione poszycie / Rozbrzmiewa jej podkw granatowe bicie» (перевел Leopold Lewin // Jesienin, 1967, s. 52).

«Тихо по обрыву по можжевельнику сходила, чеша гриву осень – рыжеватая кобыла, по берегам реки по взлохмаченному подлеску звучит ее подков темно-сине-гранатное битьё».

1.8.2. Перевод звукоцветовой метафорики на основе цветоопределения природного звука. Рассмотрим еще одно есенинское стихотворение, в котором цветовое определение голубой получает звук, издаваемый сиренью, – шелест. Ср.: «Может, поздно, может, слишком рано (…) / На душе холодное кипенье / И сирени шелест голубой» (Есенин, 1975, с. 239).

Польский поэт-переводчик Зыгмунт Брауде, по-видимому, ощутил потенциальный диссонанс в восприятии польским читателем шелеста сирени как голубого и произвел в тексте цветовые трансформации. Ср.: «Czym za stary na to, czy za mody (...) / W sercu chocia kipi – aru nie ma, / Tylko kwiatw bzu liliowy szelest» (перевел Zygmunt Braude // Jesienin, 1967, s. 223–224). «То ли я слишком стар, то ли слишком молод (…) / В сердце хоть кипит – жару нет, / Только цветов сирени лиловый шелест».

Таким образом, шелест из голубого в тексте оригинала в трансляте превращается в лиловый. Из текста транслята в этом же стихотворении у Зыгмунта Брауде, кстати, исчезает и термин синего цвета в строке «Чтить метель за синий цветень мая», ср. Uczci zamie za kwitnienie maja – букв. «Чтить метель за цветение мая».

Видимо, переводчик ощущает эвентуальную чуждость и неадекватность в польском тексте буквального перевода указанного словосочетания c цветовым определением.

2. Особенности перевода цветообозначений – слагаемых В этом разделе особенности лингвоцветового перевода прослеживаются на примере переводов на русский язык стихотворений польского поэта Галчинского. Среди обозначений зеленого цвета – прежде всего абстрактное обозначение зеленый – польс. zielony, которое и составляет концепт зеленого цвета. Концепт зеленого цвета является этномаркированным в польской лингвоцветовой картине мира, а зеленый цвет представляет собой польский этноцвет.

Пристрастие польских литераторов к термину зеленого цвета отмечалось нами неоднократно (см., напр., Kulpina, 1999;

Kulpina, 2001, s. 439–443). Эти «зелености» в связи со своей необычностью и даже экзотичностью для носителя русского языка способны вызвать исследовательский интерес, во всяком случае, просто не могут не обратить на себя внимание. Так, например, обширное Предисловие к сборнику переводов стихотворений «Константы Ильдефонс Галчинский. Стихи» (Галчинский, 1967) пера Давида Самойлова начинается со строк: «Галчинский писал зелеными чернилами, называл себя в стихах зеленым Константы, придумал театрик под названием “Зеленый гусь”. Была ли в этом идея, пристрастие или игра?» (Галчинский, 1967, с. 3). И далее: «Всякий поэт загадочен. (…) В Галчинском загадочность облака. Нельзя предвидеть, какие очертания примет его стих» (там же).

Галчинский – один из любимейших польских поэтов. При жизни он не успел «дойти до каждого», стать всеобщим любимцем.

Это произошло лишь после его кончины. В том же Предисловии Давида Самойлова читаем: «У него были поклонники в среде молодых литераторов 20-х – начала 30-х годов. Но подлинного признания не было. Новое слово было услышано, когда Галчинского не стало. Через несколько лет после смерти он стал любовью Польши» (Самойлов, 1967, с. 4). Так ли уж Галчинский непредсказуем, загадочен, как об этом пишет Давид Самойлов? Ответить подробнее на вопрос Д. Самойлова, связанный с пристрастиями К.И. Галчинского к зеленому цвету, «Была ли в этом идея, пристрастие или игра?», хотелось бы с помощью переводов стихотворений Галчинского на русский язык, в том числе и переводов автора упомянутого Предисловия.

Однако частично ответ-гипотеза напрашивается сразу. Это была идея, возможно, неосознанная – отразить в стихотворных формах любимый цвет польского этноса, польский этноцвет – зеленый. Это же было пристрастием, приобщавшим его к самым широким массам поляков, делавшим его своим среди своих. И это была игра – стремление обыграть этноцвет в стихотворных формах и таким путем – то в шутку, то всерьез – завязать со своими соотечественниками сердечный контакт. В качестве «доказательной базы» приведем строки из стихотворения «О нашем хозяйстве», на которое ссылается автор Предисловия к сборнику переводов стихов Галчинского:

«O, zielony Konstanty, o, srebrna Natalio! / Caa wasza wieczerza dzbanuszek z konwali; (...) a wycie przejedli i fanty – o, Natalio zielona, o, srebrny Konstanty!» (Gaczyski, 1997, s. 72). «Зеленый мой Константы, серебряная Наталья! / Наверно, весь ваш ужин – лишь ландыши в бокале. (…) а вы проели фанты, / Зеленая Наталья, серебряный Константы» (перевел Владимир Корнилов // Галчинский, 1997, с. 58).

Почему и сам Галчинский, и его жена Наталья в этом стихотворении такие зеленые? Это потому, что польскому читателю приятно представлять их себе в таком цвете, который украшает героев стихотворения, делает их облик милым, свойским и романтичным.

2.1. Перевод и контекст терминов цвета в стихотворениях К.И. Галчинского 2.1.1. Проблемы перевода терминов зеленого цвета как отражающих такое явление природы, как ночь. Такое явление, как ночь, многократно и в разные периоды творческой жизни поэта становилось эстетическим средоточием его стихотворных произведений. Поэт писал, что «из всех женщин мира красивее всего ночь»

(Kronika olsztyska // Gaczyski, 1997, s. 232). В связи со столь сильным эмоционально-эстетическим чувством, которое поэт ощущал к этому явлению природы, произведения на тему ночи были взяты нами за основу анализа этнозначимой картины цвета, так как они могут послужить наглядной базой для выявления различий между русской и польской цветовыми картинами мира.

В представленной ниже серии стихотворений К.И. Галчинского, посвященных ночи (красивой, романтической), ночь регулярно предстает с элементами зеленого цвета. Термин зеленого цвета или называется непосредственно, или (нередко) сигнализируется через посредство употребления таких лексем, как las ‘лес’, br ‘бор’, dbrowa ‘дубрава’, pagrki ‘холмы’, или же выражается словами szmaragd ‘изумруд’, szmaragdowy ‘изумрудный’. Характерно, что русские поэты-переводчики с исключительной точностью передают образный строй стихотворного произведения и, соответственно, цветовые реляции польского языка. Но при этом совершенно очевидно, что, несмотря на эту добросовестность, семантические потери весьма велики, так как текст транслята не вызывает запланированного автором оригинала эффекта в полной мере, но приобретает иные смыслы и иные эффекты. Ночь предстает перед российским читателем как более экзотизированная, чем в польском языке, и менее близкая. Употребление термина зеленого цвета делает образ ночи теплым и родным для поляка, но не для россиянина. Ведь в русском языке нам нравятся и вызывают романтические чувства синие ночи и синие вечера. На протяжении хронологически весьма длительного периода образ вечера и ночи (ночного мрака, сумрака) в русском языке остается синим, голубым (или лазурным, ср. у Тютчева «сквозь лазурный сумрак ночи»

(Тютчев, 2003, с. 30), в любом случае, такой романтический образ формируется в пределах концепта синего / голубого цвета.

