WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 


Pages:     | 1 || 3 |

«ДЕНЬ НЫНЕШНИЙ Николай Родин. Присутствие женщины. Повесть Геннадий Карпушкин. Охота как точная наука. Глава из повествования. 44 Елена Сафронова. Ада. Рассказ Анатолий ...»

-- [ Страница 2 ] --

— Родственника встретил! — продолжая смеяться, ответил Ларешин. — Своего брата!..Я ведь тоже перед собой всю жизнь задачи ставлю. В некотором роде тоже строитель, созидатель, извините за высокий слог, честно, без ложной скромности скажу: сердце радуется при виде какой нибудь новостройки и наоборот — сильно огорчаюсь, страдаю даже, когда вижу руи ны. Вот, например, местный собор. Судя по колоннам, а их в нём двенадцать единиц, это было грандиозное сооружение.

— Говорят, был хороший собор,— согласился Старожилов.

— Думаю, очень хороший. Говорю: двенадцать колонн!.. Такое бы сооружение — под стеклян ный скафандр, показывать и своему, и приезжему народу: «Вот какие сооружения может возводить русский человек!..» А мы держим эти руины под дождём и снегом десятки лет и, выходит, гордимся: «Вот какие сооружения мы можем превращать в руины»...И не стыдим ся своего варварства, нам и в голову не приходит, что этими руинами, грудами камней и всяческого хлама на месте святых храмов мы позорим русский народ.

— А что в сельской местности делается, вы бы посмотрели! — поделился своими наблюдени ями Старожилов. — Коровники растаскивают, птичники, конные дворы, овчарни уже раста щили, теперь вот взялись за коровники. Белым днём подъезжают на тракторе молодцы удальцы, снимают с петель ворота, выставляют рамы и — повезли!.. И мы делаем вид, что ничего не происходит, и не только не привлекаем воров к ответу, мы даже боимся их назвать по фамилии. В районной газете изредка напечатают заметку о криминале, да и то вора или грабителя называют одной буквой. «Неработающий гражданин К. ворвался в дом пенсионе ра Н. и, угрожая топором, потребовал отдать деньги, пенсионеру ничего не оставалось, как выложить свою пенсию, но грабитель К. был задержан, топор у него изъят». Вот и всё наказа ние — «топор изъят»... Никто ничего не боится, вот и крушат общественные постройки; ши ферные крыши белым днём снимают...

Ларешин покачал головой и сказал:

— А ведь человек по своей природе – созидатель. — И надо всячески поддерживать и разви вать в нём созидательное начало, направлять человеческую энергию не для разрушения, а для созидания. Каждый день, каждый час мы должны использовать для полезных, земных дел. Иначе говоря, мы должны совершенствовать себя, а вместе с тем всю человеческую породу. А не растаскивать материальные ценности, ибо, растаскивая добро, мы растаски ваем и свою душу, унижаем в себе человека.

Разворошенный встречей с Ингой, её упреком в недостатке личной его культуры, Ларешин отводил душу со своим товарищем по номеру.





— Не знаю, согласитесь вы со мной или нет,— продолжал он,— но это должна делать куль тура — общечеловеческая, житейская, производственная, политическая... И она, культура, должна работать с человеком неустанно, каждодневно, как это делает, например, цер ковь, церковь даже по праздникам работает, по праздникам то еще усерднее, еще пол нее, еще торжественнее. И конечно, в конце концов достигает своей цели. А наша культура работает с человеком эпизодически, рывками и странно,— Ларешин грустно улыбнулся,— проведём какую нибудь кампанию, декаду, фестиваль, смотр и сразу садимся подсчиты вать результаты.

— Чтобы продолжить! — вставил Старожилов.

— Неправильно! — подчеркнул Ларешин свою мысль. — В работе по совершенствованию человеческой личности рассчитывать на скорые результаты нельзя.

— Нельзя,— согласился Старожилов, позёвывая; он стал утомляться от монологов Ларешина.

— Иначе много потеряем.

— Да уж и потеряли, мы стали реже ходить в театры, в кино, на выставки, стали меньше читать, меньше писать писем и поздравительных открыток.

— Да и чего их писать, если наша почта приносит эти открытки на пятый день,— заметил Старожилов.

