WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |

«Аннотация Крупно не повезло Ракитину, офицеру службы правительственной связи: об имеющихся у него дискетах со сверхсекретной информацией узнали не только оперативники ...»

-- [ Страница 2 ] --

Истоки факта, вероятно, выяснятся впоследствии, и пока отвлекаться на них явно не стоит.

Итак. Спецслужба перехватила дискету Брауна, и теперь она абсолютно недосягаема. А вот две другие – в Москве, а потому вопрос стоит так: кто окажется шустрее… Адрес русского Пол раздобыл самостоятельно: покуда дедок дожевывал свой чизбургер в забегаловке, проворные мальчики осмотрели его машину, обнаружив в ней записную книжку и пачку фотографий, благодаря чему установочные данные на некоего Алекса Михеева отныне известны.

Пол прикусил губу, не без досады сознавая, что дело осложнено двумя обстоятельствами. Во-первых, просто неслыханную расторопность проявляют спецслужбы, а значит, информация с имеющейся у них дискеты расшифрована и оценена по заслугам. Спрут зашевелил всеми своими щупальцами, а там, в далекой Москве, у него щупальца наверняка самые длинные, гибкие и сильные… Хорошо натренированные в схватке с главным противником. Во-вторых, ему, Полу, придется вступить в конфронтацию с государством, чего он благоразумно не позволял себе никогда.

Единственное, что оправдывает риск такого противостояния, – его, Пола, вера в возможности мафии – самого совершенного социального механизма, чьей частью он, знающий механизм буквально с младенчества, является. А заключается преимущество мафии перед государственными структурами в быстроте и целесообразности решений, в безмерно большей ответственности и заинтересованности исполнительных звеньев, а кроме того, в полном пренебрежении законами любых общественных формаций… Он открыл ящик стола, достав из него конверт, полученный сегодня из туристической фирмы. Самолет «TWA» вылетал в Нью-Йорк через три часа. Пора было собирать чемодан.

– Когда вернусь – неизвестно, – выйдя из кабинета, сообщил он секретарше. – Телефон у меня с собой, так что на связи я круглосуточно.

Садясь в машину, он закурил сигару, с досадой подумав о долгом перелете на Восточное побережье и о жестком федеральном законе, категорически курение на внутренних рейсах воспрещающем.

Ладно, он потерпит. Лишь бы был толк в главном… В этой большой игре с неясной, но интригующей перспективой… В аэропорту Кеннеди его встретил Борис.

Этого человека – еврея, эмигрировавшего в США еще в начале семидесятых годов из России, Пол знал с наилучшей стороны, имея в виду профессиональные качества данного индивидуума. В отличие от многих своих соотечественников, трудно и кропотливо начавших добывать свой американский хлеб на черной работе, Борис, битый уголовник, сразу же занялся изготовлением фальшивых долларов, контрабандой бриллиантов из Южной Африки и различного рода мошенничествами, быстро найдя подступы к итальянской мафии и впоследствии успешно с ней сотрудничая.





Борис стремительно эволюционировал в незнакомой ему криминальной среде, переходя от примитивной уголовщины к хитросплетениям крупных экономических махинаций, и именно с Полом они обстряпали большую бензиновую аферу, чья суть сводилась к закупке и продаже горючего без уплаты налогов через цепочки подставных компаний. После отмывали деньги через рестораны и казино в Атлантик-Сити, вывозили в Германию редкоземельные металлы военными самолетами еще стоявшей там русской армии… Ныне Борис, открыв совместно с компаньонами, своими бывшими дружками из уже развалившегося СССР, филиал крупного русского банка в Нью-Йорке, пребывал в статусе весьма состоятельного, респектабельного американца и в сомнительных мероприятиях не участвовал, твердо обосновавшись в крупном легальном бизнесе.

За ужином в японском ресторанчике в Манхэттене, поддевая мельхиоровой вилочкой рулончик сырого мяса тунца, туго обернутый нежной пленочкой рыбьей кожицы и увенчанный горкой зернистой черной икры, Пол, искоса посматривая на Бориса, неторопливо пригублявшего пиво с опрокинутой в высокий бокал мензуркой с горячим саке, говорил:

– Собственно, вопрос стоит об элементарной услуге с твоей стороны… Дело в том, что недавно на Гавайях побывал один русский… Так, простой парень, какой-то инженер… Оказал услугу в Москве одному старичку, попавшему в неловкое положение, тот его пригласил, оплатив билет… – Инженер? – с иронией переспросил Борис.

– Ну да… По моим сведениям, – поправился Пол осторожно. – И дело в том, что увез этот парень коекакие сувениры, которые я хотел бы возвратить обратно… – Он что-то украл?

– Ну, типа того… Вообще-то он безобидный Малый… кажется. – Пол замолчал, выжидая паузу.

– Ну, я понял, – сказал Борис. – Что за сувениры?

– Да не забивай себе голову, – поморщился Пол. – Я пошлю своего человека в Россию, и он решит проблему. А может, кстати, съезжу туда и сам, тем более никогда не был на твоей загадочной родине… Мне просто потребуются профессиональные помощники и база, вот и все.

– А как же дела?

– Мне нужен телефон и факс, вот и все дела, – ответил Астатти. – И абсолютно плевать, в какой точке земного шара я нахожусь.

– А чего же тогда ты прилетел в Нью-Йорк? Для подобного разговора тебе бы хватило именно что телефонного звонка… – Ну, а пожать твою честную, твердую руку? – широко улыбнулся Астатти. – Выпить с тобой японского пивка?

– Хм, – ощерил в перекошенной улыбке свои благоприобретенные фарфоровые зубы Борис, напомнив Полу того, прежнего уголовника с гнилыми редкими корешками, некогда выступавшими из бледных, разъеденных пародонтозом десен. – Ты не меняешься, Паша. Все такой же… Хитренький, вкрадчивый… – А ты – меняешься, – заметил Пол. – И еще как!





Я помню то время, когда ты объяснялся со мной десятком слов и системой дикарских жестов. А сегодня… у тебя просто классический бруклинский акцент. А уж внешность, манеры… Просто букет метаморфоз!

– Спасибо. – Борис наклонил голову, обильно тронутую тусклой, будто в перхоти, сединой. – Что сказать тебе, Паша? Твой парень может вылетать в Москву уже сейчас. Дам ему в распоряжение бригаду экстра-класса. И дело сделает, и поживет, как король.

– Ну, а в Нью-Йорк я приехал вот почему, – начал Пол, размазывая по губам теплое, приторное саке. – У моих партнеров избыток наличных долларов. А ваши русские банки, насколько я в курсе, закупают их тоннами… – И до тебя только что дошло, как тут нагреться? – покровительственно хохотнул Борис.

– Ну, ведь друзья-то не подскажут, – разочарованно вздохнул Астатти. – Имеют карманные банки, а вот чтобы предложить старым товарищам заработать денег… – Не прибедняйся. Греешься там на своих Гавайях… Хотя бы пригласил в гости, обсудили бы, лежи на пляже, горячие темы… – Хорошо, завтра летим.

– Да куда там завтра… – обреченно махнул рукой Борис. – Дел – не продохнуть!

Астатти одним коротким глотком осушил наперсток с рисовой водкой. Кажется, ему удалось выдать второстепенную тему разговора о наличных деньгах за основную.

По крайней мере, в это ему очень хотелось поверить.

РАКИТИН

Истекал последний час дня воскресенья – час несуразный и тягостный в празднестве, омраченном предчувствием будней, повинностями их и заботами.

Ракитин, приглашенный на ужин к коллеге Семушкину, томился от дремы и усталой сытости, но, не желая обидеть хозяина, терпеливо выслушивал его – продолжавшего бесконечное повествование о приобретении нового гарнитура из семнадцати предметов, причем каждому из предметов давалась подробная положительная характеристика.

– Стенка, Саня, атас!.. – повторялся Семушкин, долго затягиваясь сигаретой. – Бар с музыкой, открываешь… тирлим-бом-бом. Но только звон этот малиновый – сто лишних баксов наценки… За что, спрашивается? За звуки… сладостных рапсодий?

– Мода, – невпопад поддакивал Ракитин, глядя в цветное оконце телевизора, втиснутого в одну из ниш стенки, где диктор с лицом манекена докладывал замороженным голосом прогноз погоды.

Погоду диктор прочил препакостную, пусть и закономерную для середины февраля: дождь со снегом, северный ветер, чем Ракитина не радовал, но особенно и не удручал, потому как у подъезда ожидала его новая удобная машина, и думал Ракитин, что наконец-то машина куплена, лето не за горами и, когда солнышко высушит асфальт, можно махнуть на юг, забыв об этом промозглом колобродье зимы.

– В общем, обставился я! – заключил Семушкин и, выдернув из стаканчика салфетку, промокнул ею пот со лба. – В кухне только плинтусы не очень… На следующей неделе займусь. Обещали достать. Пластик под дуб. Вечная штука. Штамповка, конечно. Но метр – пять долларей. А куда деваться? Точно?

– Некуда, – подтверждал Ракитин уныло.

– Вот и я о том же! – горевал Семушкин. – Да, представляешь, а зеркало-то в баре того… Кривое, брачок-с! Я на себя глянул – мозги от страха окаменели:

рожа такая, будто по ней трактор проехал… А уж бутылки какие формы принимают, вообще… Хотя, с другой стороны, оно и оригинально… Может, напрасно переживаю, а, Сань?

И, резко поднявшись с кресла, Семушкин направился к бару, дабы продемонстрировать гостю удивительные свойства зеркала «с брачком-с».

Ракитин, в свою очередь, выказал хозяину средствами мимики и глубокомысленными междометиями должную заинтересованность к предложенной для обсуждения проблеме. Далека была эта проблема от интересов Ракитина, но как не подыграть лучшим чувствам приятеля, всецело захваченного хлопотами по домоустройству?.. Хлопотами обывательскими, суетными, но да ведь утешалась ими душа Григория, а значит, рассуждал Ракитин, и ладно, главное – счастлив человек… И в самом деле Семушкин испытывал подлинное удовлетворение от жизни. Причиной тому была новая, трудно выстраданная квартира, представлявшая собой блестящий итог умелых переговоров с руководством мэрии, где работала жена Семушкина, благодаря чему супруги въехали в ультрасовременный дом, ощутив все прелести экспериментальной архитектуры: две лоджии, холл, лестница, ведущая в спальню, – квартира была двухэтажной; высокие потолки и высокие окна с подоконниками, превращенными как бы в клумбы, где цвели белыми, сиреневыми и коралловыми цветами кактусы – различные по форме и степени колючести.

– Я тебя, Саш, не пойму… – Семушкин выключил телевизор, не дав дальнейшего слова ведущему, собравшемуся зачитать программу на завтра. – Зачем нужен какой-то тарантас, если еще с жильем не разобрался?

Ютишься в конуре… – Ничего, терпимо, – ответил Ракитин, представляя себе галечный пляж, море, млеющее в штиле, свой дом на колесах у синей воды. – А машина – великое, знаешь ли, дело. Воплощение свободы: крылья! Ну, а с жилплощадью со временем решится… Шеф обещал:

в течение года – точно!

В отличие от Семушкина, Ракитин жил в типовой трехкомнатной квартире, одну из комнат которой занимал сосед, что приносило естественные неудобства обеим сторонам по коммунальному быту, однако в скором времени предстояло уезжать в Испанию, а вот уже по возвращении оттуда, коли посулы начальства окажутся пустыми, и задуматься над проблемой жилья основательно.

– Ну, тебе, орел, с высоты виднее… – Семушкин, высокий, грузный, с легкой сединой во вьющихся темных волосах, оттянул книзу узелталстука, расстегнул пуговицу, оборвавшуюся с ослабевшей нитки, чертыхнулся и, бросив пуговицу в вазочку, щурясь, нараспев позвал:

– Та-ася! – И тут же, неся поднос с чашками, явилась на зов жена его Тася – нарядная, уставшая от гостей, стряпни, уборки, но – приветливо-предупредительная.

Вслед за ней вошла жена Ракитина Людмила с тяжелым пузатым кофейником – реликвией и гордостью семьи Семушкиных, поскольку кофейник был, во-первых, старинным, а во-вторых, серебряным.

– Восемнадцатый век, – традиционно доложил Семушкин присутствующим и ткнул пальцем в украшенный подзатертой вязью бок кофейника, моментально палец отдернув. – Горячий, сво… лочь. Э-э… за вас!

Чтобы все шло по плану! – предложил он, чокаясь. – На службе, Саня, ты растешь, машину купил, так что – за дальнейшее процветание. Кстати, в пятницу, будучи у начальства, слышал я разговорчик… – Тут Семушкин хитро прищурился и замурлыкал котом: – Р-разговор-чик… Об одном молодом и талантливом, которого надо отправить в Испанию как можно быстрее… – Ты всерьез? – встрепенулся Ракитин.

– И еще как всерьез, – произнес Семушкин уже безо всякого энтузиазма. – Так что еще неизвестно, пригодится ли тебе твоя «девятка». Но в любом случае испанское побережье ни с каким Крымом не сравнится, так что ты ничего не теряешь.