2.1.1.1. Сохранение в переводе зелено-изумрудного образа ночи. Рассмотрим фрагмент стихотворения «Аннинские ночи»

(Aniskie noce), в котором наглядно проступают цветовые образы ночи, какими их видит и наделяет поэт: «...I wielkim, bezkresnym wachlarzem / Wachluje nas chopiec nieduy, / Szmaragdy w uszach ma, / On jest Murzyn, / A my nazywamy go Noc» (Gaczyski, 1997, s. 118). «…И большим, беспредельным веером / Обмахивает нас небольшой мальчик, / Изумруды у него в ушах, Он негр, / А мы называем его Ночью».

В переводе Иосифа Бродского сохранен цветовой маркер зеленого цвета (из изумрудов в ушах в польском тексте он трансформируется в словосочетание «с серьгою в ухе изумрудной»). Ср.:

«И опахалом безграничным, / украшенным узором птичьим, / узором, отлетевшим прочь, / нам Арапчонок машет чудный / с серьгою в ухе изумрудной… / И это – Ночь» (перевел Иосиф Бродский // Галчинский, 1967, с. 70–71).

Ночи у Галчинского постоянно сопутствует зеленый цвет – через употребление терминов зеленого цвета, а также косвенно, в разных вариациях – упоминание о его носителях – изумруде, цветочной клумбе, боре, дубраве… 2.1.1.2. Переводческие замены носителей цветности и их контекстного окружения. В стихотворении «Родственник Ганимеда» из цикла «Noctes Aninenses» «Ночи в Анине» ночь видится художественному субъекту стихотворения следующим образом: в темноте проступают боры, дубравы, пригорки, а в заключительной строфе употреблен термин зеленого цвета zielony (который в польском тексте служит определением калитки, а в переводе – определением квадрата форточки, и, возможно, такая замена сделана чисто по созвучию (так как польское furtka «калитка» и русское фортка «форточка» – фонетически созвучные слова). В польском тексте:

«...Gr suny chmury, wolno, jak w za woem, / zasi w blasku stawa br za borem (...) / ujrzaem dbrowy dla krlewskich polowa, / i drogi dla zakochanych; / (...) Potem wierszcz si odezwa, potem drugi i trzeci / I zagray wierszczami pagrki. / I przyszed kot Salomon, i oczami owieci / klamk zielonej furtki» (Gaczyski, 1997, s. 126–127).

«Верхом шли тучи, медленно, как вол за волом, / а в блеске становились за бором бор (…) я увидел дубравы для королевской охоты / и дороги для влюбленных; (…) / Потом заговорил сверчок, потом второй и третий, / И заиграли сверчками холмы, / И пришел кот Соломон, и глазами осветил / ручку зеленой калитки».

В поэтическом переводе: «…Вверху тянулись тучи, как будто вол за волом, / а там вставали в блеске бор за бором (…) я увидал дубравы для гонов королевских, дороги для влюбленных. (…) Застрекотал кузнечик, другой – шумнул и замер, Потом застрекотали все пригорки. Кот Соломон явился и осветил глазами квадрат зеленой фортки» (перевел Давид Самойлов) (Галчинский, 1967, c. 72–75).

Обратим внимание на переводческие замены: вместо ручки зеленой калитки – квадрат зеленой фортки (термин зеленого цвета сохранен). Изменения коснулись и контекстного фона терминов цвета: вместо дорогого сердцу поляка сверчка – кузнечики – существа, вызывающие симпатию у россиян.

2.1.1.3. Устранение в переводе элементов чуждого, содержащихся в знаковых сигналах зеленого цвета. В стихотворении «Песня об июньской ночи. Увертюра» (Pie o nocy czerwcowej.

Uwertura) зеленый цвет сигнализируют изумруды: «Przy kadym tanecznym obrocie / szmaragdami byszcz koki w pocie...» «когда [ночь] делает оборот в танце, / изумрудами блестят колышки в заборе» (Gaczyski, 1997, s. 128). Ср. стихотворный текст Давида Самойлова: «И при каждом ее повороте / освещаются колья в заплоте» (перевел Давид Самойлов // Галчинский, 1967, с. 76).

Итак, в переводе исчезает зеленый цвет, репрезентируемый его типичным носителем, изумрудом. Цветовые реляции оригинала разрушаются, в то же время в трансляте исчезает элемент чуждого, ведь изумруд, изумрудный цвет не являются в русском языке релевантной частью картины ночи, а потому и не приводят к нарушениям в цветовой картине русского языка.

В стихотворении цикла «Ночь поет» (Noc piewa) зеленый цвет в виде изумруда появляется у Галчинского в последней строфе: «Ja jestem noc czerwcowa, / jaminowa krlowa, …/ znaki moje s szmaragd i rubin, / a pie moja silniejsza ni gd» (Gaczyski, 1997, s. 128). «Я – июньская ночь, / жасминная королева, / знаки мои изумруд и рубин, / а песня моя сильнее, чем голод». В русском переводе исчезают и изумруды, и рубины. По-видимому, потому, что в ночной картине носителя русского языка такие признаки ночи категорически отсутствуют. И таким образом, последняя строфа имеет следующий поэтический облик: «Июньская, недлинная, / царевна я жасминная, / а песнь моя сильнее, / чем голод и беда» (перевел Давид Самойлов) (Галчинский, 1967, с. 77). В художественном переводе опускается и предложение «мои знаки изумруд и рубин», и таким образом, из него исчезают цветовые лексемы зеленого и красного цвета. Возможно, поэт-переводчик не считает их особо значимыми для передачи. И действительно, с точки зрения лингвоцветовой картины мира носителя русского языка изумруд и рубин не являются признаками ночи. Однако в цветовой картине мира К.И. Галчинского упоминание об изумруде на фоне ночи служит формированию этно- и эстетически значимого комплексного образа.

2.1.1.4. Приуменьшение в переводе масштабности инокультурных знаков для снятия эффекта чуждости. В стихотворении этого же цикла «Ночь танцует» (Noc taczy) в формировании яркого образа ночи также участвует термин цвета szmaragdowy «изумрудный»:

«...taczya noc wok klombu (...) szmaragdowe toczyy koliska raz w raz w gr rzucane ramiona (…) / a si sta brzkajcym szmaragdem / stop nocy trcony ogrd...» (Gaczyski, 1997, s. 129) «…танцевала ночь вокруг клумбы (…) изумрудные кольца (букв. кружищи) выписывали руки, которые раз за разом взмывали вверх (…) / пока не стал звякающим изумрудом / стопою ночи задетый сад».

В переводе данного стихотворения поэтом Давидом Самойловым образ «ночи с изумрудами» сохраняется: «…ночь плясала у клумбы (…) руки вспархивали одновременно, / изумрудные вскинув колечки (…) так что звонким стал изумрудом / сад от этого танца ночного» (перевел Давид Самойлов) (Галчинский, 1967, с. 77). Однако образ ночи с изумрудными колечками не имеет того широкого охвата, как в польском тексте, где руки выписывают изумрудные кружищи (szmaragdowe koliska). За счет приуменьшения масштабности образа сужается и сфера чуждости зеленого облика ночи.

2.1.1.5. Отражение в переводе цветовых признаков месяца.