— И что интересно,— печально усмехнулся Ларешин,— мы стали стесняться учтивых форм об ращения друг с другом, любезность стали считать дурным тоном, мещанским пережитком.

— В старое время,— сказал Старожилов,— деревенские школьники снимали шапку даже пе ред незнакомыми стариками. А сейчас, если мальчишка и поздоровается со стариком, на него товарищи посмотрят, как на шутника.

— Да,— подхватил Ларешин. — Вы сказали про деревенского мальчишку... Когда то я возла гал на деревню большие надежды. Вот, думал я, кто спасёт нашу культуру, а вместе с тем и Россию матушку. Теперь же моих надежд осталось совсем ничего. Потому что деревни в сущности уже нет, остались слабые вымирающие селения с одним колодцем на всю дерев ню, с заколоченной пожаркой. И в этих редких селениях почти всё потерялось, исчезло, и былой, скажем так, кондовой русской культуры уже нет. Мы выбросили её на свалку вместе с дедушкиными картузами и бабушкиными понёвами. К большому сожалению, мы выбро сили и национальные традиции, обычаи, культуру поведения. Но, расставшись со старым, мы тяжело, с потугами обретаем новое. Вот такие перемены, такие потери произошли на глазах одного двух поколений. Это ужасно, когда я подумаю, как упала духовная и культур ная планка нашего общества. Вы согласны со мной? — обратился Ларешин к Старожилову и, не дождавшись ответа, продолжал. – Как же это так, я себя спрашиваю: талантливый, терпе ливый, щедрый, поистине великий народ, народ — создатель великих произведений лите ратуры, искусства, музыки, живописи, пионер космонавтики и вдруг сдался перед привхо дящими обстоятельствами и стал жить в долг... К счастью, мы это положение начали сейчас выправлять, мы взялись за восстановление промышленности, за подъём экономики, мы стали делом подкреплять свои бесконечные разговоры о восстановлении величия державы И мы, уверен, возродим величие державы, возродим нашу матушку Россию, нашу многострадаль ную и святую Русь, восстановим лежащие сейчас на боку заводы, сельское хозяйство, науку, создадим на удивление и восхищение всего мира новые космические станции, новые про изведения искусства и литературы, построим новые, совершенные машины и магистрали.



Словом, поставим Россию на самое почетное место в мире, на подобающий ей пьедестал, поставим, Павел Егорович?

— Кирпич нужен,— произнёс Старожилов во сне. — Огнеупорный.

Ларешин недоуменно остановился перед кроватью Старожилова, влезшего в его монолог со своим кирпичем, и вдруг повеселел:

— Так ведь и я о том же!.. О созидании.

В эту минуту в номер вошла, не постучав, дежурная по этажу — плотная черноволосая жен щина с полотенцем на плече и сказала, что Ларешина вызывают к телефону.

У Ларешна сладко и остро ёкнуло в груди. «Инга! — обрадовался он,— больше некому».

Синяя телефонная трубка дожидалась Ларешина на столе и, кажется, подрагивала от нетер пения. И точно, когда он приставил её к уху, то почувствовал исходящую от неё дрожь.

— Слушаю вас...— хрипло проговорил он; дрожь от телефонной трубки перешла в его руки.

— Добрый вечер! — раздался в трубке энергичный, близкий и вроде бы уж родной голос.

— Я весь внимание.

— Вот и отлично!.. Вам не кажется, что мы не окончили нашего разговора? — В голосе Инги послышались обиженные модуляции.

— Ну конечно, кажется! — воскликнул Ларешин. — Я между прочим, наедине с собой продол жал этот разговор.

— Я почему звоню?.. Я так и не поняла, как вы относитесь к ультразвуковому обследованию?..

— Ну конечно, положительно. Но я думаю...

— Вы очень долго думаете, скажу я вам... Неужели?! Вам предоставляется редкая возмож ность обследоваться, а там и поправить своё здоровье. Другой возможности не будет. — Голос Инги стал набирать властные интонации. — Слушайте же: обследование проводится по вторникам, значит, завтра. — Так вот, завтра к нам приезжает опытный врач гастролог, профессор; между прочим, наш земляк.