В голосе Григория прозвучала нотка откровенной досады, и Ракитин понимал природу ее: кандидатур на место под испанским солнцем рассматривалось две – его и Семушкина, но выбор начальства остановился на Ракитине потому, что и как специалист, и как знаток испанского и английского языков он был на порядок сильнее своего приятеля.

– Пора нам, – подвела итог разговору на эту скользкую тему Людмила. – Спасибо, хозяева.

Когда женщины вышли в прихожую, Семушкин прошептал Ракитину на ухо:

– У тебя там роман с Риткой Лесиной… Учти: контора начинает гудеть слухами. Осторожнее. Говорю как друг. Тем более шеф к ней питает неразделенные симпатии… Ракитин, сумрачно кивнув, направился к выходу. Подал Людмиле шубу. Щелкнули часы на электрокамине, выбросив на черное свое табло четыре зелено горящих квадратных нуля.

Наступал день понедельник.

Ту, иную жизнь, вероятно, можно было определить как прожитое и прошлое, что кончилось внезапно и счастливо и куда он, Ракитин, возвращаться не желал даже мысленно, хотя знал – с прошлым не порвешь: не невидимая его паутина цепка и нити прочны и длинны безмерно. И он помнил ту, иную свою жизнь, такую же мутную и тоскливую, как сумеречный, неровный свет в вихлявшемся на поворотах пустом вагоне, устало и зло спешащем сквозь ночь.

Тогда он успел на эту электричку, впрыгнул в сужающийся пролет дверных створок, поскользнулся и буквально влетел в тамбур, оставив на перроне соскочивший башмак.

В памяти его потом не раз прозвучат и этот глухой, резиновый стук сомкнувшихся за спиной дверей, и лязг буфера тронувшегося вагона, прозвучат как нечто пророческое, потому что там, за дверьми, как бы осталось все прежнее, но это будет потом, а тогда, стоя в одном башмаке и в носке на заплеванном, усеянном окурками полу тамбура и морщась в усмешечке над самим же собой, он еще не разделял то время, что прожито, и то, что наступает, ибо осознание этого – суть осознания, какой-либо утраты. А утраты не было. Разве – башмак?.. Башмак действительно остался в прошлом.

И вернуться за ним Ракитин не мог – электричка была последней.

Он выругался, опять метнулся к дверям, но поздно – в замызганном оконце уже плыли размеренно и уныло черные поля, огни и зыбкое, едва угадываемое небо.

Только тут он почувствовал, что пьян, неопрятен, и, как-то внутренне обмякнув, словно отрешившись от себя – опротивевшего, но неотвязного, пнул отъехавшую вбок дверь и вошел в вагон.

Там была женщина, но поначалу он не заметил ее в дрожащей вылизанной пустоте желтых деревянных скамей и мокрого, грязного пола, по которому, невольно хромая в одном ботинке, ступал, стараясь поставить ногу в носке на сухое.

И лишь когда, бормоча что-то под нос, сел напротив нее. наткнулся взглядом на взгляд – все с брезгливым пониманием оценивший: и расхристанность его, и нетрезвость, и, может, даже нечистоплотность – но не внешнюю, иную, что была в нем самом, от которой он и бежал сегодня этой электричкой… Он тут же озлился на нее – этакую благонравную, перед которой был беззащитен в своей неряшливости, подпитости, чье моральное здоровье наглядно утверждалось всеми внешними приметами молодой, обаятельной, но, чувствовалось, одновременно сдержанной и неглупой женщины.

Перед такими Ракитин вечно терялся, и вечно его тянуло к таким, и вечно с такими не везло… Озлился. Закрыл ладонью лицо, вскользь подумав о ней нечто бессвязно-мстительное, и отстранился, ушел вразброд расползающихся, как ужи из дырявого мешка, мыслей.

Вагон шатало, машинисты спешили на отдых, колеса словно переругивались в сонном, бормочущем перестуке, свет поминутно мерк и вспыхивал, прозрачно скользя в потертом лаке скамей, и Ракитин, неловко подогнув ногу, спрятав ее – ту, что в носке, – за уцелевшим башмаком, видел перед собой то край шерстяной клетчатой юбки, то – когда вагон встряхивало – светлые, ровно завитые на концах волосы, спадающие до плеч, красивое, строгое лицо, отчужденно обращенное к книге… Книгу она наверняка читала без особенного внимания, если вообще читала, а ожидала – Ракитин ощущал это пусть и скучаючи, но остро, – ожидала с тем же пренебрежением его пьяной болтовни, приставаний… Он встал и пересел на другую скамью – вперед, спиной к ней, решив то ли успокоить ее нарочитостью такого поступка, то ли как бы посчитаться ответным высокомерием, хотя, когда пересел, подумал: глупо… Но вновь нахлынула усталость, разбитость, и он, забывшись в полудреме, принялся вспоминать прошедший вечер отдельными, словно стоп-кадрами, застывшими сценами. И был там разглагольствующий Семушкин с бутылкой вина; хмельная компания из девочек легкого поведения; дача отца Семушкина, которую Ракитин, или обидевшись на компанию по какой-то причине, или же уяснив, что не предупредил жену о возможности своего возвращения утром, но все равно, кажется, на что-то обидевшись, покинул… Согласно легенде, поведанной жене Ракитина, они с Семушкиным – в то время выпускники четвертого факультета Высшей школы КГБ, будущие шифровальщики, именовавшиеся в курсантской среде «биномами», – отбыли на учебные полевые стрельбы, что возражений, естественно, вызвать не могло.

Стоп-кадр с Семушкиным вернулся, ожил, бутылка в руках Григория ткнулась в стакан, и Семушкин заговорил:

– Что ты видел, Саня, в свои двадцать четыре годика? Священный долг в перерывчике между средней и военными школами, сопли-вопли, заботы и нищету. А ведь годы уходят, и вскоре встанет вопрос: где же ты была, молодость, ау?! Наверстывай, Саня. Конспиративно… но дикими темпами. Покуда не поздно.

Девочки одобрительно смеялись… А ему было муторно в этой инфантильно-загульной пошлости, в явном и тягостном ее обмане – куда приводила безысходность я откуда безысходность выталкивала, куражась, в прежний приют. К Зое.

Все трое – Семушкин, Ракитин и Зоя – выросли вместе в одной из пятиэтажек, появившихся в городе в первом усилии борьбы за отдельную жилплощадь для измученных коммунальным бытом семей. Вместе учились, оканчивали десятилетку. После Ракитин ушел в 1?мию. Семушкин же благополучно поступил в институт, видел Зою ежедневно, ходил с ней в кино, дарил цветочки и страстно объяснялся в лучших к ней чувствах. Ракитин вернулся из армии, и Зоя вышла за него замуж.

Семушкина между тем из института отчислили за неуспеваемость, и, дабы избежать горькой судьбины солдата, он подал заявление о поступлении в школу ГБ, уговорив последовать своему примеру и Ракитина.

– Элита общества! – убеждал он Александра. – Давай, присоединяйся… Ты ведь связистом в армии был? Ну, тогда вообще все карты в руки!

Далее все шло обыкновенным, накатанным путем.

Квартира, семья, дочь, незаметно пролетевшая учеба.

Неумолимо начал засасывать тихий, размеренный быт. в котором вроде бы жить-поживать да добра наживать… Счастливый до сонности, безмятежный до одури, размеренный до маеты.

Корил себя Ракитин, убеждал, что, дескать, воплощение идеала человеческого в этом и есть, к этому все, кого знал, и стремятся, но чувствовал себя птицей в клетке, хотя куда лететь из клетки да и зачем – не ведал. Однако – другого желал для себя счастья, пусть и не представлял, какое оно, другое. И пошел к нему – пока наобум, ощущая привязь семьи и сам же втайне боясь с ней расстаться; топтался вокруг да около, понимая: близко ничего не найдешь, а далеко идти – страшно.

Так и жил – никак. С безропотной, хозяйственной женой, хорошо и надежно зарабатывающей на должности мастера в меховом ателье, умеющей прекрасно готовить, стирать, гладить и все ему, не говоря ни слова, прощать… Завтра он проснется, и она, как и та женщина, что сидит сейчас неподалеку, столь же брезгливо и понимающе посмотрит на его опухшую физиономию, а он, стыдливо шмыгнув в ванную, отмывшись, выйдет, скажет что-нибудь фальшиво-ласковое дочери осипшим, сорванным голосом, усядется за стол, делая вид, будто читает газету, – сам же ничего не соображая, страдая от пустоты в мыслях, пустоты жизни, от невысказанной обиды жены, не обмолвившейся ни словом в упрек, заставившей себя простить, знающей терпеливо: все держится на ней, и, если сорваться, закричать, осознать до конца – где он бывает, с кем… все рухнет.

Он уйдет. ^ А ему нельзя дать повод уйти. Нельзя, он погибнет – так считает она, а если и не так это, все равно нельзя, и надо пережить настоящее время – тяжкое, смутное время его тоски и ее слез, надо пережить… А пережили бы?..

Ответ придет позже. Минет много времени, прежде чем он как с вершины горы увидит себя прошлого:

далекого, маленького, карабкающегося вверх по откосу… Но всегда ли неукоснительно вверх, всегда ли невзирая на препятствия и невзгоды? Нет. Петлял на круче, трусил, терял время впустую. Но ведь и как иначе, когда ищешь свой путь на ощупь и нет рядом ни наставников, ни страховки… А зачем карабкался? Кто вынуждал?

Тоска точила. Может, глупая, но – по неведомому великому. По обретению смысла.

Словно наркоман, забывший внезапно, что такое наркотик, и испытывающий неясную, но неутомимую жажду, он страдал необретенной идеей. Какой? Искал ее в себе, в людях – мучительно и безуспешно, мыкаясь, как шлюпка без весел, послушная всем течениям.

Школа КГБ? Так ведь он просто собезьянничал за Семушкиным; профессией увлекся позже и даже добился успехов, сперва воодушевивших его, затем – представившихся никчемными. Почему? Деятельность его подчинялась схеме, но опять-таки не идее. Он метко стрелял по близким, до ветхости изрешеченным целям, иных не видя. Но да существовали ли иные?

Итак, что оставалось? Видимо, жить не хуже других. И какой-либо великой идеей не бредить, отринув странные, в общем-то, переживания социально благополучного человека.

Кстати, относительно идей: есть среди них одна – универсальная и вечная, означающая следующее: каждый на отведенном ему судьбою и людьми месте способен совершить свой скромный, выдающийся подвиг… А потому и нечего голову ломать, Ракитин, все у тебя отлично: труд непыльный, твердая карьерка, крепкая семья и даже – острые развлеченьица с девочками на нейтральных территориях.

Он прислонился виском к вибрирующей раме окна и смежил веки, одолеваемый парализующей, неудержимо наваливающейся дремой. И заснул. А проснулся от какого-то разговора, неясным, но настойчивым эхом тревожившего слух, где один голос что-то просил – почти с отчаянием, а другой, сипловато-насмешливый, словно пародировал эту интонацию просьбы глумливой, пришептывающей скороговорочкой.

Обернулся, вновь встретившись со взглядом женщины – теперь растерянным, просящим о помощи, увидел руку ее, схваченную татуированной лапой с грязными ногтищами и железным браслетом-цепочкой, а далее картина составилась полностью: плечистый патлатый парень, мятые брюки, замасленная нейлоновая куртка и такой густой дух табачного и водочного перегаров, что Ракитин хотя и сам был далек от трезвости, а все равно передернулся.

Встал, обошел скамью, мрачно уставился на парня.

– Тебе чего?! – вскинул тот прозрачно-голубые, светящиеся бешенством глаза.

– Лангустов в винном соусе, – слегка запнувшись, молвил Ракитин, засовывая руки в карманы и раскачиваясь вызывающе. И тут же застонал, схватился за колено, будто бичом обожженное от косого удара подкованного ботинка.

Дальнейшее помнилось ему рваными, как клочья этой грязной нейлоновой куртки, фрагментами: утробный рев парня, сообразившего, что курточке, похоже, конец, пол прохода, на котором они барахтались, перекосившийся от ярости рот противника с гнилыми зубами, грубые руки, цепко сомкнувшиеся на горле и масля-но вонявшие селедкой… Позже, словно возвращенное кем-то извне, пробудилось в Ракитине осознание: он жив, сидит на скамье перрона и отделали его, судя по всему, изрядно.

Саднила поцарапанная шея, дергался в тике заплывший глаз и не болела, а только противно вспухла скула.

– Ну? Что… с вами?

А вот откуда голос, он понял не сразу: в глазах рябил снегопад бликов, падавших на высветленный ими асфальт и сверкавшую в ночи стальными перилами рельсов лестницу железной дороги с рыжей перекладиной шпал.

Потом в едва удерживаемом фокусе узрел перед собой ее, незнакомку, пытливо вглядывающуюся в него.

– Что такое?.. – пробормотал он, испуганно ощупывая мокрую рубашку и пиджак с оторванным, лоскутом свисающим воротом. – Кровь?..