Еще в одном стихотворении цикла «Ночь умирает» (Noc umiera) зеленый цвет распространяется и на месяц / луну: «Ju si ksiyc zaspia i mtnia, / lecz zielone jeszcze mia oczy i due» (Gaczyski, 1997, s. 130) «Уже месяц насупился и помутнел, но глаза у него были еще большие и зеленые». В стихотворном переводе Д. Самойлова этот образ сохранен: «Уже месяц мутнел и гинул, / но глядел зеленым оком не потухшим…» (перевел Давид Самойлов) (Галчинский, 1967, c. 78).

Отметим, что и в переводе данного стихотворения зеленая атрибутика месяца подвергается трансформации в сторону ее сглаживания, приуменьшения шкалы охвата: большие и зеленые глаза превращаются в одно зеленое не потухшее око. И в таких трансформациях нет ничего странного, если учесть, что в русском языке (в частности, у Есенина) экзистенция месяца протекает в совсем другом цветовом пространстве: «За темной прядью перелесиц, / В неколебимой синеве, / Ягненочек кудрявый – месяц / Гуляет в голубой траве» (Есенин, 1975, с. 47). А о константности синевы как «жизненной среды» месяца (о том, что так будет всегда) говорит ее определение неколебимая.

Польский поэт-переводчик Леопольд Левин, со всей очевидностью ощущая мощную эстетику синего / голубого термина цвета в русском оригинале вместе с сопутствующим ей контекстным фоном, идет по пути поэтизации переводимого текста и тем самым его дополнительной метафоризации: «Za ciemnym pasem lenych wzniesie / W znieruchomiaym lazurze / Kdzierzawe jagnitko – miesic / W bkitnej trawie si nurza» (перевел Leopold Lewin) (Jesienin, 1967, s. 46). «За темной грядой лесных возвышенностей / В неподвижной лазури / Кудрявый ягненочек – месяц / В синей / голубой траве ныряет».

Синева преобразуется в лазурь, а трава получает цветовое определение с помощью поэтизированного термина цвета bkitny «интенсивный голубой / синий».

2.1.1.6. Аккумуляция цветовой иносемантики. Голубой / синий образ ночи у Галчинского, возможно, представляет собой эвентуальную сферу наложения этноцветовых стереотипов. Так, ночь у Галчинского может встретиться и в поэтическом голубосинем облике, обозначенном поэтически маркированным цветообозначением bkitny «голубой / синий»: «Pokochaem ciebie w noc bkitn…»

(Gaczyski, 1997, s. 145). «Я полюбил тебя в синюю / голубую ночь». Но поскольку жена у Галчинского была русской по происхождению (что поэт часто подчеркивал), а Галчинский, судя по его стихам, знал и понимал стереотипы русского языкового сознания (что проявилось в первую очередь в его стихотворении «Романс», посвященном русскому романсу, насыщенном терминами синего / голубого цвета в сопряженности с русским этнозначимым символом – березой) (см. об этом стихотворении подробнее (Кульпина, 2001), то, может, поэтому знакомство со своей женой он описывает с помощью поэтизированного термина bkitny «интенсивный синий / голубой»; возможно, именно такой, а не иной образ ночи был навеян стереотипами русского языкового сознания.

2.1.1.7. Привнесение этноцветовых стереотипов в язык перевода. Интересно, что в стихотворении «Польские звезды» (Polskie gwiazdy) в описание ночи у Галчинского поэт-переводчик Я. Белинский привнес синий цвет, которого исходно в стихотворении Галчинского не имелось: «Gwiazdy rzeky: – Spjrz, jak skrzy si / ta noc, wic bdzie dzisiaj / pie o tej nocy jasnej, / ktra ma sukni modn, a urod i mdro / z ziemi czerpie; // nad ni srebrne oboki, / przed ni zielonooki / taczy sierpie» (Gaczyski, 1997, s. 215). «Звезды сказали: – Посмотри, как искрится / эта ночь, поэтому будет сегодня / песня об этой ночи ясной, // у которой модное платье, / а красоту и мудрость / она черпает у земли, // над ней серебряные облака, / а перед ней зеленоглазый / танцует август».

Ср. русский стихотворный текст: «Сказали звезды: этой ночи лучше / мы не знавали, так она ясна, / над ней плывут серебряные тучи, и в синем одеянии она, / а искристый и полный мысли взор / ей подарил родных полей простор, / и пляшет для нее зеленоглазый август…» (перевел Я. Белинский) (Галчинский, 1967, с. 146–147).

Цветовым добавлением переводчика явилось синее одеяние ночи. Вводя образ синей ночи, естественный для русского языка, поэт-переводчик Я. Белинский вместе с тем переносит в текст перевода словосочетание зеленоглазый август, соответствующее польским цветовым стереотипам.

2.1.1.8. Отражение в переводе цветовых образов звезд как атрибутов ночи. Цветовой облик звезд органично вписывается в образ зеленой ночи (не синей), который явно доминирует в творчестве Галчинского. Так, в стихотворении «Просьба о счастливых островах»

(Proba o wyspy szczliwe. Gaczyski, 1997, s. 26) есть строки: «A ty mnie na wyspy szczliwe zawie (...) Rozmowy gwiazd na gaziach pozwl mi sysze zielonych...». «А ты увези меня лучше на счастливые острова (…) дай мне услышать звезд разговоры на ветках зеленых…»

(перевел Давид Самойлов // Галчинский, 1967, с. 37–38).

В приведенном выше стихотворении в образе ночи проступает зеленый цвет, традиционный для обрисовки этого явления природы в польском языке: ведь звезды в этом стихотворении ведут свои разговоры, расположившись на зеленых ветках.

Очевидно, что для русского языкового сознания наиболее характерно цветообозначение вечера и ночи как синих – и звезд тоже синих. Ср. у Есенина в стихотворении «Иорданская голубица»: «Синюю звездочку свечкой я пред тобой засвечу» (Есенин, 1975, с. 96).

Отметим, что словосочетание zielona noc в польском языке имеет особую значимость: ночь перед отъездом с отдыха или после завершения интересной туристической поездки является по обычаю ночью всяческих шуток, когда, к примеру, спящему туристу мажут лицо зубной пастой, в результате чего наутро его забавный вид становится предметом веселых острот. В русскоязычном ареале такого обычая нет, а словосочетания зеленая ночь и зеленый вечер скорее всего (кроме случаев поэтической вольности) не предвещают ничего хорошего. Сравним с зеленым вечером в есенинском стихотворении «Устал я жить в родном краю…», когда таким вот вечером к художественному субъекту стихотворения Есенина в голову приходят дурные мысли: «В зеленый вечер под окном на рукаве своем повешусь» (Есенин, 1975, с. 110–111). На польский язык это стихотворение переведено без опущения термина зеленого цвета w zielony wieczr ksiycowy «зеленым лунным вечером» (перевела Anna Kamieska // Jesienin, 1967, s. 32). Но в польском переводе именно данное цветообозначение способно внести сумятицу в языковое сознание поляка своим контрастным смыслом. Ведь зеленый вечер в польском языке – это хороший, красивый вечер, когда человек дурного не замышляет. Но для русскоязычного сознания нарушений логики нет, ведь в зеленом вечере в русском языке нет ничего хорошего.

Таким образом, анализ терминов цвета, выступающих в русском и польском языках в отношении ночи, показал асимметричность понимания терминов зеленого и синего цветов в языке русской и польской поэтики, их фактическую непереложимость.