Повеселевшему Ларешину хотелось сказать, как много у Кладова знатных земляков, но Инга спешила, кажется, она говорила с чужого телефона.

— Так что жду вас завтра к десяти часам,— наступала она. — И захватите с собой бритву и тапочки, не вздыхайте и не кряхтите, это на случай, если вам придётся полежать в стационаре.

— Даже? — насторожился Ларешин; у него было много заказов, срочной работы.

— Даже! — подтвердила Инга. — Даже так, запущенный человек.— Она стала сердиться. — Что вы так панически боитесь больницы? Мужчина?!

— Я не боюсь, но внезапность предложения...

— О, святая наивность! Ох уж мне эти интеллигенты в первом поколении! Они готовы рефлек совать по каждому поводу… Мы выпишем вам больничный лист. А на ваш завод, если хотите, пошлём телеграмму. — Голос Инги потеплел. — У вас есть деньги оплатить телеграмму?

— Есть, разумеется.

— А вы не обижаетесь, что я с вами так строго?..

— Ну что вы, честное слово! Я даже рад, что вы взяли меня в такую работу. — Душа Ларешина стала наполняться счастливым состоянием обретения. — Это то, простите за откровенность, чего мне не хватало в жизни.

— Тогда всё на сегодня. Значит, завтра в поликлинике ровно в десять. Спокойной ночи!

И на том конце провода покатились, как шарики с горки, короткие круглые гудки, так что Ларешин не успел сказать «до свидания», поблагодарить, извиниться, что заставил Ингу заботиться о себе, пообещать, что завтра обязательно будет, что он счастлив быть с ней.

Между тем короткие гудки всё катились, а Ларешин всё еще держал трубку в руке, словно ждал, что вслед за гудками вновь послышится энергичный, повелительный и такой желан ный голос Инги. Так хотелось слышать её, говорить с ней.

Наконец он положил трубку и посмотрел на часы. Они показывали четверть десятого, до встречи с Ингой оставалось двенадцать часов. Целая ночь, как длинны они стали для Ларе шина, осенние ночи.

Андрей Кудрявцев, 11 лет. Волки.

Геннадий Карпушкин Охота как точная наука Глава из документально художественного повествования «Последняя охота»

Стояла середина сентября.

Осень уже успела разбросать свои первые грубые, бурые маски на лесах за речкой Тырницей.

Погода менялась на дню семь раз. С утра светило солнце — оно разливало мягкое тепло, серебристые ниточки паутинки цеплялись за кумачовую листву вишен, садились на пожух лую огуречную ботву опустевших огородов, уносились за прясло, на поблекший, выбитый загон. К обеду низко к земле опускались рыхлые, серые тучи — они нагоняли промозглый холод, тащили за собой туманный хвост по лугам и жнивью,— моросил дождь, мелкий и нудный; делалось темно и хмуро, как вечером.

Но вот рваные клочья прошивал робкий луч — золотое сияние желтой акварелью трогало синь лесов на Чуркиной горе; в проясненной дали резко рисовалась избушка кордон возле озера Протасьева.

В ту осень я ждал, ждал и снова не дождался самого своего лучшего друга детства и юности — Женьку Завойкина. С тех пор, как жизнь развела нас по разным дорогам, мы некоторое вре мя всякий раз к началу охоты съезжались в свою деревню, чтобы хоть те немногие дни отпус ка провести вместе, в родных местах.

Не знаю, почему Женька не приехал тогда? Похоже, сманили его новые друзья, приверед ливые столичные охотники, куда нибудь в смоленские или калининские леса, где, как они рассказывали Женьке, водятся еще медведи.

Один, без Женьки, я на охоту ходить не решался.

Не решался потому, что вовсе не считаю сущей безделицей пробовать добывать дичь ружь ем, как это может показаться иному поверхностному взгляду. Не принадлежу я к числу тех рассудительных деловых людей, что не признают охотничьи угодья благодатным и соблаз нительным поприщем для испытания собственного тщеславия и нелегкого поиска известно сти. Разве не те же самые тернии подстерегают тут новичка на пути к славе, что ждут молодо го поэта на стезе признания, да вдобавок к этому — одновременно — еще, скажем, лыжного гонщика или марафонца при восхождении на острые уступы олимпийских высот?