Она нервно рассмеялась, однако глаза были тревожны.

– Молоко. Пожертвовала бутылкой. Он вас душил… – А мне представлялось… – Ракитин сплюнул вязкую, солоноватую слюну, соображая, что, ко всему прочему, разбита еще и губа, – представлялось, что женщины в подобных ситуациях способны лишь визжать, призывать милицию… Ну, в крайнем случае снять туфельку и, значит, агрессору по голове… Тут он посмотрел на ноги, с неприятным удивлением обнаружив, что куда-то подевался и второй башмак… – Женщины – разные, – сказала она. – Но я тоже не Жанна д'Арк, а трусиха порядочная. Да, где ваши ботинки?

Ракитин не ответил.

Фокус зрения опять начал расплываться, дробиться, мир снова заполонил хоровод бликов, круживших, как хлопья снега, и он долго и пристально всматривался в их мельтешение, покуда блики не слились в тускнеющее пятно, что вскоре угасло, смененное мигом темноты, а затем – внезапно, как выстрел в лицо, вспыхнул свет, и Ракитин прямо-таки подскочил, найдя себя в какой-то кухне, на раскладушке, втиснутой между столом и буфетом.

Одичало повел глазами, с трудом припоминая события ночи, коснулся пальцами лица, наткнувшись на стянувшие кожу нашлепки пластыря, затем суетливо сорвал одеяло, но, нигде не узрев одежды, снова натянул его до подбородка.

И тут из ванной вышла она – в халатике, домашних тапочках – и, обернувшись на его обомлевшую, в пластыре физиономию, расхохоталась, тряхнув разбросанной челкой льняных волос.

И он вспомнил все. До меркнущих бликов включительно. И тоже рассмеялся – правда косенько, стерев костяшкой кулака выступившую из рассеченной губы сукровицу.

– Как самочувствие? Ждем вспышек памяти или сведений со стороны?

– Полцарства за бутылку пива, – хмуро признался он.

– А вот это вы зря, сударь, – сказала она. – Похмелье – штука опасная. Преодолевать его надлежит исключительно через муки. И с помощью крепкого чая с лимоном. Костюм ваш в порядке, и ботинки, кстати, я отыскала. Сорок четвертый размер. Моего бывшего мужа… Каким-то чудом остались. Подойдут?

– Зачем… А!

– Сейчас принесу халат. – Она повернулась и исчезла – будто и не было ее… Ракитин прищурился, задумавшись… Тревожным толчком ударило в сердце предчувствие нового, что начиналось сейчас, сегодня, а прошлого он почему-то и вспомнить не мог; память упорно возвращала его не далее рубежа, отделявшего это прошлое от нынешнего, и был там бестолковый гул и посвист электрички, меркнущий ее свет и пустая тоска вагона… Он знал: все будет непросто; знал: предстоит перешагнуть через многое – через любовь и привычку к себе тех, к кому привык, но кого, видимо, недостаточно любил он, через их боль и неизбежность причинения этой боли им же… – Да, а зовут меня Люда. Вот ваш халат.

– Саша. – Он неотрывно смотрел ей в глаза, зеленовато-голубые, строгие и насмешливые одновременно.

– Ну-с, вперед, Саша. – Склонив голову, она расчесывала волосы, зажав в припухлых губах шпильку. – У меня сегодня куча дел. Через час, простите за откровенность, мы должны эту обитель оставить. Будете есть омлет?

– Лучше чай с лимоном. – Спустив ноги на пол, он натянул халат. – Омлет не люблю. И, уж коли откровенно, учтите данный факт на будущее.

ОПЕРАТИВНЫЕ МЕРОПРИЯТИЯ

Начальник второго отдела управления военной контрразведки Николай Власов, взявший под командование оперативную группу, состоявшую из офицеров, ответственных за наружное наблюдение, и специалистов из ФАПСИ, должных всадить аппаратуру прослушивания в квартиру Ракитина, сразу же после отбытия объекта в гости к подполковнику Семушкину без каких-либо затруднений проник в жилище изменника, дав подчиненным краткую команду:

– Бурите, орлы!

Полетели на пол пальто, расчехлялись безотказные дрели; тончайшие, в витых победитовых кольцах сверла уместились в хромированных патронах, треснули прозрачные пластиковые коробочки, оберегавшие хрупкие, наичувствительные «жучки», изымаемые из упаковок медицинскими пинцетами… Операция началась.

– Так вот, Коля, – заканчивал свой рассказ капитан ФАПСИ, начатый еще в служебной машине, ныне стоявшей под окном. – Приходим мы, значит, в полной готовности, отпираем квартирку… А там замки сложные были, специально вора одного брали из Бутырки, он их ниткой открывал, ты прикидываешь, какой класс? Суровой ниткой! Ну, открываем, значит, а там – дог! Аргентинский! Их еще «белыми убийцами» кличут… Щерится, уже в броске… Как я успел дверь закрыть… – И чего? – кашлянул степенно Власов, без интереса оглядывая «разрабатываемое» жилище.

– Ну… за кинологом послали. Он его, дога, битый час заклинал… Пропищал сигнал рации.

– У подъезда какая-то машина. Трое парней. Явно из этих… Ну, группировщики вроде. Прошли в подъезд.

– К нам, что ли? – ухмыльнулся капитан.

– Да вряд ли, – отмахнулся Власов.

– Вряд ли, не вряд ли… – Капитан машинально достал сигареты, но тут же, памятуя инструкции, убрал пачку обратно. – Я, знаешь, однажды как налетел?..

Еще в застойные времена. Лето, бурим стены у одного диссидента – он в отпуск уехал… Бетон, как алмаз, ребята до плавок разделись, все в мыле, и вдруг – бабка… Цветочки пришла полить, древняя жопа! Я на дверь навалился, а бабуля ломится, как танк… Ну, тут наружка подоспела. Извините, бабушка, у вас что-то с ключом, пройдемте в домоуправление, сейчас там как раз трезвый слесарь дежурит… – Он осекся.

В дверь позвонили. Долго и требовательно.

Затем, после минутной паузы, в дверном замке вкрадчиво заскребся металл… Власов, зыркнув глазами на притихших технарей, передернул затвор «Макарова», наворачивая на ствол табельного оружия неуставной глушитель. Негромко проронил в рацию, выходя в коридор и прижимаясь к дверной раме:

– К нам – посторонние… – Ой, – донесся ответ.

В следующий момент дверь раскрылась.

– Стоять! Руки… вверх! – со зловещей хрипотцой в голосе приказал Власов, упирая ствол в узкий лоб возникшего на пороге бандита, икнувшего от неожиданности, и отмечая затравленную растерянность на лицах стоявших за его спиной двух подельничков.

– Ты чего, дядя? – молвил один из них. – Убери пушку. Мы же к приятелю в гости… Боковым зрением Власов узрел связку отмычек в руке парня, которого он держал на прицеле, а потому, не поддавшись на провокацию, жестко продолжил:

– Вы двое… Лицом к стене, быстро!

– Да к приятелю мы… – повторил бандюга, с не охотой выполняя требование Николая, но вдруг рука его нырнула за пазуху, блеснула потертая сталь настоящего, еще довоенного выпуска «ТТ», а не китайского дрянного «тотоши», однако сделал это подонок напрасно, не ведая, что перед ним – закаленный в жестоких поединках профессионал, уже вычисливший ситуацию на десять ходов вперед во всем многообразии вариантов ее развития… Палец дернул спусковой крючок, тупая пуля «Макарова» выбила из черепа затылочную кость «заложника», и прежде чем ствол «ТТ» успел найти цель, владелец его – со свинцом, раздробившим скулу и смявшим гортань, уже сползал по стене, изумленно взирая на неповинующуюся руку с оружием, ставшим вдруг невыносимо тяжелым – как гиря… Третий парень, резво подняв руки, открыл рот, пытаясь что-то произнести, но сделать этого не сумел: один из прапорщиков, обеспечивающих наружное наблюдение, стремительно выскочил на лестничную клетку и без раздумий, в прыжке рубанул его в основание черепа ребром ладони.

Парень издал напоминающий отрыжку звук и грузно повалился на пол.

Власов обвел настороженным взглядом соседские двери. Тихо… Даже странно. Приказал технарям, высунувшимся в коридор:

– Стелите полиэтилен, трупы пока – в квартиру… Этого, – кивнул прапорщику на оглушенного бандита, – в машину и – на второй объект… Будем разбираться.

Пришли народ, надо кровищу с пола отмыть… Все.

Скоро вы там своих «клопов» замуруете? – обратился не глядя в сторону сотрудников ФАПСИ.

– Еще полчаса как минимум… – В темпе, ребята, в темпе… Вот ведь херня какая… – Он покачал головой, пробурчав под нос: – А ты говоришь – аргентинский дог, бабуля… Вот херня!..

Агент Центрального разведывательного управления США Дмитрий Воропаев, неторопливо выгуливающий немецкую овчарку возле дома Ракитина, с содроганием, как в кошмарном сне, увидел, что из подъезда, куда полчаса назад зашли нанятые через его связи в преступном мире «бойцы», выводят одного из них, Бесика, находящегося в состоянии полнейшей прострации, и усаживают братка в серую «Волгу» с антенной радиотелефона на крыше.

Вот так да! Засада! Но как же так?.. Ведь дома никого не было… И где остальные негодяи?

Неподалеку от «Волги» внезапно остановилась выехавшая из проулка тупорылая «Газель». Водитель ее, выйдя из машины, обменялся выразительным взглядом с шофером «Волги», вдумчиво кивнувшим ему в ответ.

Далее из кузова «Газели» выскочили два невзрачных молодых паренька с громоздкими обшарпанными чемоданами.

Абсолютно одинаковых паренька с абсолютно одинаковыми чемоданами… Деловито прошедших в подъезд.

Чемоданы, судя по той легкости, с которой их под^ хватили пареньки, ничего в себе не содержали.

Скорее прочь!

– Тангир, рядом! – приказал Дмитрий овчарке и двинулся в сторону стоявшей за квартал отсюда машине.

Конечно, ему следовало бы задержаться, досмотреть финал провалившейся операции… Но его подгонял неуемный, лихорадочный страх.

Ему, бывшему проворному валютчику, завербованному ЦРУ уже десять лет назад за перспективу американского гражданства и ежегодный гонорар в десять тысяч долларов, казавшийся в ту пору умопомрачительной суммой, внезапно открылась жуткая суть игры, в которую он легкомысленно влез… Те, из «Волги», – определенно гэбэшники, не мусора, а этот инженер Михеев – далеко не простой тип;

он же, дурачок Дима, пренебрег четкими указаниями американцев сначала «пробить» объект, выяснив оперативную обстановку вокруг него, и, кажется, всерьез обжегся… Идиот!

Теперь все придется делать задним числом. Кроме того, предстоят объяснения с блатными по поводу завала… Ну, влип!

Он открыл дверцу машины. Пес привычно прыгнул на заднее сиденье, тут же улегшись на нем.

Пустив движок, он еще посидел за рулем, раздумывая, стоит ли проехать мимо той «Волги», но, вспомнив громоздкие чемоданы и безликих парней из «Газели», такое свое желание напрочь отбросил.

Вот так же и его когда-нибудь погрузят, расчленив, в подобный чемоданчик… Он зябко поежился.

Ну, влип!

Взвесив все «за» и «против», Астатти решил, не передоверяя решение проблемы помощникам, сам вылететь в Москву – так оно, как он посчитал, будет дешевле и надежнее. Кроме того, ему и в самом деле желалось увидеть эту загадочную Россию, ставшую усилиями ЦРУ на путь демократического колониального развития.

Встретившие его в аэропорту крепкие пареньки, подстриженные коротко, как солдатики-новобранцы, одетые в кожу и в кепочки, усадили его в роскошный «Мерседес-600» с рогами мигалок на крыше, и через час Пол оказался в огромном, недавно отстроенном доме темно-красного кирпича, чей интерьер – с мрамором полов, гобеленами и резной антикварной мебелью – озадачил даже его, повидавшего на своем веку и пентхаузы американских миллионеров, и европейские замки, и дворцы арабских шейхов.

Здесь тоже умели, оказывается, жить с немалым размахом… Друг Бориса – пожилой улыбчивый толстячок с колючими циничными глазками беспощадного садиста, являвшийся владельцем дома, – сразу перешел к делу, выясняя, что, собственно, требуется от него уважаемому американскому гостю.

– Надо кое-что забрать из одной квартиры, – ответил Пол. – И, если можно, я удержусь от уточнений… – Что-то у вас там украли в Америке, да? – Толстячок сочувственно покачал головой. – Ну, что же… окажем содействие. – Несмотря на грубый акцент, он вполне сносно владел английским. – Располагайтесь, сейчас вам покажут спальню. Кормить вас будет Римма… – Он перевел взгляд на весьма симпатичную блондинку, вкатившую в гостиную сервировочный столик с напитками. – С Риммой можете спать; если она вас не устроит, что вряд ли… ну, подыщем иной вариант… Каждый вечер ребята будут сопровождать вас поужинать в ресторан, они же и обеспечат охрану – в городе полно мрази… Вот так. – Он встал, протянув Полу руку. – Я буду в курсе событий. Да! Переводчик у вас круглосуточный, гоняйте его, не стесняясь. Дармоеда!