Поэты-переводчики, которые ощущают в этих цветовых реляциях межъязыковой диссонанс, применяют для его ликвидации или сглаживания нижеследующие приемы: или опускают чуждый термин цвета в несозвучной ему ситуации художественного произведения, или преобразуют его, или осуществляют его адаптацию, или приуменьшают масштабность его воздействия.

3. Перевод сопряженностей терминов цвета с этностереотипами языкового сознания и другими этнозначимыми понятиями и символами Этноцвет в сопряженности с другими этнозначимыми символами выступает как элемент, с помощью которого поэты рисуют облик родины. Рассмотрим, каким и с помощью каких средств формируется этот облик у Сергея Есенина. В качестве этнозначимого понятия выступает представление о красках Севера как о скромных, неярких, но милых сердцу, родных. Скромны северные небеса (Север, северные небеса – это тоже этнопоэтема русского языкового сознания) из серенького дешевенького ситца, скромный (потому что низкий) и дом с голубыми ставнями… И журавль с его курлыканьем – столь значимая, а может, главная птица в этноязыковом сознании россиянина, тоже скромна – и по своему облику (седые журавли), и по возможностям пропитания на скудной земле.

И видит вокруг эта птица лишь березь – т.е. березняк. А ведь береза, березняк – это также этнозначимые понятия (см. подробнее:

Кульпина, 1995). Вышеназванные элементы и формируют ту грустную нежность русской души, о которой пишет Есенин.

Сравним оба текста (сокращенных) – русский и польский:

Низкий дом с голубыми ставнями, Nie zapomn ci nigdy, chato, Не забыть мне тебя никогда (…) Z niebieskimi okiennicami (…) До сегодня еще мне снится I do dzisiaj ni mi si stale Принакрытые сереньким ситцем Przysonite szarym perkalem Этих северных бедных небес. Tych pnocnych niebios ubogich. (...) Восхищаться уж я не умею Nie potrafi ju wpada w zachwyt И пропасть не хотел бы в глуши, I nie pragnbym przepa w guszy, Но, наверно, навеки имею / Lecz na pewno zachowam na zawsze Нежность грустную русской души. Smutn tkliwo rosyjskiej duszy.

Полюбил я седых журавлей Polubiem siwe urawie С их курлыканьем в тощие дали, I ich krzyk, co si w dali rozlega, Потому что в просторах полей Bo na pl jaowych murawie Они сытных хлебов не видали. Nie widziay chleba sytnego.

Только видели березь да цветь, Mogy tylko na brzoz spoziera Да ракитник кривой и безлистый (…) I na wierzb, bezlistn i krzyw, (…) Как бы я и хотел не любить, Gdybym nawet i usiowa, Все равно не могу научиться, Ju bym ciebie oduczy si nie mg, И под этим дешевеньким ситцем Pod tym lichym perkalem, ziemio, Ты мила мне, родимая выть. (…) Caym sercem ci bd miowa.

(Есенин, 1975, с. 198–199) (Перевел Jzef Waczkw // Jesienin, В приведенном стихотворении дважды появляется образ этнически важной птицы – журавля – птицы неброской, не евшей досыта на скромных российских полях. Крик журавля – это тоже звук этнически важный. Дом с голубыми ставнями не случайно низкий – он низкий, потому что это обычное и скромное жилище.

Голубой цвет ставен – он тоже ненасыщенный (не синий), тоже скромный. Отсюда на польский язык он передается обычным абстрактным (не поэтизированным) термином цвета niebieski «синий / голубой».

Таким образом, употребление этномаркированных цветообозначений синий, голубой подкрепляется другими смыслами, часто тоже этнозначимыми, сопрягается с ними. Польский перевод Юзефа Вачкува адекватен оригиналу и по образно-семантической структуре, и по тональности. В то же время польский поэтпереводчик, чтобы сделать стихотворение Есенина более близким польскому читателю, вводит в него польский этносимвол плакучую иву (wierzba) вместо ракитника, выступающего в исходном тексте.

Такой прием делает текст более созвучным польской литературной традции, польской этносимволике.

В то же время многие элементы текстов, отмеченных этносимволикой, не поддаются переводческим транспозициям и трансформациям. Характерный факт, что польские поэты-переводчики не заинтересовались таким есенинским стихотворением, как «Несказанное, синее, нежное», несмотря на его красивость и нежность.

Возможно, потому, что даже структурно его невозможно передать на польском языке адекватно, так как прилагательное среднего рода не может по-польски выражать какое-либо понятие, стоя особняком, без определяемого им существительного. И уж совсем невозможно передать смыслы, стоящие за романтической триадой, обозначенной в заглавии стихотворения, и ее неизымаемым элементом синее. Что имеется в виду под этим синим? – задастся вопросом читатель, взращенный на почве другой культуры. Трудно будет ему ответить. Ведь мы и сами не знаем, почему нам так дороги эти есенинские строки. И лишь анализ употреблений русского этноцвета в русле романтической традиции проливает свет на особенности нашего интуитивного восприятия.

Интересно также, что русские поэты-переводчики полностью оставили без внимания стихотворение К.И. Галчинского «Вот видишь, опять грядет осень» (Oto widzisz, znowu idzie jesie...). Повествование в этом стихотворении постоянно вращается вокруг зеленого изумрудного перстня жены Галчинского Натальи: «Za e swj szmaragdowy piercie, blask zielony bdzie mio gra»

(Gaczyski, 1997, s. 112) «Одень же свой изумрудный перстень, зеленый блеск будет приятно играть»; «A my wiosn widzimy w szmaragdzie...» «А мы весну видим в изумруде…» (Ibid.). Для русскоязычного читателя изумруд, его зеленый цвет и зеленый блеск малозначимы. Другое дело – для польского читателя, для которого зеленый цвет и термин зеленого цвета необычайно милы и для глаза, и для уха, и поэтому данное стихотворение в польскоязычном ареале так красиво играет теми красками (вернее, той зеленой краской), которыми не могло бы играть в ареале распространения русского языка в связи с их нерелевантностью.

Не было переведено на русский язык и автобиографическое стихотворение «Сон солдата», в котором солдат мечтает о доме:

«Pynie w odzi zielonej... / ach, do domu tak blisko! / chwila jeszcze i schyli si / nad creczki koysk» (Gaczyski, 1997, s. 134). «Он плывет в зеленой лодке / ах, до дома так близко! / еще минута, и он нагнется / над колыбелью дочки». Понятие дома сопряжено у солдата (Галчинского) с зеленой лодкой, что осталось бы в тексте перевода непонятным для российского читателя.

Цветовым преобразованиям нередко сопутствуют и преобразования другой значимой образной символики. Примером может послужить последняя строфа есенинского стихотворения «Не бродить, не мять в кустах багряных…»: «Не бродить, не мять в кустах багряных / Лебеды и не искать следа. / Со снопом волос твоих овсяных / Отоснилась ты мне навсегда» (Есенин, 1975, с. 49–50).

Ср. польский перевод, в котором багряные кусты становятся пурпурными, а лебеда трансформируется в вереск: «Na purpurowych krzakach nie gnie wrzosw / I nie szuka ladw dalekich. / Z ciepym snopem owsianych twych wosw / Ty przenia si w snach mych na wieki» (перевел Leopold Lewin) (Jesienin, 1967, s. 34–35). «На пурпурных кустах не мять вереска / И не искать следов далеких. / С теплым снопом овсяных твоих волос / Ты отоснилась в моих снах на века».