Проще говоря, охота тоже требует жертв. Я их в свое время нести не хотел, и, как Женька со мной ни бился, ни хорошего стрелка, ни тонкого следопыта из меня, понятно, не вышло.

Стоит ли говорить, что, бродя вместе со своим другом по полям и перелескам, лугам и боло там, я познавал и сносил весь гнет тирании — безудержный произвол, грубое насилие, бес пощадный суд без разбирательства и следствия.

Уже на исходе дня для Женьки, например, ничего не стоило послать меня, страшно устало го, грязного и исцарапанного в кровь, еще и еще раз продираться через «крепи» — сплош ные, трехслойные заросли крушины, вязника и ежевики. Видите ли: Женьке не терпелось узнать — не там ли, случайно, в этом сыром, безжизненном сумраке, затаились злосчаст ные тетерева, которых мы день деньской тщетно искали. Свою муругую, в подпалинах, Альфу Женька в крепи не пускал: его любимица — чего доброго! — могла порезать сосцы.

И если иногда после недельного нашего скитания и бывал день передышки, то отнюдь не потому, что от невообразимо длительной ходьбы в местах, где на подошве споты приходил ся край портянки, появлялись вмятины и струпья и ноги требовали хоть немного покоя… — Альфе завтра, пожалуй, отдых надо дать,— решал по своему Женька и ласково гладил собаку по загривку, где от головы к спине шел черный ремень густой шерсти.

Не скажу, чтобы Женькина крутая власть вовсе подавляла во мне всякую страсть к прозре нию: порой и я посягал на творческую мысль по части охоты. И, как водится в таких случаях, чем меньше Женька оставлял места для рассуждений, тем больше, естественно, меня обу ревали анархические порывы.

Однажды — это было по белой тропе — мы с Женькой отправились на русака. Известно, де кабрьский день истекает без перехода от утра к вечеру. Вышли в поле, когда солнце едва поднялось над заснеженными крышами домов,— все казалось рано. Потом как то неожи данно на фиолетовые снега легли косые, длинные тени, а с ними, как всегда, пришло груст новатое ощущение близких сумерек.

Снег выпал накануне вечером: была печатная пороша, но кругом простиралась такая дев ственная белизна, что глазу не на чем было остановиться. И лишь изредка пересекали цели ну узкие, едва различимые строчки следов каких то очень мелких грызунов. Только на зака те возле Екатериновки в небольшом острове мелколесья, где растет почти один орешник, Альфа наконец то взяла заячий след.

В этот лесок зверь, должно быть, еще на рассвете отправился на лежку. Мы подошли к опуш ке. Альфа тотчас скрылась в гуще запорошенных снизу снегом деревьев, оцепенелых в ве черней стуже.

— Станешь вот здесь, на дороге,— Женька показал на ряды молодых сосенок, полосой протя нувшихся от леса по полю, вдоль бугра; с левой стороны этих посадок шла глубокая, незаме тенная колея, оставленная пронырливым сельским грузовиком.

Мороз крепчал; он, видимо, сильно мешал работать гончей: из чащи редко редко доносил ся ее певучий голос. «Динь!» — точно сильно натянутая струна разрывалась в стылом студе ном воздухе. И снова надолго — ни звука, ни шороха.

Из синих сероватыми, однотонными становились снега. По небу, над верхушками деревь ев, начал разливаться темно сизый свет поздних сумерек, и только глубоко в вышине едва розовела от заката узенькая полоска разорванных, перистых облаков.

Сверху донесся слабый галочий крик: возвращаясь с кормежки на ночлег, над лесом проле тала небольшая стая темных птиц.

С изогнутого сучка, идущего книзу от ствола размашистого, но не старого дуба, одиноко тем невшего среди жидкого орешника, сорвался и рассыпался в прах рыхлый ком снега — белое облачко, образовавшееся точно от взрыва гранаты, в безветрии тихо осело на землю.

Стоять на месте, переминаясь, утаптывать под собой снег — надоело. Ноги все равно начина ли зябнуть, мороз пробирался за воротник, подкрадывался к телу через рукава. Женька куда то скрылся.