– Ну, круглосуточно – это излишне, – улыбнулся Астатти, откровенно взирая на стройные ноги блондинки, затянутые черным нейлоном. Этот цвет его возбуждал.

Уловив взгляд Пола, дама с откровенной усмешкой подмигнула ему.

– Еще раз повторяю: не стесняйтесь, – произнес на прощание хозяин дома. – Римма, человек с дороги.

Окуни его в джакузи, помой… – Никаких проблем! – Блондинка вложила свою узкую мягкую ладонь в руку Пола. – Пойдемте, сэр… Да, все начиналось очень здорово в этой Москве… Просто-таки восхитительно!

Единственное, что Полу очень не понравилось, – это глаза толстячка. Плохие глаза… Однако за его жизнь и безопасность отвечал Борис, и, случись что-либо с ним, Полом, полетят головы – это знал, конечно же, и русский мафиози, принимавший его здесь.

Римма, усадив Пола на мраморный край бурлящей фонтанчиками джакузи, умело сняла с гостя рубашку, Провела ухоженным пальчиком по его груди. Затем подставила ему для поцелуя призывно приоткрытые сочные губы.

Астатти, не капризничая, на призыв откликнулся.

Как она сняла с него остальную одежду, он даже и не заметил.

Утром воскресного дня, трудно соображая гудевшей от недосыпа головой, совершенно измотанный неутомимой в жестком сексе Риммой, Астатти сидел в гостиной в окружении пяти гангстеров, обрисовывая им предстоящую задачу тайного проникновения в квартиру Михеева и изъятия из нее необходимых предметов.

Выслушав его, старший бандит – угрюмый толстомордый парень с глубоким извилистым шрамом на щеке, – брезгливо оттопыривая губу, произнес:

– Все сделаем не так, проще… Мы – не домушники, не менты, да и шмон к тому же занятие гнусное. Окучим клиента в лобовой атаке. Ты, – кивнул небрежно одному из своих подчиненных, – дуй по адресу, выясни, на месте ли терпила… И возьми тачку попроще – тот «Форд» уже убитый… Если клиент тоже на колесах, проблем не будет.

– Каким образом вы хотите осуществить данный акт? – встревоженно поинтересовался Астатти.

– Внеполовым! – отрезал гангстер.

Из дальнейших его пояснений Пол уяснил, что никаких проникновений в квартиру осуществляться не будет; данные методы, присущие полицейскому сыску, охарактеризовались странным словом «западло», а оптимальнейшим решением местные мафиози полагали подстроенную аварию, в которой бы обвинили Михеева, потребовав от него штраф, и, штрафа на месте, естественно, не получив, отправившись с жертвой по месту ее жительства… А уж там, как заверили Астатти, изъятие всего необходимого будет исключительно делом техники… Слушая бандитов, Пол откровенно недоумевал. Похоже, речь шла о самой обыденной, многократно проведенной ими операции.

Какая-то дичь! Похищение человека, наглое вымогательство… Чудовищный, по американским понятиям, риск… Вот так страна!

– Я понимаю, – переводил, не удерживаясь от усмешки, переводчик – интеллигентного вида паренек в очечках и аккуратном костюмчике, – что для вас, мистер, это кажется несколько необычным способом, но нам, поверьте, виднее… – Хорошо, – согласился Астатти. – Меня не интересуют подробности. Мне необходим результат.

– Вы поедете прямо к его дому, – продолжил переводчик. – В нужный момент мы пригласим вас в квартиру. Идет?

Астатти угрюмо кивнул. Ему не нравились эти кровожадные уголовники, напоминающие своими манерами пиратов из исторических кинолент… В них не было ни грамма какой-либо культуры, как, впрочем, и вообще человеческого естества, кроме оболочек, заключавших в себе сумеречную суть нетопырей… Но выбирать не приходилось.

Вечером поступила информация: Михеев отъезжает вместе с женой от дома на машине, следуя, по всей видимости, в гости: с цветами и какими-то пакетами… – Собираемся, – сказал переводчик Астатти. – Сейчас его наши ребята – в момент… А если он еще в этих гостях и соточку граммов дерябнет… Во будет класс!

Среди замызганных грязью машин, цепочкой жавшихся к тротуару, Ракитин сразу выделил свою, новенькую: цвета «мокрый асфальт», с литыми дисками и угольно-черной, еще не успевшей запылиться резиной. И забрезжил в сырой темени ночной улицы вожделенный мираж, носивший оттенок гавайских воспоминаний: море в солнечной дымке, плеск и блеск синей волны, базальтовые откосы… Он поймал губами мелкую случайную снежинку, прислушался к ночным звукам: неясным гудкам, скрипу качавшихся на ветру проводов, перестуку капели… Прошуршали сосульки в водостоке, с грохотом вывалившись наружу, рассыпавшись по тротуару звонким искристым льдом.

На одном тяжком усилии вдруг вспомнились все десять долгих последних лет мыканий, корпения на каждодневной, опостылевшей службе. Да и чего только не было за эти годы! Квартирные размены, съезды;

умоляющие глаза первой жены, напряженное недоверие к нему новой тещи и тестя, рождение сына, его болезни; хроническое недосыпание… Наконец, долгий период безденежья, когда жену, назначенную заместителем редактора одной из городских газет, выгнали с работы: очередной выпуск, за который она отвечала лично, не содержал в тексте упоминания фамилии великого партийного лидера… Да, было и такое, ушедшее в темень прошлых невзгод.

Итог же внешне таков: новенький автомобиль с хрустальными оконцами фар, дубленочка, под ней – костюмчик от портного-интеллектуала, грядущая жизнь в Испании… Тупик. Уютный. Опять.

– Тьфу ты, – вырвалось у Ракитина с каким-то внезапным ожесточением. – Жизнь все-таки… по большому счету… мура!

– Очень крепкая мысль! – сказала Людмила.

Он обернулся, уловив в ее ускользающем взгляде не то чтобы неприязнь, а ровное, холодное отчуждение, далекое от какого-то вздорного каприза.

– В чем дело? – Усевшись за руль, мельком взглянул на сосредоточенное лицо жены. – Я что… вел себя… не так?

– Вел ты себя безукоризненно, не волнуйся.

– Так в чем причина? – Он откинулся на сиденье, наслаждаясь урчанием новенького двигателя, еще не пропавшим запашком краски, чистотой приборных стекол.

– Если вкратце – ничему не рада. – Она медленно провела пальцем по запотевшему оконцу.

– А конкретнее?

– Переживаю за мужа. Который тоже ничему не рад.

Может, объяснишь, что с тобой? Я же чувствую… – А-а, чушь и блажь! – Он притопил заслонку и тронул машину с места. – Не бери в голову. Ну, припадок неврастении. С кем не бывает.

– Думаю, нам все-таки следует объясниться, – сказала она.

– Получится беспредметный разговор, – отрезал Ракитин. – У меня очень неконкретные претензии к бытию и к себе: существую по стандарту, по инерции, рву сиюминутные блага и на большее негоден. То есть комплекс неудовлетворенности сытого. Подробности опускаю.

– Хочешь послушать мое мнение насчет подробностей?

– Валяй.

– Когда-то тебя, небесталанного математика и как бы даже интеллектуала, перестал устраивать… ну, скажем, уровень мехового ателье. Заочно прошу прощения у Зои. Тем более вины ее здесь нет никакой.

Моя кандидатура в какой-то момент показалась тебе более подходящей. Не думаю, что тут сыграла роль моя должность завотделом крупной газеты, но, так или иначе, началась у тебя новая жизнь с новой женой. А теперь все снова приелось. А работа вообще превратилась в обязаловку и в кондовое ремесло… – Не будем насчет работы. Вкалываю, как маятник.

Или чего, инкриминация бездуховности? В таком случае – оглянись на всю страну. Редко кто уже книгу в руки берет… – Ну, заодно приелась и я, – продолжила она бесстрастно.

– Есть предложение: помолчать, – сказал Ракитин с мягкой угрозой.

– Добавлю, – не реагируя на его слова, продолжила она. – Смена жен в итоге повлекла за собой и смену любовниц.

– Постскриптум ошибочен, – отозвался он. – Домыслы, близкие к ненаучной фантастике. Даже не хочу вникать, каким ветром их нанесло. И – прошу: прекрати эту идиотскую беседу. Да, я многим неудовлетворен. В судьбе, в жизни, но это нормальное состояние думающего человека. А может, и счастлив я маетой? Кто знает… В любом случае тебя мои внутренние психозы касаться не должны. Носят они характер временный, и наша суровая жизнь быстренько отметет их в сторонку, как и прочий несущественный вздор.

– Все-таки много у тебя в душе мути, дорогой, – сказала она.

– Ничего, отстоится. Муть. Кошка там впереди, что ли? – буркнул он, сбавляя скорость.

– Слушай, да это крыса… – Кого не выношу – мышей и крыс… – Ракитин, чуть приподнявшись на сиденье, резко крутнул руль в сторону, целясь серединой капота в черный комок и все отчетливее различая острую, хищную морду, озиравшуюся на свет фар. Крыса метнулась назад, и он круто заложил руль вправо, куда торопливо метнулось жирное тельце с вытянутым хлыстом омерзительно голого хвоста.

И – попал в иную реальность. Это он понял сразу: произошло нечто, изменившее все-все, и теперь не существовало никакой дороги, слов, проклятой крысы… Была непроглядная, почти космическая темнота и тишина, в которую с нудным шипением срывались какие-то невидимые, словно отсчитывающие секунды, капли. И мысли были такими же, как эти капли: спокойными и мерно обрывающимися в ничто.

Из того, уже бесповоротно прошлого, всплыло воспоминание: упругий хлопок… Бригадир ударной бандитской группы Гоша, человек с извилистым шрамом на лице, благодаря которому носил кличку Скорцени, сидел рядом с водителем общакового «Форда», следующего за машиной лоха, и, изредка оборачиваясь в сторону трех компаньонов, теснящихся своими накачанными тушами на заднем сиденье, лениво повторял им план грядущих действий:

– Значит, ты, Леня, сразу выдергивай его на сушу и по рогам, по рогам… А ты, Гангрена, бабу придуши слегка, чтоб не голосила особо… – Да чего ты учишь! – огрызались грамотные в своем ремесле бандиты. – На его «девятке» сегодня уедем, это как пить… Давай, начинай подрезать… «Форд», двигающийся без габаритных огней, рванул вперед, ориентируясь на островок света от фар «девятки», но тут ведомая машина, ровно двигающаяся по односторонней улице, резко, будто огибая препятствие, ушла влево, заставив водителя «Форда» совершить таким внезапным маневром перемещение в противоположную сторону; затем «девятка» нырнула вправо, и «Форд», еле избегнув неминуемого серьезного столкновения, снова ушел вбок, попав в полосу кромешной тьмы… – Фары! – заорал Скорцени, тыкая растопыренными пальцами в еле угадываемые во тьме клавиши и наконец точно попадая в искомую… Свет рассек непроницаемое пространство, которое тут же заполнила оранжево-белая, грозно скалящаяся морда стоящего у обочины «КамАЗа»… Это было последнее, что увидели в своей земной жизни пятеро несостоявшихся как люди сущностей, превратившихся в кровавое месиво, спрессованное перекореженным металлом и пластмассой.

РАКИТИН

Ракитин мотнул головой, стряхивая ошеломленность и слепоту; дошло: лобового стекла нет, приборы погасли, а то, что так убаюкивающе капало, – вероятно, тосол: из-под развороченного, вздыбившегося капота клубами валил пар:

– Люда… – позвал он в темноту.

– Сними клемму… – отозвалась она ровным, мертвым голосом.

Ракитин толкнул дверь – как-то беспомощно и косо вывалившуюся, обвиснув на петлях, в эту новую, неизвестную действительность, выскочил из машины и увидел: запыленная громада рефрижератора, не замеченная им в темноте, и отскочившие от ее задних колес «Жигули».

Удар пришелся в правую сторону, и кузов скрючило и завалило также направо. Теперь это был лом; только шипели тосол и кислота, лившиеся из разбитого аккумулятора и двигателя.

Он закрыл глаза, еще пытаясь обмануть себя, поверить, что, когда откроет их, очутится в квартире Семуш-кина, в мягком кресле, где попросту задремал… Нет. Была ночная улица, рефрижератор, разбитая машина и беззвучно содрогавшийся в жестоком хохоте мир. Мир, который спятил.

Он вновь метнулся в машину, но за рулем увидел жену.

– Машину вела я. – Голос ее Срывался на какой-то трудный, глухой шепот. – А ты… успокойся. Мы живы, ясно? Это главное.

– Но как… ты… – бессвязно говорил он, оглядываясь на смутные силуэты собиравшихся откуда-то людей, слыша невнятные голоса, вскрики; затем позади вспыхнули фары, и асфальт, уходивший в черноту, заискрился голубыми всполохами.