Стремясь сделать близкими польскому читателю выступающие в есенинской поэзии образы, поэт Леопольд Левин трансформирует цветовые образы Есенина в соответствии с польской эстетической традицией (согласно которой пурпурный цвет исключительно красив) и помещает их по соседству с вереском, который является важным польским этносимволом, элементом, формирующим для поляка облик родины – Польши. Вереск выступает для поэта-переводчика заменой лебеды – растения, обладающего определенной значимостью в этноязыковой картине мира Сергея Есенина, «участвующего» во многих ситуациях и обстоятельствах его поэтических произведений, служащего фоном для задушевного разговора с читателем. Заменивший лебеду в польском переводе вереск (wrzos) представляет собой высокозначимую для поляков, этноокрашенную флористическую реалию. Необходимо упомянуть, что вереск, повсеместно цветущий в Польше в осенние месяцы, обладает своим специфическим цветом – ярко-розово-фиолетовым; цвет этого растения послужил в польском языке основой для образования особого термина цвета, который называется wrzosowy – букв. «вересковый» или kolor wrzos – букв. «цвет вереск». Однако в данном стихотворении цвет вереска предстает в несколько обобщенном плане с помощью эстетизированного в польском ареале цветообозначения purpurowy «пурпурный».

Каждый человек, который жил когда-то или живет на этой земле, я думаю, согласится со мной, что среди стереотипов русского языкового сознания – и те птицы, о которых так часто пишет (которых воспевает) в своих стихах Есенин. Это гуси, лебеди (гусилебеди), синицы и, конечно, журавли. В других местах на планете если такие птицы и есть – о них не слагают стихов – там любят совсем других птиц и поют песни тоже совсем о других. А вот польский поэт К.И. Галчинский пишет о том, что любит цапель.

В стихотворении «По случаю странного и неожиданного отъезда поэта Константы», перечисляя то, что поэт (т.е. сам Галчинский) любит, называются цапли (Gaczyski, 1997, s. 12). И симпатия к этим птицам неслучайна. Поляки любят цапель в принципе – почти так, как мы любим журавлей. Журавли – это тоже, кстати, птицы, встречающиеся в Польше и в польской художественной литературе.

Известная басня, которая в русском ареале звучит как «Лиса и журавль», в польском ареале превращается в журавля и цаплю (Brzechwa, 1982, s. 630–632). Однако отношение к этой птице не такое, как в России, где она является ярким поэтизируемым этносимволом, который постоянно сопутствует человеку в России; вспомним хотя бы фильм «Летят журавли» или песню «Настанет день, и в журавлиной стае...». В стихах Есенина журавлям отведено много функций, ряд из них имеет большую этнолингвистическую ценность.

Это, например, функция регулирования хронологии деревенской жизни, как в стихотворении о березке: «Сказал под звон ветвей: / “Прощай, моя голубка, / До новых журавлей”» (Есенин, 1975, с. 82). Журавли и родина связаны неразрывной связью: «Но никто под окрик журавлиный / Не разлюбит отчие поля» (Есенин, 1975, с. 219). Эта связь столь же сильна, как сопряженность образов родины и березы в русском языковом сознании (см. подробнее: Кульпина, 1995).

Очевидно, что проблемы перевода этнозначимых цветообозначений стоит рассматривать в сопряженности и с другими классами этномаркированной лексики.

Аналитическое прочтение стихов Есенина, Тютчева и Галчинского и их переводов позволяет сделать вывод о том, что цветовые маркеры в поэтических текстах относятся ко вторичному, имплицитному слою, к пресуппозитивной части текстов, не всегда осознаваемой носителями данного языка. Смысл терминов цвета с особой рельефностью проявляется в смежных с ними словах и целых сегментах – строфах. Употребление цветообозначений не является произвольным. Оно обусловлено интертекстуально и имеет глубокие корни в этноязыковой картине мира данного народа.

Вслед за Д. Урбанек переводная эквивалентность понимается нами как «особый случай интертекстуальности, в котором источник “цитат без кавычек” прекрасно известен создателю нового текста – перевода» (Urbanek, 2004, s. 135). При этом теория перевода исследует, «с одной стороны, перевод как деятельность по формированию перевода с точки зрения оригинала, а с другой стороны – текст перевода, вступающий в реляции презентации другого текста (оригинала) как результат той же формирующей деятельности» (Ibid, s. 41). И далее: «Двойственность текста перевода и его ориентация на презентацию оригинала в другой языковой и культурной среде рассматриваются как основа выделения перевода из других типов межъязыковой и межкультурной коммуникации» (Ibid, s. 42).

В то же время интертекстуальный характер функционирования системы цветообозначений данного конкретного языка ни в коем случае не означает стагнации в ее развитии. Терминам цвета, естественно, не чужды законы развития лексической системы во времени и пространстве. Ведь «мысль движется в термине, побуждая его к изменению лексических, словообразовательных, морфолого-синтаксических форм, проявляя в них тончайшую нюансировку самоё себя и снабжая термин, в свою очередь, всё новыми когнитивными и эвристическими потенциями» (Татаринов, 2007, с. 18).

Понятие языковой картины мира способствовало адекватному описанию цветообозначений как ее цветовой составляющей.

Появилось также активно используемое в наши дни понятие цветовой картины мира, позволяющее описать многофункциональность терминов цвета в номинативной сфере, в описании мира природы, человеческих чувств, характера и в других сферах (см.

подробнее: Кульпина, 2001). Однако в практику перевода понимание цветовой картины мира конкретного языка / конкретных языков еще не проникло и не нашло пока адекватного отражения.

Тот факт (и теперь уже трюизм), что спектр в разных языках членится по-разному, формируя специфическую для каждого языка цветовую картину мира, естественным путем проецируется и в сферу перевода.

С позиций носителя русского языка может выглядеть странным тот факт, что в других языках синий и голубой могут быть синкретично «слиты» в одном термине цвета; ср. английское blue и польское niebieski, означающие и голубой, и синий. Соответственно, переводчики переводят английский и польский термины голубого / синего цвета «по обстоятельствам», выводя их значимости из контекста, а когда контекст ничего ровным счетом не хочет подсказать – переводчик выбирает цветообозначения по вкусовому признаку – или голубой, или синий, или какое-то другое в пределах концепта синего / голубого цвета – как бог на душу положит, как подскажет воображение.

Существующая практика перевода показывает стремление поэтов передать цветовой облик описываемых явлений. Переводчики внимательно относятся к цветовым символам текста оригинала, как правило, они не опускают их в тексте транслята. В рамках сложившейся практики перевода терминов цвета бывает и так, что цветовые стереотипы переносятся из польского оригинала в текст русского перевода и vice versa практически буквально, вне зависимости от того, что цветовые приоритеты и стереотипы польского и русского языков разные. Это в известной степени отражается на адекватности переводов.

В переводе терминов цвета нередки упрощения и обобщения (рдяный – czerwony «красный»), и опущения, особенно в поэзии (когда такие действия переводчика всегда могут быть оправданы соображениями рифмы и ритма).