«И с какой это стати я должен тут стоять?» Мне, конечно, было известно, что русак под гончей ходит одним и тем же кругом. «Даже если Альфа тотчас начнет гон,— рассуждал я,— разве мы успеем с Женькой засветло выбрать лаз и дождаться на кругу возвращения зве ря?» Одна надежда: выскочив из леса, поднятый собакой заяц пойдет прямо на меня. Но лес то круглый, путь оттуда не заказан зверю в любую сторону! Какие же в таком случае у нас есть шансы взять косого? И тут я, по своей склонности к аналитическому мышлению, с математической точностью рассчитал: один шанс из трехсот шестидесяти. Не знал я еще тогда, что очевидное — далеко не всегда непременный путь к истине.

«Динь!» — безнадежно донеслось из промерзлого леса. Я закинул за спину двустволку и зашагал вниз, вдоль опушки. За углом леса внизу, подо мной, открывалась пленительная картина: в глубокой долине маленькой — обозначенной теперь только зарослями ольшани ка — речки Натарши, по обоим берегам стояло два десятка бревенчатых изб под пышными снеговыми шапками. Из труб дружно поднимались к небу густые белые столбы — от дере веньки тянуло едва уловимым запахом дыма от березовых дров… Эх, засесть бы сейчас в тепле, возле голландки, опрокинув на бок табуретку. Не зажигая лампы, в багровых отсветах заворожено смотреть, как в пламени печи сипят, пенятся на срезах сырые поленья, как выбиваются с их концов тоненькие, веселые струйки пара. Сидеть и слушать, как сердито щелкают раскаленные угли, как аппетитно хлюпает на плите в кастрю ле начищенная картошка. Каким чудом после целого дня, проведенного на свежем воздухе, покажется она, с солеными грибами, поданная к столу горячей — прямо с огня!… «Ай яй яй!» — заголосило, засипело, застонало в лесу. Это заливалась Альфа. Сломя голову я бросился вверх, на взгорок. Колючий воздух распирал легкие. Я стремился снова занять свой пост, с которого только что малодушно дезертировал.

Но я не успел: на умятом мною «пятачке» стоял теперь Женька. А мгновением позже я уви дел, как вдоль подбитой снегом, заиндевелой опушки скачет в нашу сторону длинноухий силуэт — настолько темный и плоский, словно это и вправду была отраженная на стену тень от умело состроенных сцепленных пальцев.

Дальше я ощутил нечто такое, что испытывает разве только болельщик возле телевизора, когда повторяют острый момент хоккейного матча: все ты уже заранее знаешь и жадно всмат риваешься в каждый кадр лишь только затем, чтобы уловить как можно больше подробнос тей, деталей… Вот заяц достиг сосновых посадок, и — будто бы ему заранее это было предопределено,— нисколько не колеблясь, завернул на пробитую по снегу колею. Он бежал по дну глубокой вмятины от автомобильного снега. Черные длинные уши на темной голове двигались по не ровной бровке колеи, точно тянул их за нитку незримый иллюзионист.

Как из за стены, из хвои, во весь рост явился Женька. Заяц присел от страха. Раздался сухой, слабый на морозе, треск — и черные уши забились на снегу в предсмертных судорогах.

Через четверть часа зверь, на поиски которого затрачен целый день и который, возбуждая столько азарта, казался хитрым, недоступным в своей дикой красоте,— через четверть часа этот зверь превратится в пушистый окровавленный смерзшийся комок и будет вызывать одно только чувство: жалость перед человеческим умом и коварством. Бывают на охоте ми нуты, когда становится совершенно не понятным ее смысл! И кто знает, быть может, под воз действием таких вот минут охотник нередко потом сам становится страстным, ярым защит ником всего живого… Так или иначе, но Женька, посрамив все мои заумные расчеты, и на этот раз оказался прав.

Он был правым всегда — даже тогда, когда я отважно, сменив смирение на бунт, бросал ему вызов под влиянием, казалось бы, неотразимых аргументов. Так как это случилось однажды в Бурках.