Этот миг неизвестно как возникшей суеты вернул ему некоторое самообладание.

– Что с тобой? – задал он первый внятный вопрос.

– Думаю, обойдется… – Ее била дрожь, и она болезненно морщилась. – Ноги только… Встать – никак. Порезы… – Она стряхнула стекавшую с пальцев кровь на асфальт. – Зашьют, ничего. И запомни: я вела машину.

Ты выпил… понимаешь?

– Бред, ахинея… – твердил он беззвучно, одними губами, затравленно всматриваясь в десяток равнодушно-любопытных лиц, окруживших его, и думая: откуда их столько – этих людей? После увидел остановившийся сзади автобус и понял: «Жигули» перегородили улицу, застопорив движение… Тут фиолетово засверкали, крутясь, колпаки спецсигналов, толпа, оживленно судача, расступилась перед машинами «Скорой помощи» и ГАИ.

Ракитина кто-то взял под локоть, и очнулся он от судорогой передернувшего его запаха нашатыря в салоне милицейского микроавтобуса.

– Дежурный по городу, – втолковывал ему молоденький лейтенант. – Как себя чувствуете? Чья машина?

Ракитин молча отдал документы, глядя на ярко-желтую ленту, тянувшуюся из рулетки измеряющих расстояния милиционеров.

– Дверцу ему привяжи, дверцу! – кричал сержант в бушлате водителю «техпомощи», хлопотавшему возле изувеченного автомобиля. – Захлопывается? Ну, порядок тогда!

– А доверенность где? – спросил лейтенант.

– Машина на тестя, еще не оформили… – Значит, отправится на штрафную площадку, – заключил лейтенант. – А вы поедете со мной, если здоровы. Или, пожалуйста, – «Скорая»… – Я с женой, – сказал Ракитин.

– Да вы что, до сих пор в шоке? Ее ж увезли… – удивился лейтенант, безразлично провожая взглядом «техпомощь» с притороченными к ее кронштейну «Жигулями», скрежеща, удалявшимися прочь. – Поехали! – тронул за плечо шофера.

Далее в ГАИ Ракитин дул в трубку под строгими взглядами заспанных врачей, и хитрый прибор с бегающими оранжевыми цифрами показывал что-то, врачам необходимое.

– Легкая степень, – дружелюбно констатировал лейтенант, приглашая Ракитина в комнату дежурного. – Теперь садитесь и пишите: где гостили, сколько пили, откуда и куда ехали. Писать можете?

Было написано объяснение и подписан протокол;

был звонок тестю, и лейтенант терпеливо разъяснял старику: дескать, ничего страшного, все живы – и настоятельно рекомендовал впредь вовремя оформлять доверенность.

– Все живы, – повторил он, обращаясь уже к Ракитину. – Ущерб вы нанесли исключительно себе, рефрижератор не пострадал… Так что дело завтра же передадим по месту вашего жительства, там с вами и доразберутся.

– У вас, что ли, жена в «травме»? – вопросил Ракитина вошедший в комнату милиционер – голосом, требующим повиновения.

– Что с ней?.. – У Александра екнуло сердце.

– Порезы, – ответил тот, закуривая. – Только зашили… Переломов нет. Ушибы. Трезвая, кстати.

– Повезло-о, – протяжно и весело рассудил лейтенант. – Я как увидел тележку – ну, думаю, два трупа без вопросов. При таком-то ударе… Задумайтесь! Может, знак судьбы?

– Может. Я свободен? – Ракитин шагнул к двери.

– Свободны. Да! – Лейтенант хитро сузил глаза: – Все вроде обошлось… Ну а честно: пересели ведь? А?

– Часто пересаживаются? – спросил Ракитин холодно.

– Один – пьян, другой – трезв… Сколько раз… Ладно, идите, – закончил лейтенант уже официальным тоном. – Спокойной ночи! Кстати, сразу же после вас на той же улице «Форд» с братвой в «КамАЗ» влетел… Сейчас их оттуда половником выковыривают… – Улицы освещать надо! – неприязненно проронил Ракитин.

– Ездить надо внимательно! – раздраженно парировал милиционер.

Ракитин вышел из ГАИ, осмотрелся в надежде поймать такси.

Никого… Взглянул на запястье. Часы были разбиты, механизм вывалился, и пустое дно корпуса насмешливо сияло полированной голой сталью.

Он сдернул часы с руки и бросил под ноги. Со злостью топнул по ним и – вскрикнул: в бедре что-то больно и противно щелкнуло… Похромал дальше, сдирая ногтем засохшую кровь с разбитого, вспухшего лба. И вспомнил о распорядке дня понедельника: о службе, срочной дешифровке какого-то важного документа, заполученного у врагов… Усмехнулся. Вернее, заставил себя усмехнуться.

Вошел в квартиру – пустую и как бы настороженно-отчужденную в этой своей пустоте. И – рухнул на кровать, замычав от досады и боли.

Долго лежал – недвижимый и отрешенный.

В комнате было холодно: сквозняком распахнуло форточку, и ночной морозец живо одолел сопротивление ему хлипких батарей, веявших еле заметным теплом.

Морщась от ломоты в бедре, встал, прошел в ванную, промыл ссадины, прижег их йодом, вычесал крупицы стекла из волос.

Разбирать постель не стал – сил не нашлось. Его сотрясала дрожь – не то от холода, стоявшего в квартире, не то от нервной перегрузки.

Накрылся дубленкой, заляпанной кровью, свернулся под ней калачиком; стуча зубами, уткнулся в холодную подушку и, согревая ее теплом своей щеки и виска, провалился в безрадостный сон.

ШУРЫГИН

Бандит, пытавшийся проникнуть в квартиру Ракитина, был вывезен на загородный объект, где, перед тем как отбыть в небытие, подвергся жесткому допросу с применением пентанола натрия – «сыворотки правды».

Результаты допроса оказались куцыми: уголовник поведал, что, согласно полученному заданию, из квартиры надлежало похитить две какие-то металлические пластины с радужным напылением. Вот и все, что удалось из него вытянуть, если, конечно, не принимать во внимание сопутствующую информацию, касавшуюся деятельности группировки, в которую он входил.

С криминальным элементом Шурыгин в последнее время принципиально не церемонился, сознавая, что бороться с мафией необходимо ее же методами. Доклады по начальству, составление рапортов и прочая бюрократическая возня в нынешних условиях представлялись ему занятиями пустыми и глупыми; теперь эффективность любого мероприятия решали доверительные приказы на словах и надежные сотрудники, также не утруждающиеся юридическими проволочками и излишними сомнениями по поводу законности своих действий.

Прошли благостные застойные времена, когда водворение диссидентов в психушку осуществлялось по решению коллегии КГБ! А порою – с санкции членов Политбюро!

Гуманитарная же болтовня о необходимости отмены смертной казни, усиления прокурорского надзора над каждым уголовным делом, реверансов в сторону адвокатуры вызывала у Шурыгина снисходительное скучное недоумение… Ознакомившись с результатами негласного обыска квартиры Ракитина, в перечне предметов, способных представить тот или иной интерес, Шурыгин упоминания о каких-либо пластинах не обнаружил.

Связавшись с коллегами, ведавшими оргпреступ-ностью и имевшими в группировке надежную агентуру, он попросил выяснить, откуда, что называется, дует ветер, но никаких сведений на сей счет покуда не поступило.

Зато поступили сведения иные, повергшие генерала в немалое изумление: оказывается, в течение прошедшего дня за Ракитиным плотно шла бандитская наружка из уже иной группировки; причем вслепую, без включенных фар следуя за машиной объекта, уголовники на полном ходу врезались в грузовик, а далее их примеру последовал и сам Ракитин, начавший вдруг ни с того ни с сего выписывать на дороге какие-то безумные пируэты… Контрразведчики, сидевшие на хвосте у бандитов, сумели проконтролировать действия приехавшей на место обеих аварий автоинспекции, равно как и развитие дальнейших событий, одно из которых Шурыгина насторожило: Ракитина поджидала у дома еще одна машина и, как только он, прибыв с экспертизы, зашел в подъезд, машина тотчас уехала, ведомая, конечно же, наружной службой ФСБ.

Машина прибыла за город, остановившись у коттеджа, принадлежавшего одному из преступных авторитетов, в ведении которого находились разбившиеся на «Форде» бандиты.

По пути следования машину, естественно, остановила для проверки документов ГАИ, что позволило выяснить личности водителя и пассажира. Водитель особого интереса не представлял – так, интеллигент-группировщик, фраерок на доверии, а вот пассажиром оказался гражданин США Пол Астатти, по национальности, указанной в паспорте, – итальянец.

Для получения объективных установочных данных на этого заграничного типчика Шурыгину пришлось лично связаться с руководством СВР, попросив разведчиков, выделенных ныне в отдельную епархию, оказать ему большое и срочное одолжение.

Итак, ситуация, скалывающаяся вокруг Ракитина, всерьез начинала генерала Шурыгина удручать своей запутанностью и возникновением словно бы из ниоткуда многочисленных фигурантов, осложняющих начатую разработку, носившую, в общем-то, характер стандартный… Посовещавшись с Сарычевым, они решили не мудрить в главном мероприятии по разоблачению изменника: подсунуть подполковнику серьезную и правдоподобную дезу для зашифровки и проследить, куда тот, имея на руках столь горячую информацию, попытается ее – обжигающе срочную – сбросить… Куда, каким образом и – кому.

То есть ныне тянулся час за часом режим неотвратимого оперативного выжидания… Составлявший, собственно, всю суть разработки.

ГРАДОВ

Сон был привычен и реален, как давно прожитая и глубоко осознанная часть жизни, пусть тяжкая и страшная.

Из колодца, задвинутого плитой, где он был заточен за отступничество свое жрецами Великой Блудницы в ожидании суда, стражники подняли его наверх, скинув к зловонному дну плетеную лестницу.

Он выбрался под беззвездное небо своего мира, прорезанное фиолетовыми дробящимися вспышками зарниц, сверкавшими из обители Великого Демона, и осмотрел бесконечное нагромождение пирамид с усеченными вершинами – жилища своих бывших собратьев, в одном из которых еще недавно обитал сам.

Дорога к капищу далась ему нелегко: отступничество изменило само его тело, теперь оно было жалким и слабым, рубище свисало с плеч сморщенными лохмотьями, серая кожа покрылась белесыми пятнами и бурыми язвами, и он несколько раз падал на гранит мостовой, а стражи угрюмо стояли над ним, даже не пытаясь помочь ему встать, ибо теперь он являлся для них неприкасаемым, будучи уже куда никчемнее любого обычного раба, узника… В капище, вкруг алтаря, под высочайшими сводами, освещенными лиловыми огнями светильников, в серо-голубых одеждах стояли жрецы Великой Блудницы, ожидавшие его, изменника.

– Приговор вынесен, – сказал верховный жрец, и темное лицо его тронула гримаса усмешки. – Ты, наверное, ожидал смерти? Нет… Мы не отдадим тебя столь легко Свету, к которому ты устремился. Ты захотел уподобиться людям? Сотворенным? Что же… Ты станешь одним из них, и изменить такое твое желание не в наших силах… Но ты уже чувствуешь свою новую плоть? Эту слизь… Она заставит испытать тебя много боли, и ты безмерно будешь страдать; ты припомнишь радостинаших оргий в тоске своего одиночества и проклянешь сам себя… Мы дадим тебе века и века для такой муки. Но – дадим и возможность искупления. Однако вдруг ты способен покаяться уже сейчас? Тогда мы накажем тебя заточением в Башне Луны, и правительницы, возможно, вскоре простят тебя… Выбирай!

– Нет, – прошептал он. – Отрекаюсь.

Гул возмущенного ропота прокатился по капищу;

свет померк и – разверзлась пучина, изрыгнув его в темень неизвестности, что погасила сознание и саму мысль… Приговор свершился.

Застонав, он пробудился, наполненный ужасом привидевшегося кошмара, преследующего его неотступно в течение долгих лет.

«Откуда эта жуть? – метнулся безответный вопрос. – Из прошлой жизни в каком-то демоническом мире? Из подспудных сумасшедших фантазий?..»

Он встал с постели, мало-помалу обретая реальность обыденности: серого квадрата окна, заполненного тусклым небом, знакомой мебели, книг… Осадок сна истаивал в сознании, но его сменяло безотчетное чувство тревоги, постепенно переродившееся в догадку – логически ясную и отрезвленно-пронзительную, – как будто, войдя в квартиру и приметив беспорядок в вещах, он обнаружил бы вдруг, что его обокрали. Но вслед за догадкой пришел страх – именно страх… Вот им и понят этот удел смертных.

Страх. Страх пах тленом. Склепом.

Последнее время он испытывал недомогание и тошноту, не придавая им особенного значения, но сейчас уяснил, что прозевал развитие опухоли, въевшейся в желудок и уже разогнавшей свои частицы-убийцы по всему организму. Рак.