Отсутствие у переводчиков в процессе перевода чутья к стереотипам этноязыкового сознания (разумеется, непреднамеренное) объясняется незнанием этих стереотипов, их восприятием на чисто интуитивном уровне, без глубокого анализа и осмысления, а отсюда – и без осознания силы их воздействия. При этом тем не менее отмечается тенденция как к устранению элементов чуждости или сглаживанию нежелательного эффекта иносемантики, который мог бы проявиться в тексте транслята, так и к включению в текст транслята экзотизирующих его цветовых элементов. Отметим, что в ряде случаев буквальный перенос цветовых стереотипов из русского текста в польский текст и наоборот может привносить определенную сумятицу в языковое сознание носителей русского и польского языков, имеющих дело с такого рода переводами. Чтобы учитывать цветовые стереотипы, нужно их знать и осознавать их значимость для формирования в переводе этноязыковой картины мира оригинала. Современные в полном смысле слова исследования цвета в основной своей массе пришлись на последние десятилетия XX в.

Проблема этнически значимых цветообозначений является новой проблемой. Освещению этой проблематики нами было уделено немало внимания в «Лингвистике цвета» (Кульпина, 2001).

Цветовые этноприоритеты в той или иной мере начинают осознаваться носителями языка в онтологическом срезе. Интерьер польского сейма выполнен (и это вполне наглядно демонстрируют телепередачи из Польши) в двух цветах зеленой гаммы – потемнее и посветлее. Отметим также, что для польских новостроек характерны вставки зеленого цвета. Ярким васильковым цветом на весь мир сияют сиденья в Большом Кремлевском дворце. Заставки второго телеканала «Россия» выполнены в синей гамме. Таких примеров можно привести очень много.

Цветовые вкрапления являются важным элементом, формирующим структурно-смысловое единство поэтического произведения, а порой и предопределяющим фактором. Они могут выступать как такие показатели текста, которые служат его романтизации, аксиологизации и эстетизации.

Изучение функционирования цветообозначений в пространстве художественного произведения с точки зрения устройства цветовых концептов в польском и русском языках позволяет пролить дополнительный свет на проблемы перевода. Так, например, сопоставительный анализ, предпринятый на базе переводных произведений, наглядно демонстрирует градационные реляции, существующие в пределах концепта niebieski «голубой / синий» в современном польском языке, стилистическую значимость составляющих его цветообозначений. В то же время переводные произведения демонстрируют, что и польские переводчики ощущают стилистическую маркированность русских терминов цвета – голубого и особенно синего в пределах художественного поля / пространства конкретного произведения и ведут поиск адекватных средств выражения, большей частью не привлекая стилистически нейтрального прилагательного niebieski «голубой / синий», но делая выбор из ряда стилистически отмеченных цветообозначений – таких, как bkitny – поэт. «голубой, синий», modry – поэт. «синий», или из тех цветообозначений, которые закреплены за определенной денотативной сферой и составляют устойчивые комплексы с существительными, обозначающими определенные типы объектов (например, цветообозначение siny закреплено за сферой природных явлений).

Материал переводов наглядно показывает, что существование цветовых этноприоритетов в языковом сознании носителей русского и польского языков – это реальность, что приоритеты эти у носителей каждого из вышеназванных языков – разные, а стараются ли переводчики увязать эти различия, а если пытаются – то с помощью каких приемов и как у них это получается, как переводчики увязывают различия в этноцветовых картинах мира – об этом как раз и написана эта статья.

Тексты переводов, сопоставленные с текстами оригиналов, являются тем диагностическим контекстом, который помогает выявить этноцвет данного языкового сообщества, осознать сферу его распространения, его глубокую метафоричность, глубокую связь с духовной жизнью данного этноса.

Цветообозначения являются для поэтов одним из средств формирования облика Родины, одним из инструментов формирования родной для читателя картины мира, и таким образом, они являются «пропуском» к сердцу читателя. Причем эти процессы, как правило, неосознаваемы как читателем, так и пишущим для него литератором. В этом загадка этноцвета и его великая мощь.

Если бы мы взяли за основу анализа оригиналы и их переводы других поэтов, другой группы поэтов, все равно результат переработки «словесной руды» переводчиками был бы таким же. Потому что и поэт, и его переводчик всегда остаются под влиянием своей этноязыковой традиции, своего этноцвета, своих этнозначимых символов.

Анализ наложения этих традиций нередко дает результаты, имеющие как теоретическую, так и практическую значимость. Цветовые представления неизбежно проникают в текст перевода, в котором экзотизация текста через употребление чуждых цветовых символов может сниматься, в частности, через употребление символов, имеющих особую значимость для языка перевода (например, вереск и плакучая ива для польского языкового ареала).

Знание этностилистических значимостей и денотативной закрепленности терминов цвета помогает адекватному декодированию текста переводчиком. Из этого следует вывод, что цветовые этнолингвоприоритеты и предпочтения должны быть предметом обсуждения.

Переводческий афоризм гласит, что, чтобы перевести текст, надо его понять. О переводах поэзии, думается, можно сказать следующее: чтобы перевести стихотворение – надо его полюбить.

Иначе ничего не получится: не подберутся единственно нужные слова, и не заиграет цвет. Пусть этот цвет и не совсем такой, как в оригинале, – ведь спектр даже в таких родственных языках, как русский и польский, членится по-разному. Но главное – что с помощью этого, а не иного термина цвета иноязычный лирический герой, его прекрасное ego – будут выражены на языке перевода.

И эта максима в полной мере относится к польским переводчикам нашей отечественной поэзии – давнишним и нынешним.

Именно любовь к поэзии, к стихотворениям любимых поэтов позволяет поэтам-переводчикам находить адекватные средства выражения, в том числе и вести поиск адекватных средств выражения этноцвета и отыскивать их в груде цветовых маркеров. Именно любовь является движущей силой перевода поэзии, но хорошо, когда она опирается на знание этнолингвоцветовых приоритетов данного этноязыкового сообщества.

Базанов В. Г. Поэзия Сергея Есенина // Есенин С. Стихотворения и поэмы / Вступ.

статья В.Г. Базанова. – М., 1975. – С. 3–19.

Галчинский К.И. Стихи / Пер. с польского. – М., 1967. – 263 с.

Есенин С. Стихотворения и поэмы. – М., 1975. – 216 с.

Кульпина В.Г. «Белая береза, я люблю тебя» (Любимые деревья славянских народов) // Русский филологический вестник. – М., 1995. – Т. 80, № 1. – С. 87–93.

Кульпина В.Г. Лингвистика цвета. Термины цвета в польском и русском языках. – М., 2001. – 470 с.

Кульпина В.Г. Система цветообозначений русского языка в историческом освещении // Система цветообозначений в индоевропейских языках: Системный и исторический анализ / Отв. ред. Василевич А.П. – М., 2007. – С. 126–184.

Самоделова Е.А. Антропологическая поэтика С.А. Есенина: Авторский жизнетекст на перекрестке культурных традиций. – М., 2006. – 920 с.

Самойлов Д. Константы Ильдефонс Галчинский // Галчинский К.И. Стихи. – М., 1967. – С. 3–24.

Татаринов В.А. Методология научного перевода: К основаниям теории конвертации. – М., 2007. – 384 с.

Fedecki Z. [Sowo wstpne] // Jesienin. Poezje / Wybra i sowem wstpnym opatrzy Ziemowit Fedecki. – 2 Wyd. – Warszawa, 1967. – S. 5–7.

Fedecki Z. Jesienin. Poezje / Wybra i sowem wstpnym opatrzy Ziemowit Fedecki. – 2-e wyd. – Warszawa, 1967. – 275 s.

Kulpina W. Nazwy barw oczu jako fenomen lingwokulturowy // Przegld Rusycystyczny. – Rocz. 22 (1999), zesz. 3/4 (87/88). – Katowice, 1999. – S. 78–93.