Бурками у нас называли бывшие залитые круглое лето водой болота в пойме Тырницы. В самом начале осеннего сезона мы с Женькой без собаки пошли туда на уток. Едва добрались до места, спустились в густую мокрую осоку, как я, вставляя заряд в ружье, поранил себе руку. Вздутая металлическая гильза застряла в стволе. Охотничьим ножом, рукоятка которо го служила экстрактором, я попытался было вынуть патрон обратно. Остерегаясь, чтобы как нибудь случайно не ударить по капсюлю и не воспламенить заряд, я осторожно, но с силой потянул экстрактором гильзу за края. Нож сорвался — и я сильно поцарапал пальцы.

Весь носовой платок мой стал бурым от пятен, а кровь все не унималась. Хорошо еще, что мы совсем недалеко отошли от конторы торфпредприятия — деревянного, под красным желе зом, пятистенного дома, стоящего в одиночестве на возвышении и со всех сторон выбелен ного дождями и ветрами. Там был медпункт.

В рабочую пору — дымок машины и разноцветья косынок виднелись возле карьера непода леку — в конторе не было ни души. В прохладной чистенькой комнатке медпункта, остро пахнущей лекарствами, сплошь уставленной пузырьками и коробочками по бесчисленным полочкам, задернутым марлевыми занавесками, нас встретила молоденькая черноглазая и круглолицая фельдшерица. Короткий халат плотно облегал ее полную грудь и широкую та лию. Девушка казалась приезжей, она, видно, мало кого знала в наших краях и не умела скрыть своего любопытства.

— Это, наверно, вы вдвоем были… вчера вечером у нашего озера? — пухленькие маленькие ручки фельдшерицы осторожно — мне казалось: боязно — наслаивали на мои пальцы про зрачные полосы бинта.

— Кто ж еще? Разумеется, мы! — брякнул я, немало не задумываясь над тем, могла ли, в самом деле, где нибудь заприметить нас эта девушка?

— Я никогда раньше не видела охоты: сама в степи выросла,— призналась девчонка. — А вчера вот вышла после работы в луга посмотреть — утки летят, а из кустов, вон тех, напротив, какие то двое палят и палят.

— И утки после этого летали?

— Утки? — передернула плечиками фельдшерица. — Ну а как же? Конечно, летали: их же тут целая пропасть!

— О, нет! Тогда эти двое — были не мы… — я сразу почувствовал, как из за простодушия девушки, помимо воли, выхожу из того развязно снисходительного тона, каким начал этот разговор. Разве можно было оставаться развязным, видя, как фельдшерица, окончив бин товать, присела на стул и с широко раскрытыми глазами слушала нас, мило склонив свое чистое личико набок, подложив под щеку руку, пальцы которой слегка сжались и лишь один указательный, распрямленный, кокетливо касался черного локона, свесившегося на висок из под свежей, аккуратно подколотой белой косынки. Но фразу я все ж таки закончил:

— После наших выстрелов утки уж больше б не полетели… — Вот как! — черные глаза холодно сузились, полные губы недобро подобрались. — Ах, вот как! Ну хорошо же: коли вы на самом деле такие ловкие да способные — я не поленюсь: буду нарочно выстрелы считать. А вот на обратном пути заходите. С трофеями. Тогда и похваста етесь… Мне стало стыдно: как никак, а девушка все же оказала нам помощь. Она, конечно же, впра ве была рассчитывать если не на сердечную благодарность, то, по крайней мере, хоть на порядочное обращение. И уже вконец мне пришлось раскаиваться буквально через полча са, когда мы с Женькой, выйдя из Бурок, снова спустились в мокрую осоку.

Впрочем, в лощину то полез один Женька. Он сразу шагнул в густую стену осоки и, чавкая сапогами, стал медленно удаляться к одному из островов вязника, в бесчисленном множе стве разбросанных по болоту. Трава скрывала его по пояс, на пожухлом уже массиве видне лись лишь его патронташ, бурая, под масть осоки, вельветовая куртка да серая кепка. Свой «зауер» Женька по обыкновению закинул за шею и удерживал его на плечах, туго натянув впереди себя обеими руками брезентовый ружейный ремень.