Из поликлиники его направили для консультации в Онкологический центр, и работавший там знакомый врач хотя и заверил, что, мол, ничего страшного, язва, прооперируем, словам его он не поверил… Ему явно и недвусмысленно лгали. И теперь он осознал это отчетливо и бесповоротно: лгали!

Так что теперь? Бороться за жизнь? Уже прожитую и, в общем, никчемную… Возможно, одну в череде многих других – ей предшествовавших, что тоже неизменно обрывались смертью, ныне не страшившей его, ибо он почему-то верил, что за гибелью одного физического тела последует краткий миг затмения, а после он обнаружит себя в новой реальности… Он никому никогда не признавался в этом странном своем сумасшествии – отчетливом видении фрагментов прошлого бытия в иных временах, сам глубоко сомневаясь в правдоподобии образов, но все-таки смерть представлялась равнозначной тому провалу в сознании, что случился у него после привидевшегося сегодня давнего отступничества и суда в страшном мире под беззвездным небом… Сам же факт распада материи, ее сожжения или предания земле воспринимался им равнодушно, и он не понимал испытываемого многими людьми ужаса перед таким естественным событием, что противоречило логике элементарных примеров: ведь тем, что произойдет с удаленным аппендиксом, интересуются в такой же степени, как и судьбой выброшенной в помойку перегоревшей лампы.

Но сейчас его посетило осознание какой-то обреченности, а вместе с ним уяснение, что, если и пребывает он в инкарнации, то нынешняя – последняя, и вскоре, по истечении сил изношенного тела, пораженного недугом, ему предстоит встреча с давними своими судьями… За что они судили его? Вот вопрос… Он сел за покосившийся кухонный стол, провел пальцем по скрипучей клеенке, впервые обратив внимание на ее рисунок гастрономических этюдов шашлыков, цыплят табака, сосисок с горошком… Клеенка, пришпиленная по краям канцелярскими кнопками, застилала стол и несколько лет назад, когда он впервые очутился в этой квартирке, решив, что прошлая, четырехкомнатная, излишняя роскошь и, разменяв ее на две, можно за счет аренды получать стабильный доход, много превышающий его жалкую пенсию профессора-египтолога, осваивающего уже седьмой невеселый десяток лет пребывания на поверхности планеты, сутулого, пепельно-седого, мрачноватого бобыля. Ни к чему не устремляющегося, проживающего убого и механически….

Впрочем, когда-то он жаждал многого: и земных богатств, и власти, и денег, и женщин, и путешествий… Однако вечно кто-то подставлял ему подножку на финальной черте всех его претворяющихся в действительность возжеланий.

Богатство и деньги обретались, но неизменно волею обстоятельств он лишался всего накопленного; путешествия приедались, а женщины… они просто не любили его, словно чувствуя, что физическая близость ему в тягость, а он и в самом деле испытывал от нее стыд какого-то тягостного греха… …Он поглядел в окно на блеклый ландшафт ранней весны: пустырь с почернелыми островками снега на пожухлой траве, кривенькие, худосочные сосенки, голый кустарник вдоль железной дороги, закопченные составы с нефтью, скопившиеся на путях… Сырой ветер трудолюбиво полоскал развешанные на бельевых веревках простыни, наволочки и чье-то огромных размеров исподнее. Жалась на лавочке унылая фигура человека в драповом пальто и в шляпе, нахлобученной на уши. Человек жевал банан, утирая торчавший изпод шляпы нос.

Железная дорога уходила в сторону Казани.

В последнее время он открыл в себе некоторые способности к эмоциональному, даже, скорее, к ассоциативному восприятию звукового состава слова.

В слове «Казань» ему слышался звон Скользнувших сабель, ударами которых обменялись на скаку всадники.

Услужливая память тотчас принялась за воссоздание картин этого города, куда вела отсюда дорога, но города иной эпохи, когда человек на коне с саблей удивлял кого-либо своим видом не больше, чем гражданина на лавочке под окном – банан, прилетевший к нему с другого материка.

Казалось, что в те времена ему доводилось бывать и в Казани, и здесь, где он жил сейчас, в Москве, разросшейся непомерно и новой безликой архитектурой своей, особенно в непогоду, напоминавшей обиталище ада.

Но места, где сейчас стоял дом, он не помнил и сожалел об этом, ибо отчего-то хотел сравнить прошлое и настоящее, оценив разницу преобразований мерилом не столько веков, сколько своих воспоминаний-фантазий, доставлявших ему иногда странное сентиментальное удовольствие.

Походил по комнате, отрешенно уже размышляя об окончательности своего земного финала и неизвестности будущего; затем толкнул дверь на лоджию, вышел на ее грязный цементный пол, уяснив внезапно, какой наглядный пример семасиологического анализа в этом словечке – «лоджия».

Наверняка древние римляне были бы немало обескуражены, поведай им, что мраморная галерея с колоннами через известный срок в быту будет значить то же, что и бетонный выступ на стене похожего на улей строения.

Правда, кто бы тогда мог им рассказать об этом? Не мог даже он – богатый винокур в пору расцвета жирной, хмельной, но уже дрожащей, как расползающийся студень, империи.

Да, он определенно сумасшедший… Но идти к психиатру категорически поздно.

Сосед по лоджии Саша стоял, свесившись через поручни, и курил, запахивая на себе драную овечью шубу.

– Посмолишь? – Он протянул Градову пачку.

Некоторое время они сосредоточенно курили, наблюдая за воронами, расхаживающими по пустырю в поисках корма и хриплым карканьем сетующими на голодную пору начала весны.

– Триста лет живут! – сказал Саша. – Нам бы так!

– Да уж… чего… – подтвердил Градов. – Это мы… брык, да и все… – Ну! – в свою очередь, подтвердил Саша, пуская дым через нос и щуря задумчиво глаз.

– Как с квартирой-то? – поинтересовался Градов. – Сосед не съехал?

– Сосед? То собирается, то боится в бродяги угодить, – мол, пропью деньги за комнату, а дальше?

Основой нынешних бытовых неудобств Саши был именно сосед: человек беспокойный и взахлеб пьющий.

– Да и денег просит аж двадцать тысяч долларов, ничего аппетит у паренька, да? Особенно если учесть, что и доллара этого американского он никогда в руках не держал. А я к тому же машину тут грохнул… – А сейчас в кого ни плюнь, у всех аппетиты, – отозвался Градов. – Глаза завидущие, руки загребущие. И до хорошего такое не доведет, точно тебе говорю. Конец стране. А… чего с машиной-то?

– Вдребезги. Этому грабежу судьбы теперь я могу противопоставить только трудолюбие и усердие.

Градов вздохнул:

– Сочувствую. Ну, пошел я… – Поежился. – Зябко тут… – И выразительно кивнул на балконную дверь.

Саша Ракитин, столь же выразительно кивнув в ответ, сдвинул вверх из пазов чугунную перегородку общего балкона, на первый взгляд казавшуюся вваренной в перекрытие, и прошел за Градовым в его квартиру.

Этот тайный ход на территорию, едва ли прослушиваемую всякого рода всеведущими инстанциями, с нейтральным телефоном, Ракитин, кое-что разумевший в азах оперативных мероприятий, придумал сразу же после того, как подружился с профессором-пенсионером, кому ныне всецело и без опаски доверял.

В частности, поведал ему о своем вояже в Америку и передал на хранение пластины с острова, оказавшиеся дискетами с не расшифрованной покуда информацией.

– Есть предложение, – начал Ракитин, усаживаясь на край кровати. – Можем совместно заняться расшифровкой этих американских дискет, если имеется желание. Кроссворды любишь?

– Ты хочешь обучить меня специальности дешифровальщика?

– В данном случае все должно быть просто, – ответил Ракитин. – Главное, сигналы с дискет ребята довольно быстро умудрились снять, остальное – дело времени и терпения.

– Да, у вас там спецы… – Да не у нас! – отмахнулся Ракитин. – Дружок в военном ящике работает, ящик сейчас в простое, без заказов… А они там всякие записывающие устройства для спутников моделируют, телеметрическую аппаратуру. Но все равно пришлось покорпеть… Какую-то двухуровневую систему для счета информации задействовали, воспроизводящую головку соорудили… Короче, информация представляет стандартную структуру с периодическими сигналами. Повторяющаяся последовательность нулей и единиц – вероятная пауза.

Есть настроение – дам методики, действуй. Английский тем более знаешь.

– А как насчет того, чтобы покорпеть совместно? – полюбопытствовал Градов.

– Время, время где взять! – удрученно процедил Ракитин, поднимаясь. – С машиной этой еще… Если только в субботу?.. А то сегодня еще в больницу, в ГАИ… – Как же так получилось-то, Саша?

– Как… Как все! По дурости! – И Ракитин, открыв балконную дверь, бесшумно исчез за ней.

Оставшись один, испытывая вновь возвратившиеся к нему ожесточение и безнадежность, Градов равнодушно и неприязненно осмотрел квартиру с комодом, низкой продавленной софой и колченогими стульями, рассудив, что надо бы вытереть пыль и убрать лохмы паутины, свисающие с потолка, затем сел в кресло, смежил глаза и, парализованный навалившейся дремой, очутился, перенесенный волшебным даром реальности снов, в пустом вагоне нью-йоркской подземки… Час раннего утра. Свет в вагоне уже погасили, и он несся, проваливаясь из серых рассветных сумерек в черноту туннелей. Скоро сюда зайдут люди – люди бедных кварталов, проносившихся в окне; угрюмые, неотоспавшиеся, но покорные, они забьют вагон своими телами и нездоровыми запахами этих тел и поедут – кто на работу, кто на поиски ее; но пока людей нет, они спят либо только расстаются со сном, а он привычно и механически, как прожектор, скользит в их сознании, высвечивая вялые мысли, мечты, планы и обрывки снов, наматывая и монтируя ленту странного фильма видений. Одна эта лента сегодняшнего странствия могла бы составить ему славу великого сюрреалиста, гения снов о жизни, но в славе он не нуждался, хотя слава – тот же сон, приятный и сладкий… Вагон остановился, и вошел негр – высокий, худой и нескладный. Руки в карманах длинной, до пят, шинели; на голове – лыжная шапочка; желтые, с клоунскими круглыми носами ботинки.

Негр прямиком направился к нему – отраженному в сознании фантому.

В его восприятии мелькнул фрагмент сна, видевшегося кому-то в зашторенной конурке за полмили отсюда: стеклянное небо с мутно размытым солнцем над полем, усеянным дикими алыми цветами, распускающимися как капуста навстречу шагам спящего… После чего он встретился с глазами негра: мертвыми, как эмалированные пуговицы, – на нездорово отекшем лице, где совсем посторонней казалась гримаса стылой, извиняющейся улыбки.

Негр вытащил из кармана шинели револьвер.

Он понял: перед ним наркоман, мучительно страдающий от осознания пустоты в мутном шприце, что лежит у него в кармане, завернутый в обрывок полиэтилена.

Туннель, миг темноты, и, воспользовавшись им, он ретировался в кресло самолета, идущего на посадку рейсом «Шаттл» из Бостона в Нью-Йорк, как бы пройдя сквозь призрачную обледенелость обшивки лайнера в трехмерное пространство его хвостового отсека.

Взирая через иллюминатор на затекший туманной росой купол небоскреба «Крайслер», на черную гадюку поезда, выползшего из норы подземки, усмехнулся, представив изумление грабителя. Случившийся казус несчастный наверняка свалит на героин.

Определение «несчастный» – откуда возникло оно?

Неужели наркомана стало жаль, пусть и неосознанно? Или он, пришедший сюда, на землю, возможно, из недр иного мира, приобрел-таки человеческое сознание с присущими такому сознанию формулировками?

А ведь, казалось бы, весь предыдущий его опыт мог привести лишь к равнодушию и жестокосердию.

Сколько он видел несчастных, убиваемых, обманутых, больных, увечных, ограбленных, но где они? Где их страдания, боль и слезы, питающие зло и искупающие одновременно и парадоксально грех человеческий?

И разве могла бы без них, несчастных, существовать планета людей, основная связь причин и следствий на которой строится не на гармонии и усредненности, а на неравных пропорциях голода и пресыщения, муки и наслаждений, богатства и нищеты? Но количественные части пропорции обратны в качестве: насколько кому-то в чем-то хорошо, настолько ему же в чем-то и плохо. И это касается всех и его. Кем бы он ни был.

Изображение салона искривилось, кресла, будто под увеличительным стеклом, расплывчато поползли на стены, мелькнули крупным планом красивые колени стюардесс в капроне, затем пронеслась дымка облаков; веер зеркал пространства, призрачно отражавших вращение планеты, сомкнулся, и прямо из бушевавшего океана, выворачивающего из нутра своего сплющенные небоскребы волн, он ступил на красный булыжник взбирающейся в гору мостовой Риги, зажатой между закопченными стенами зданий. И мостовая вывела их к игрушечным домикам Златы Улочки Праги.

Здесь было мокро и угрюмо после прошедшего дождя, среди давящей, громоздкой готики и этих домиков для давно умерших людей, живших, подобно гномам, уютно, строго и странно.