Kulpina W. Nauczanie kulturologicznych aspektw jzyka polskiego na przykadzie okrele koloru. Konceptualizacja barw jako warto etnokulturowa // Inne optyki:

Nowe programy, nowe metody, nowe technologie w nauczaniu kultury polskiej i jzyka polskiego jako obcego. – Katowice, 2001. – S. 439–443.

Urbanek D. Pknite lustro: Tendencje w teorii i praktyce przekadu na tle myli humanistycznej / Uniwersytet Warszawski, Instytut Rusycystyki. – Warszawa, 2004. – 260 s.

БПРС – Гессен Д., Стыпула Р. Большой польско-русский словарь: В 2 т. – 2-е изд. – М.; Варшава, 1980. – Т. 1. – 664 с.; Т. 2. – 769 с.

БТС – Большой толковый словарь русского языка / Автор и руководитель проекта, сост. Кузнецов С.А. – СПб., 1996. – 1536 с.

USJP – Uniwersalny sownik jzyka polskiego / Pod red. Dubisza S. – T. 1. A–J. – 1313 s.; T. 2. K–O. – 1355 s.; T. 3. P–S. – 1611 s.; T. 4. T–Z. – 1141 s.

WSPR – Wielki sownik polsko-rosyjski / Red. nacz. Wawrzyczyk J. – W-wa, 2004. – 927 s.

Есенин С. / Сост. Е.А. Есенина и А.А. Есенина. – М., 1958. – 528 с.

Есенин С. Стихотворения и поэмы. – М.; Ереван, 1975. – 304 с.

Срезневский И.И. Словарь древнерусского языка. – М., 1989. – Т. 1–3.

Тютчев Ф.И. Стихотворения. – М., 2003. – 192 с.

Brzechwa J. uraw i czapla // Antologia bajki polskiej / Wybr. i oprac. Wonowski W. – Wrocaw etc., 1982. – S. 630–632.

Gaczyski. K.I. Serwus, madonna: Wiersze i poematy. – W-wa, 1997. – 352 s.

Jesienin S. Poezje. – 2 Wyd. / Wybr. i sowem wstpnym opatrzy Fedecki Z. – W-wa, 1967. – 280 s.

Tiutczew. Poezje / Oprac. Kamieska A. – W-wa, 1957. – 220 s.



 


Похожие работы:

«Содержание Кафедре общей геологии - 70 лет.4 Аркадьев В.В. Граница юры и мела в Горном Крыму 6 Барабошкин Е.Ю. Конденсированные разрезы: терминология, типы, условия образования 20 Гужиков А.Ю. О возможном отражении глобальных геологических событий в петромагнетизме осадочных пород (на примере средней юры и нижнего мела Поволжья) 34 Жабин А.В., СавкоА.Д. Глаукониты Воронежской антеклизы 48 Матасова Г.Г. Магнитные свойства гранулометрических фракций погребен­ ных почв Западной Сибири (на примере...»

«Майкл Шарп - Книга вознесения АКТИВАЦИЯ ЧАКР И ПРОБУЖДЕНИЕ КУНДАЛИНИ Dossier of the Ascension: A Practical Guide to Chakra Activation and Kundalini Awakening by Dr. Michael Sharp Майкл Шарп — яркий представитель современного Духовного Авангарда планеты. О н открыл способ ускоренного духовного пробуждения, так называемый Путь Молнии, и обучает ему через свои книги, вебсайты и семинары. Эта книга посвящена человеческой системе чакр и кундалини как инструменту вознесения с практически безграничным...»

«СНГ НА ПУТИ К ОТКРЫТЫМ ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫМ РЕСУРСАМ Институт ЮНЕСКО по информационным технологиям в образовании СНГ на пути к открытым образовательным ресурсам. Аналитический обзор. Настоящий обзор содержит анализ современного состояния использования информационных и коммуникационных технологий в образовании и перспектив развития открытых образовательных ресурсов в СНГ. Обзор подготовлен Институтом ЮНЕСКО по информационным технологиям в образовании в сотрудничестве с экспертами из Азербайджана,...»

«НАУЧНИ ПУБЛИКАЦИИ НА УЧЕНИТЕ ОТ ИНСТИТУТА ПО ЕКСПЕРИМЕНТАЛНА МОРФОЛОГИЯ, ПАТОЛОГИЯ И АНТРОПОЛОГИЯ С МУЗЕЙ – 2013 г. І. ИЗЛЕЗЛИ ОТ ПЕЧАТ ПРЕЗ 2013 г. І.1. РЕФЕРИРАНИ И ИНДЕКСИРАНИ В СВЕТОВНАТА СИСТЕМА ЗА РЕФЕРИРАНЕ, ИНДЕКСИРАНЕ И ОЦЕНЯВАНЕ 1. Yossifova L., Gardeva E., Toshkova R., Alexandrov M., Nedyalkov N., Atanasov P. Plasmon-induced photothermal effects of gold nanoparticles on human permanent cell line T-24. Eur. J. Cancer 49, Suppl. 2, 2013, ISSN 0959-8049, IF 5.061, SJR 2.346 2....»

«Хуан Рамон Juan Ramn ХИМЕНЕС JIMNEZ Вечные мгновения Eternidades Санкт-Петербург San Petersburgo СЕВЕРО-ЗАПАД SEVERO-ZAPAD 1994 1994 ББК 84.4 Ис Х46 Составление, вступительная, статья, О СТРАСТЬ МОЕЙ ЖИЗНИ - ПОЭЗИЯ. примечания В. Андреева Стихотворению Бродят души цветов под вечерним доХудожник Вадим Пожидаев ждем (El alma de las flores divaga entre la lluvia), которое включено в эту книгу, предпослан эпиграф, подписанный инициалами: X. Р. X. (J. R. J.). Проницательный читатель, Хименес X. Р....»

«РАССКАЗЫ Перевод с итальянского Издательство Художественная литература Москва 1967 И (Итал) Д29 Переводы под редакцией С. Бушуевой Вступительная статья И. Володиной Оформление Л. Калитовской Рисунки Ю. Игнатьева Т В О Р Ч Е С К И Й ПУТЬ ГРАЦИИ ДЕЛЕДДЫ В Сардинии, в городе Нуоро, недалеко от древней церкви дель Розарио, стоит скромный трехэтажный дом. Его окружает забор, сложенный из больших камней, возле дома растет несколько паду­ бов, позади был когда-то огород. Этот дом объявлен теперь...»

«ИНФОРМАЦИОННОЕ АГЕНТСТВО REGNUM ИСПАНИЯ КАТАЛОНИЯ: ИМПЕРИЯ И РЕАЛЬНОСТЬ СБОРНИК СТАТЕЙ Перевод, составление и предисловие Елены Висенс Москва REGNUM 2007 УДК 342.24 ББК 67.400.532 (4Исп) И 88 Испания Каталония: империя и реальность. Сборник статей. / Перевод, составление и предисловие Елены Висенс. М.: REGNUM, 2007. 92 с.. © Е.М.Висенс: перевод на русский язык, составление, предисловие © El Pais, Le Monde diplomatique, ABC, El Periodico de Catalunya, La Vanguardia: оригиналы статей © REGNUM:...»

«КАБИНЕТ МИНИСТРОВ РЕСПУБЛИКИ АДЫГЕЯ ПОСТАНОВЛЕНИЕ от 11 октября 2011 г. N 204 О ПОРЯДКЕ ВЕДЕНИЯ КРАСНОЙ КНИГИ РЕСПУБЛИКИ АДЫГЕЯ В соответствии с Федеральным законом Об охране окружающей среды, Федеральным законом О животном мире и Законом Республики Адыгея О реализации полномочий органов государственной власти Республики Адыгея в сфере отношений, связанных с охраной окружающей среды Кабинет Министров Республики Адыгея постановляет: 1. Утвердить: 1) порядок ведения Красной книги Республики...»

«Сергей БАЛМАСОВ Иностранный легион От автора О Французском иностранном легионе снято немало фильмов и еще больше написано книг и статей. Большинство из них отличаются тенденциозностью: на Западе Французский иностранный легион овеян красивыми легендами. В нашей же стране об этом подразделении в советское время предпочитали писать как о карательной части из наемников-головорезов, готовых на любое преступление за деньги французского империализма. Долгие годы вообще ничего не было известно о том,...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования Московский авиационный институт (национальный исследовательский университет) ОТЧЕТ ПО ДОГОВОРУ № 12.741.36.0003 О ФИНАНСИРОВАНИИ ПРОГРАММЫ РАЗВИТИЯ МОСКОВСКОГО АВИАЦИОННОГО ИНСТИТУТА (НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ) за 2011 г. Ректор университета _(А. Н. Геращенко) (подпись, печать) Руководитель программы развития университета...»

«Книга Эдуард Алькаев. Лучшие блюда из картофеля. Разнообразные меню для будней и праздников скачана с jokibook.ru заходите, у нас всегда много свежих книг! Лучшие блюда из картофеля. Разнообразные меню для будней и праздников Эдуард Алькаев 2 Книга Эдуард Алькаев. Лучшие блюда из картофеля. Разнообразные меню для будней и праздников скачана с jokibook.ru заходите, у нас всегда много свежих книг! 3 Книга Эдуард Алькаев. Лучшие блюда из картофеля. Разнообразные меню для будней и праздников...»

«Vladimir Nabokov В.В. Набоков King, Queen, Knave Король, Дама, Валет. Русская, исходная версии романа (1928 г.) – В. Сирин (Набоков В.В.) Перевод на английский язык (1968 г.) – Дмитрий Набоков в соавторстве с Владимиром Набоковым Обратный перевод и объединяющая реконструкция романа (2013 г.) - Сакун С. В. Ростов - на - Дону. 2013 Особенность данного издания: - переведены на русский язык и собранны воедино авторские изменения и дополнения, сделанные В. Набоковым в английской версии романа. -...»

«ПРАВИТЕЛЬСТВО РЕСПУБЛИКИ ТЫВА ПОСТАНОВЛЕНИЕ от 28 марта 2002 г. N 166 О КРАСНОЙ КНИГЕ РЕСПУБЛИКИ ТЫВА (в ред. постановлений Правительства РТ от 09.09.2009 N 447, от 17.12.2009 N 617) В соответствии с федеральными законами Об охране окружающей среды и О животном мире, законами Республики Тыва Об охране окружающей среды Республики Тыва и О животном мире Правительство Республики Тыва постановляет: (в ред. Постановления Правительства РТ от 09.09.2009 N 447) 1. Установить, что Красная книга...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации ОБЪЕДИНЕННЫЙ ИНСТИТУТ ЯДЕРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ УДК 539.23 № госрегистрации 01201169146 Инв. № УТВЕРЖДАЮ Вице-директор Объединенного института ядерных исследований М. Г. Иткис __ 2012 г. ОТЧЕТ О НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЙ РАБОТЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ФУНКЦИОНАЛЬНЫХ И НАНОСТРУКТУРИРОВАННЫХ МАТЕРИАЛОВ С ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ УНИКАЛЬНОЙ УСТАНОВКИ МОДЕРНИЗИРОВАННЫЙ ИМПУЛЬСНЫЙ РЕАКТОР ИБР- Государственный контракт от 12 мая 2011 г. № 16.518.11. Шифр 2011-1.8-518-...»

«Рабочая программа учебного предмета Окружающий мир для 2 класса основного общего образования составлена на основании Примерной программы основного общего образования по окружающему миру, требований федерального компонента государственного образовательного стандарта основного общего образования и с учетом рекомендаций авторской программы А. А. Плешакова Окружающий мир, 1 и 2 части, Рабочая тетрадь 1 и 2 части Просвещение 2011г., электронное приложение к учебнику : — Приказ Минобрнауки России от...»

«250 ХАДИСОВ С КОММЕНТАРИЯМИ o нормах жизни мусульманина Др. Мурат Кая Published by Murat Kaya at Smashwords Copyright © 2011 by Murat Kaya Smashwords Edition, License Notes All rights reserved. No part of this publication may be reproduced, stored in a retrieval system, or transmitted in any form or by any means, electronic, mechanical, photocopying, recording or otherwise, without the prior permission of the copyright owner. 2-е издание Москва - 2010 Перевод с турецкого: Гульсария Ахметьянова...»

«Николай Краснов-младший НЕЗАБЫВАЕМОЕ. 1945 - 1956 Воспоминания Н. Н. Краснова - младшего Материалы по трагедии казачества накануне, во время и по окончании 2-й мировой войны Памяти моего деда, генерала Петра Николаевича Краснова, дяди Семёна Николаевича и всех, вместе с ними погибших мученической смертью от руки палачей нашей Родины и Народа. Н.Краснов. Незабываемое: Материалы по трагедии Казачества накануне, во время и по окончании 2-й мировой войны. – Незабываемое. 1945 -1956. / Н....»

«уже здесь! bookmark FINLAND Горячие финские книги а амяммарке ра Пряогии нтуарльной д лн Фин еллек туры инт итера on ficti 008 л non/ оября 2 30 н 6 по c2 среда 26.11. Детская зона, 3-ий этаж 15- Открытие выставки ! выставки тературы е гости Мне приснилось, что я Муми-папа. уальной ли Уважаемы интеллект почетных й выставки у в качестве своих Детская зона семинаров. вско авить -ой Моско сть предст намически тератур заторы 10 финскую ли возможно Участники: Ян-Эрик Андерссон, Черстин Кронвалл,...»

«AutoCAD LT 2012 Руководство по лицензированию ©2011 Autodesk, Inc. All Rights Reserved.Без специального разрешения корпорации Autodesk воспроизведение данной публикации или какой-либо ее части воспрещается в любой форме, любыми способами и для любых целей. Перепечатка определенных материалов, включенных в данную публикацию, осуществляется с разрешения владельца авторских прав. Товарные знаки The following are registered trademarks or trademarks of Autodesk, Inc., and/or its subsidiaries and/or...»

«Т. Г. Мякин ЧЕРЕЗ КЕЛЬН К ЛЕСБОСУ: ВСТРЕЧА С ПОДЛИННОЙ САПФО Предисловие По воле Божьей случилось так, что наша первая книга на эту тему, вышедшая семь лет назад, оказалась устаревшей уже осенью того же 2004 года, когда немецкими учеными М. Гроневальдом и Р. Даниэлем были опубликованы новые тексты Сапфо, обнаруженные в результате сопоставительного анализа двух античных папирусов (P. Coel. 21351, fr. 2 и P. Oxy. XV, 1787, fr. 1–2)1. Внимательное знакомство с работами зарубежных коллег, изучение...»






 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.