Вновь повернулись гигантские зеркальные двери, выпустив его на пустынную ночную набережную портового города, где чернели силуэты приземистых субтропических пальм, но в этот миг внезапное пробуждение выкинуло его в разбитую немощь старого больного тела.

Возвращение было неприятным: словно он надел на чистую руку потную грязную перчатку.

РАКИТИН

Просыпаться Ракитин не хотел. Благодать сна, его призрачный полог были укрытием и защитой от яви, терпеливо и хищно караулившей возвращение к ней.

Нудная, ломящая боль. Во всем теле. Слипающиеся, как пластилин, веки. Ноги, волочащиеся усилием мутного, отрешенного сознания.

Еле узнавая привычность комнат в неясных очертаниях мебели, картин, книг и зеркал, он почти вслепую прошел в ванную, подставил воспаленное лицо под кран с ледяной водой. Промокнул осторожно полотенцем вздутый, со струпом ссадины лоб. Закурил, опустившись на стул.

Дым показался особенно ядовитым и мерзким. Вяло подумалось о сотрясении мозга – удар о стекло вряд ли остался без последствий, однако физическое состояние Ракитина не тревожило. Он был противен себе – как само пробуждение, как дым сигареты, как тошнота.

– Оно еще у тебя до того было, – сказал он сам себе сипло и с отвращением, снимая трубку телефона. – Сотрясение это.

Набрал номер справочной больницы.

– Ракитина? – переспросил сухой старушечий голос. – Температура тридцать семь и пять десятых градуса, состояние средней тяжести.

Это его обрадовало.

Жива. Температура – что же, закономерно: порезы, нервы… Но – жива. Жива!

Тут он почувствовал бешеный, жаркий бой сердца – как бы после внезапного испуга.

Вышел на балкон, покурил, отвлекшись от тяжких дум в беседе о том о сем с соседом – Михаилом Алексеевичем Градовым, человеком покладистым, благодушным, с кем уже несколько лет поддерживал приятельские отношения. После вернулся из конспиративной квартиры в комнату, прикидывая, что делать, и вообще… Зазвонил телефон, и вновь обмерло сердце в неясной, подлой тревоге, теперь неотвязной.

Звонил тесть. Голос – тихий и ровный, ни упреков, ни лишних вопросов. Слушая его, Ракитин мучился, как напакостивший мальчишка: виной, стыдом, раскаянием.

– Приеду к тебе часа через два, – сказал тесть. – И поедем в больницу. Продукты я взял, об этом не беспокойся.

После позвонили из районного ГАИ, сообщили:

ждем в отделе разбора нарушений, куда предлагаем явиться незамедлительно.

Когда выходил из подъезда, в бедре что-то опять перещелкнуло с хрустом несмазанного шарнира, и некоторое время Ракитин стоял недвижим, с выпученными от боли глазами, судорожно хватая ртом влажный, прохладный воздух.

В маленьком кабинете полуподвального помещения с решетчатым оконцем, за столом, стоящим под охраной двух несгораемых шкафов, сидел седовласый капитан с лицом настолько строгим, что улыбка на этом лице показалась бы кощунством.

Разговор был краток.

– Машину возьмете на штрафной площадке, – сказал капитан. – Вот справка. Только предварительно оплатите вчерашнюю «техпомощь». Жену вашу я навестил… – Как?! – поразился Ракитин. – Когда?

– Успел, – ответил капитан мрачно. – Здорово она себя отделала… Но ничего, веселая такая женщина. – Он кашлянул и стал еще более суров. Продолжил, чеканя слова: – Супруга ваша претензий к вам не имеет, вы к ней – тоже, поэтому – свободны. Занимайтесь ремонтом.

Добравшись до конторы «техпомощи», Ракитин оплатил услуги ночной машины и заказал новую – на вечер. Затем отправился домой – ждать тестя.

Тесть – директор большого завода, – плотный, высокий, с крупными чертами волевого лица, сама невозмутимость и аккуратность, приехал на служебной «Волге», горевшей, несмотря на слякоть и лужи, черным, без единого пятнышка грязи, глянцем эмали.

Ракитин уселся сзади, возле объемистого пакета, сквозь молочные бока которого оранжево просвечивали апельсины.

– Зачем дал ей руль? – спросил тесть не оборачиваясь.

– Ну, я выпил, она – нет… – повторил Ракитин официальную версию, изнывая от презрения к себе.

Одежду оставили в машине. Прошли вестибюль, поднялись по лестнице, минули коридор, заполненный больными – перевязанными, на костылях, и вот палата, ее лицо среди казенных одеял, хромированных спинок кроватей; родное, любимое лицо – в малиново-ярких штрихах ссадин, побледневшее, но живое… Он припал к ней виновато, различая краем глаза ее руку в гипсовой повязке с коричневыми от йода кончиками пальцев, беспомощно, но успокаивающе коснувшихся его плеча.

И он успокоился. Окончательно. Держал ее руку, вглядываясь растроганно в глубину ее глаз, слыша милый, единственно дорогой голос – единственно! – он понял это сейчас щемяще и обретенно, казнясь за пренебрежение ею, за измены свои и черствость.

– Как самочувствие-то? – шептал он, лишившись голоса и смаргивая невольно навернувшиеся слезы.

– Все в порядке. Голова немного болит – не пристегнулась тогда… И нога вот – не двинуть; но ничего, без переломов. Как Володечка, сынуля мой?..

– Пусть пока побудет у нас, – ответил тесть. – Тем более каникулы скоро; он к тому же с одноклассниками спектакль готовит… – Такой, как на Новый год был? – спросил с угрюмой усмешкой Ракитин.

Людмила и тесть расхохотались.

Да, детки устроили дивное новогоднее шоу… Старый учитель, пребывающий в маразме и мало что соображающий, за сценарием и репетициями не уследил. Сопливый Дед Мороз, с носом, вымазанным за отсутствием грима губной помадой, доложил собравшейся в зале публике ряд сомнительных анекдотов, а сам же спектакль – с убийствами, скабрезностями и матерными частушками – вызвал у педагогического и родительского состава сильнейшее потрясение чувств.

– Вы уж там… корректируйте, – попросила отца Людмила.

– Да за ними уследишь!

– Граждане, – раскрыв дверь, объявила медсестра, – «тихий час», прошу на выход.

На штрафную площадку приехали вровень с подоспевшей «техпомощью». Увидев свою машину, Ракитин обомлел. Тогда, на ночной улице, в горячке шока, она представлялась ему куда менее изуродованной.

Сейчас стало ясно: машины не существует.

Выгнутый дугой кузов был перекручен с правого бока на левый. Капот и правая дверь расползлись по швам. Смятая приборная панель и сиденья – в крови.

– М-да, – глубоко вздохнул тесть.

– И вы сидели справа? – недоумевал сержант, возвращая уцелевшую блок-фару, приемник и чехлы. – Ну, извините, свежи предания… – Твоя лайба, духарик? – спросил жизнерадостно шофер «техпомощи», подводя стальную рогатину под перекореженную подвеску.

Ракитин угрюмо отвернулся, уставившись на такие же автоостанки, валявшиеся неподалеку, чьи-то чужие трагедии – засыпанные снегом, в черной пыли и птичьем помете. Тесть смотрел на него – напряженно и безучастно.

– Да, – сказал Ракитин тихо. – За рулем сидел я. Но она хотела, чтобы… Вернее, не хотела… – Машину везем ко мне в гараж, – перебил тот. – На стоянку в таком виде нельзя. Разграбят.

Домой Ракитин вернулся вечером. Голова разламывалась от боли. Лег на кровать, включил телевизор.

Транслировали веселенькую киношку о приключениях бесшабашных жуликов в Америке века минувшего. Звучали мотивы в стиле «кантри», жесткие шуточки и выстрелы, умирали так, словно об этом одном и мечтали, лопались и тут же возрождались состояния.

Оптимистический кинофарс, в другое бы время позабавивший Ракитина, ныне вызвал в нем, подавленном большой материальной потерей и прочими неприятностями, острейшее раздражение, но выключить телевизор он не решился, с ящиком было не столь одиноко… Но вот программа закончилась, экран погас, и в тишине комнаты вновь воцарилась тягостная правда:

усталости, боли, мытарств и обязательств.

Первые долги он отдал, и милосердная безмятежность сна ждала его как награда, после которой начиналась выплата неотвратимых долгов дня завтрашнего.

Позвонила Рита. Расспросила, как, что. Александр расплывчато объяснил… Сказала: сидит у подруги неподалеку, если он не против – зайдет… Ракитин, маясь в сиротливом томлении духа, механически ляпнул: буду, мол, рад, тронут участием… После же, опустив трубку, обругал себя последними словами, но путей к отступлению не нашел, а потому спешно побрился, глотнул из початой бутылки коньяку в надежде унять мигрень да и выйти как-то из взвешенного состояния; почистил ногти, забитые мазутом от троса лебедки: чтобы запихнуть беспомощный автотруп в тесный гараж, пришлось изрядно повозиться… Вскоре появилась Рита – беспечно-возбужденная, разрумянившаяся от морозца… – Выскажусь штампом, – произнесла она, поцеловав его в щеку. – От тебя пахнет, как от настоящего мужчины: чуть-чуть спиртным, чуть-чуть сигаретами, одеколоном и – бензином. – Рассмеялась.

Попили чаю, стесненно поговорили, избегая упоминаний о Люде… Механически произнося общие слова, Ракитин клял себя в душе за то, что позволил прийти ей сюда. Однако – невнятно и вяло.

Голова болела так, словно на плаху просилась, мысли ворочались каменными глыбами… Ушла она не скоро.

– Ты проводишь меня? – спросила, накидывая пальто.

– Да, я… посмотрю в окно, – произнес он, бесконечно равнодушный ко всему на свете. Поправился: – Голова что-то… – Конечно-конечно, отдыхай… милый!

С огромным облегчением закрыв за ней дверь, он погасил ночник, готовясь уснуть в страдании тела и кроткой греховности души, как вдруг затрезвонил безжалостный телефон.

Звонил Семушкин.

Выспросил подробности, поахал, посочувствовал, поострил, сообщив в итоге, что завтра и непременно Ракитина ждет у себя начальство. Решается вопрос с командировкой в Испанию. В отделе завал, все перегружены… Ракитин, измотанный, слушал его трескотню тупо.

Командировка, начальство – все это представлялось ему категориями какой-то иной жизни. А в этой была больница, изрезанное лицо жены, милицейские погоны, квитанции, искалеченное железо и хлопоты – прошлые, настоящие и будущие.

«Главное – жива», – еще раз подумал он, непритворно запамятовав случившуюся измену и уясняя, переводя будильник на семь часов утра: завтра не отоспаться – начальство вставало рано и рандеву с присущей ему непосредственностью также назначало засветло.

Приходилось подчиняться. Ведь и рандеву, и грядущий отъезд за рубеж, и завал работы на службе составляли жизнь, основу ее, а сегодняшний день забот – всего лишь издержки этой жизни, ее превратности. И, вероятно, неотвратимые.

ПОЛ АСТАТТИ

Все сорвалось!

Полночи они с переводчиком – болтливым заносчивым типом – проторчали у облезлого дома, в котором жил этот проклятый Михеев, напрасно пытаясь связаться по рации с гангстерами, должными вот-вот подкатить сюда с захваченным ими клиентом, но рация не отвечала, время перевалило за полночь, и вдруг из темноты возник этот самый парень – весь какой-то взъерошенный, прихрамывающий… Один. Без машины.

Астатти остолбенело смотрел, как он входит в подъезд, скрываясь в его темном чреве… Пискнула ржавой петлей облупленная, в грубых потеках масляной выцветшей краски входная дверь.

Он недовольно воззрился на переводчика, уже успевшего растерять за долгие часы ожидания свою ерническую самоуверенность.

– Поехали на базу, – пробормотал тот, отводя в сторону смурной взгляд. – Чего-то не срослось.

Что именно не срослось, прояснилось лишь на следующий день, когда в коттедж, мрачный, как голодный вепрь, пожаловал толстячок с пронзительными глазами, глава мафиозного клана, именовавшийся Кузьмой Федоровичем.

Уместив на диване теплое клетчатое пальто, мафиози повалился в пухлое кожаное кресло и, скрестив на груди татуированные пальцы, впился удавьим взором в невозмутимое лицо Астатти, молвив с вежливой неприязнью:

– Как проводим время, господин американец?

– Впустую, – вежливо и отчужденно ответил Астатти.

– Хорошо у нас начинается сотрудничество, – процедил Кузьма Федорович. – Просто – здорово начинается, весело!

– А что такое? – лениво произнес Астатти. – У ваших людей прошлой ночью случились неприятности?

– Представьте себе! Пятеро парней – всмятку!



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |
Похожие работы:

«СЕРИЯ ЗЕРКАЛО Библиопсихотерапия синдрома никотиновой зависимости С.Н. Зайцев ЗЕРКАЛО ДЛЯ КУРИЛЬЩИКА Самоучитель отказа от курения Нижний Новгород 2005 Зайцев С.Н. Зеркало для курильщика: Самоучитель отказа от курения. – Н. Новгород, 2005. – 57 с. – Серия Зеркало. Брошюра Зеркало для курильщика представляет собой вариант библиопсихотерапии (лечение печатным словом). Предназначена для использования в качестве основного метода лечения легких форм синдрома зависимости от табака или для...»

«СБОРНИК ТЕМ НАУЧНЫХ РАБОТ ДЛЯ УЧАСТНИКОВ НАУЧНО-ОБРАЗОВАТЕЛЬНОГО СОРЕВНОВАНИЯ ШАГ В БУДУЩЕЕ, МОСКВА Москва - 2011 УДК 005:061.2/.4 ББК 74.204 Сборник тем научных работ для участников научно-образовательного соревнования Шаг в будущее, Москва – М.: МГТУ им. Н.Э.Баумана, 2011. – 104 с. В этом сборнике рассказано о факультетах и специальностях МГТУ им. Н.Э.Баумана, показаны научные интересы кафедр, основные темы и направления исследования, собраны методические и организационные материалы,...»

«Международная Хартия Земли МЕЖДУНАРОДНЫЙ СОВЕТ ИНИЦИАТИВЫ ХАРТИЯ ЗЕМЛИ Пособие Август 2008 Международный Секретариат Хартии Земли P.O. Box 138 - 6100 San Jose, Costa Rica Tel. (506) 2 205 9000 Fax. (506) 2 249 1929 e-mail: info@earthcharter.org 1 Содержание Введение I. Что такое Хартия Земли? II. Структура и Миссия Инициативы Хартия Земли Комиссия Хартии Земли Инициатива Хартия Земли Организация Международная Хартия Земли (МХЗ). 2 Заявление о миссии Инициативы Хартия Земли Заявление о видении...»

«Серия КЛАССИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТСКИЙ УЧЕБНИК основана в 2002 году по инициативе ректора М Г У им. М.В. Ломоносова а к а д е м и к а Р А Н В.А. С а д о в н и ч е г о и посвяшена 250-летию Московского университета http://geoschool.web.ru КЛАССИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТСКИЙ У Ч Е Б Н И К Редакционный совет серии Председатель совета ректор Московского университета В.А. С а д о в н и ч и й Члены совета: Виханский О. С, Голиченков А.К.,|Гусев М.В.| А о б р е н ь к о в В.И., Д о н ц о в АТИ.,'~~ Засурский...»

«ГЛАСНИК ШУМАРСКОГ ФАКУЛТЕТА, БЕОГРАД, 2009, бр. 99, стр. 101-113 BIBLID: 0353-4537, (2009), 99, p 101-113 Milovanovi Ј., ijai-Nikoli М. 2008. Molecular markers applaying in forest trees gene pool conservation. Bulletin of the Faculty of Forestry 98: 101-113. Јелена Миловановић UDK: 630*165:*174/176 Оригинални научни рад Мирјана Шијачић-Николић ПРИМЕНА МОЛЕКУЛАРНИХ МАРКЕРА У КОНЗЕРВАЦИЈИ ГЕНОФОНДА ШУМСКОГ ДРВЕЋА Извод: Бројна истраживања спроведена претходних година показала су ефикасност и...»

«еженедельное информационное издание на правах рекламы № 11 (521) 15 марта 2012 г. издается с сентября 2001 года 19 по 25 марта 2012 года СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ телепрограмма с ВЕРНИСАЖ на правах рекламы РАДОСТЬ ТРУДНЫХ БУДНЕЙ 2 Призвание Творческие люди талантливы во всем Трудовая биография Нины Холманских была долгое время свя- Мнение зана с ОАО Корпорация ВСМПО Выборы: что выиграл - АВИСМА, где она работала эконарод - покажет время номистом отдела научной организации труда. После выхода на 3 К...»

«ГАЗЕТА ЧАСТНЫХ ОБЪЯВЛЕНИЙ ЧАСТНЫЕ ОБЪЯВЛЕНИЯ ПО ТЕЛЕФОНУ 45-67-67 круглосуточно №57(1227) Рекламно-информационное издание ООО Пронто-НН (с 20.00 до 8.00 автоответчик) Выходит с 12 декабря1994 г.2 разав неделю по понедельниками четвергам 30 июля 2012 г.. 2 ИЗ РУК В РУКИ №57(1227) 30 июля 2012 г. ПРИЛОЖЕНИЯ Бизнес-Регион - региональное рекламное приложение (по четвергам) · · · · · · · Коммерческий автотранспорт НЕДВИЖИМОСТЬ 410 Малые коммерческие автомобили · · · · · · · · Квартиры и комнаты....»

«БОДО ШЕФЕР ПУТЬ К ФИНАНСОВОЙ НЕЗАВИСИМОСТИ ПЕРВЫЙ МИЛЛИОН ЗА СЕМЬ ЛЕТ 1 Из Книги ПРИТЧЕЙ СОЛОМОНОВЫХ (глава IV, 7-9) Главное — мудрость: приобретай мудрость, и всем имением твоим приобретай разум. Высоко цени ее, и она возвысит тебя; она прославит тебя, если ты прилепишься к ней; возложит на голову твою прекрасный венок, доставит тебе великолепный венец. Copyright “Buchgemeinschaft Donauland Kremayer & Scheriau”, 1998 Copyright, перевод, издательство “Мудрость”, 2002 2 БОДО ШЕФЕР ПУТЬ К...»

«УЧЕБНО-МЕТОДИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС Экспериментальное издание, дополненное и исправленное СНГ – Балтия – Израиль 2011–2012 | Учебник Тора 2 класс Руководитель проекта: И. Дашевская Консультанты: д-р З. Дашевский, д-р З. Копельман Консультант-методист: Т. Фельдблюм Составители: С. Бородова, Х. Бройтман, С. Валах, Д. Волкова, Б. Виткина, Л. Гинзбург, Т.-Б. Истахарова, Н. Каминская, М. Карпова, Ш. Карпова, Г. Левин, Р. Маркович, А. Ольман, Э. Островская, М. Раанан, Э. Резник, И. Сапожникова, У. Таир, Р....»

«www.koob.ru Вперед в прошлое! Ступен III Вадим Зеланд Предисловие Дорогой Читатель! Во все времена люди смутно догадывались о существовании неких сил, управляющих судьбой человека. Благоговейный страх перед неизвестностью всегда служил стимулом для создания всевозможных фантазий и мифов, начиная с древних легенд и кончая моделями, в которых человек является всего лишь маленькой деталью чудовищной структуры-монстра. Каждого из нас волнует вопрос, насколько мы способны распоряжаться своей судьбой...»

«Виктор Файн Школьная дорога, опалённая войной Документальная повесть Издательство ТРИУМФ Москва 2012 УДК 821.161.1-312.6Файн В. ББК 84(2=411.2)6-44 Ф17 Файн, Виктор Яковлевич. Ф17 Школьная дорога, опалённая войной : докум. повесть / Файн В. Я. — М. : Изд-во ТРИУМФ, 2012. — 218 с. : ил. ISBN 978-5-89392-538-8 Агентство CIP РГБ Автор – выпускник 1950 года Ростовской-на-Дону школы № 39 рассказывает о своём детстве, войне, Холокосте, эвакуации в Пермскую глухомань, послевоенном Ростове, школе,...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования Амурский государственный университет Кафедра дизайна УЧЕБНО-МЕТОДИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС ДИСЦИПЛИНЫ НАЧЕРТАТЕЛЬНАЯ ГЕОМЕТРИЯ, ИНЖЕНЕРНАЯ ГРАФИКА Основной образовательной программы по направлению подготовки 261100. 62 Технологии и проектирование швейных изделий по профилю Технология текстильных изделий Квалификация выпускника бакалавр Благовещенск...»

«Ирина Крячковская МАЛДЕНА Книга 3 АУРИЯ 2012 СОДЕРЖАНИЕ ПРЕДИСЛОВИЕ БЛАГОДАРНОСТИ Часть 1. МОИ ЕЖЕДНЕВНЫЕ ПРАКТИКИ Часть 2. СЛУЖЕНИЕ СВЕТУ Часть 3. ПОСЛАНИЯ ВЛАДЫК, УЧИТЕЛЕЙ Часть 4. МОИ СТИХИ ПОСЛЕСЛОВИЕ ПРЕДИСЛОВИЕ Эта книга, которую Ты смотришь, моя Любимая Частичка Света - мой Брат, Сестра моя Земная - является третьей книгой из серии МАЛДЕНА. В ней продолжается тема оказания помощи Земле-Малдене в самый решающий момент Великого Эксперимента ТВОРЦА - ЕДИНОГО Вознесения Земли и человечества....»

«Софья Скрылина 2-е издание Санкт-Петербург БХВ-Петербург 2012 УДК 681.3.06 ББК 32.973.26-018.2 С45 Скрылина С. Н. С45 Самоучитель работы на Macintosh. — 2-е изд., перераб. и доп. — СПб.: БХВ-Петербург, 2012. — 400 с.: ил. — (Самоучитель) ISBN 978-5-9775-0791-2 Рассмотрены основные приемы работы на компьютере Macintosh в операционной системе Mac OS X Mountain Lion. Описана работа с объектами Finder, использование Mission Control и Launchpad, настройка параметров системы, установка/удаление...»

«БЕНЗИН ДЛЯ КАТРИНА И ICSID: ВОСТОЧНЫХ РИТА: ТЯЖЕЛЫЕ ЗАЩИТА ШТАТОВ ПОСЛЕДСТВИЯ ИНВЕСТИЦИЙ Стр. 3 Стр. 6 Стр. 7 www.neftevedomosti.ru ДИНАМИКА И РАЗВИТИЕ 11 | 10 | 2005 № 22 (64) Корпоративное издание ЛУКОЙЛ Оверсиз Холдинг Лтд ГЛАВНОЕ Саудовская Аравия Бурение ЛУКОЙЛ покупает начнется компанию Nelson в будущем году 30 сентября ЛУКОЙЛ Оверсиз сделал предло жение о приобретении 100% акционерного капи тала компании Nelson Resources Limited за 2 млрд долларов США, что в расчете на одну акцию со...»

«Ежегодная маркетинговая премия Энергия успеха №7 (46), июль 2012 Лучшее корпоративное издание 2010 года В номере: Крупным планом Завершилось стартовавшее в конце мая всеобщее анкетирование сотрудников Белгазпромбанка по оценке степени удовлетворенности выстроенной в банке системой коммуникаций. По данной теме высказались 400 сотрудников. Какие выводы в итоге сделаны? Будем знакомы! Героев нашей рубрики Будем знакомы знают все, потому что они (за редким исключением) отдали нашему банку очень...»

«Аркадий Федорович Пинчук К своей звезде Werewolf Пинчук А. К своей звезде: Роман в двух книгах.: Советский писатель; Ленинград; 1988 ISBN 5-265-00281-2 Аннотация Роман-дилогия К своей звезде посвящен жизни летчиков военной авиации. Его герои – пилоты, командиры и подчиненные, их друзья и близкие, жены и дети, – живут своими особенными, непростыми судьбами. В них тесно переплетаются разные мотивы и устремления – здесь и достижение высот летного мастерства, и любовь к близким, и необходимость...»

«6 ПРАВИТЕЛЬСТВО СВЕРДЛОВСКОЙ ОБЛАСТИ ДЕПАРТАМЕНТ ЛЕСНОГО ХОЗЯЙСТВА СВЕРДЛОВСКОЙ ОБЛАСТИ ПРИКАЗ г. Екатеринбург о внесении изменений в лесохозяйственный регламент Режевского лесничества, утвержденный приказом Министерства природных ресурсов Свердловской области от 31.12.2008.м 1766 В соответствии с подпунктом 1 пункта 1 статьи 83, пунктом 2 статьи 87 Лесного кодекса Российской Федерации, пунктом 9 приказа Федерального агентства лесного хозяйства Российской Федерации от 04.04.2012.N~ 126 Об...»

«Э.С. Сильнова н.Г. КаневСКая в.Ф. олейниК РУССКИЙ ЯЗЫК Учебник для 3 класса общеобразовательных учебных заведений с обучением на русском языке Рекомендовано Министерством образования и науки Украины (приказ Министерства образования и науки Украины от 17.07.2013 г. № 994) Сильнова Э. С. С36 Русский язык : учеб. для 3-го кл. общеобразоват. учеб. заведений с обучением на рус. яз. / Э. С. Сильнова, н. Г. Каневская, в. Ф. олейник. – К. : Генеза, 2014. – 176 с. ISBN 978-966-11-0339-8. УДК...»

«Раздел 5 Часть I Раздел Биоразнообразие 5 РАСТИТЕЛЬНЫЙ МИР Флора Армении по своему разнообразию занимает ведущее место на Южном Кавказе и в Кавказском регионе в целом. Армения отличается также разнообразием растительности и ландшафтов. Богатство флоры и растительных сообществ республики обусловлено фитогеографическим положением страны, находящейся между двумя флористическими областями, большой амплитудой высот (375 м – 4095 м) и вертикальной зональностью. Армения занимает ведущее место также по...»





Загрузка...



 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.