Я же по возможности старался обойти лощину посуху. Уж больно не хотелось с ровного луга забредать в пахнущую гнилью воду, месить мутную с радужными разводами жижу, которая противно сдавливала холодную и скользкую резину голенищ. Неприятно было лезть в такую вязкую грязь, которая намертво схватывала твои сапоги, что их потом приходилось с силой, до боли и судорог в сухожильях стопы, вырывать из липкого плена. А потом на ощупь ступать на зыбкие кочки, наполовину скрытые под водой, когда тебя, будто пьяного, шатает во все стороны.

Одним словом, я пробирался пока по взгорку, окаймляющему болото; там росла мелкая трава с подсадом красного клевера — его маковки свежо, прямо таки по весеннему, розо вели на яркой зелени листьев. Идти по такой траве было приятно и мягко, как по ковру.

И все таки нельзя сказать, что шел я краешком болота просто так — безо всякой цели. Тогда еще всякий раз, как только попадал в Бурки, я обязательно отыскивал один межевой столб, с которым у меня были связаны детские, еще довоенные воспоминания.

Не знаю: по какой такой странности, но почему то многое из того, что случилось до войны, в моем сознании воспринимается призрачно, как бы утрачивая свою достоверность. Словно события, оставшиеся по ту сторону грозной черты, уходили в такую даль, бесконечную и мглистую, что теряли ясность — точно жизнь во младенчестве. К таким событиям относится и мой первый выстрел. Я помню, как здесь, в Бурках, Валька, мой старший брат, дал мне в руки отцовскую заряженную «берданку» и, придерживая цевье своей рукой, заставил меня целить в дубовый столб… Но было ли когда нибудь все это — мой первый выстрел, отцовская «берданка», старший брат?!

Я без труда нашел межевой столб: старый знакомец по прежнему стоял в низине, в отрожье от болота, утопая в шелковистой зелени молодой осоки — густо поднявшейся отавы.

И как только я увидел на вылинялом затесе рваные оспинки — следы от некатанной дроби, так все в невообразимой близости и четкости встало на свои места.

Конечно же, был он, мой первый выстрел, была, значит, и «берданка»! И гораздо ближе, чем с фотографий и с фронтовых писем, сбереженных в семейном сундуке, предстал пере до мной Валька, мой старший брат!..

Между тем в стороне Женькины сапоги гулко распарывали воду. Неожиданно — а это, конеч но же, всегда приходит неожиданно — мой настороженный слух уловил тот желанный тре пет, от которого вздрагивает сердце и руки непроизвольно берут наизготовку ружье. Из под серо бурого полога осоки, сбоку от Женьки, выбралась и тяжело стала на крыло тучная кряк ва. Набирая высоту, она шла от Женьки в угон.

Ох какими тягучими для постороннего взгляда показались бы эти мгновенья! Постороннему взгляду могло бы показаться, что увалень Женька вовсе и не торопится снять с плеч ружье, что он, росомаха, вяло, словно не руками, вскидывает его, что разве одни только раззявы, целясь, могут так далеко отпускать от себя дичь. Но я то хорошо знал — как раз в этой кажу щейся медлительности и заключена неимоверно страшная сила скупых и точных движений стрелка, не знающего промаха.

Донесся хлесткий, будто от удара кнута, щелчок — такие сухие выстрелы бывают всегда, даже летом, от бездымного пороха,— и кряква, вздрогнув и пролетев еще немного, часто часто захлопала крыльями. Какими то мудреными витками она стала опускаться впереди меня.

Утка, направив разинутый клюв в центр мыслимого круга, словно смакуя, делала облет вок руг невидимого лакомства, скользившего вниз по шесту или веревке.

Я спокойно наблюдал за этими странными маневрами птицы и, не спеша приближаясь к тому месту, где кряква должна упасть, нисколько не обращал внимания на выкрики моего друга — почему то предостерегающие и злые.

— Бей же! Бей скорей! — выходил из себя Женька, когда кряква плюхнулась прямо передо мной в маленькую, залитую водой ложбину, отделенную узкой луговиной от края болота.

Ну зачем же, спрашивается, добивать вторым выстрелом птицу, когда она и без того, беспо мощная, лежит на густой щетке болотницы с распростертыми, недвижными крыльями, с вытянутой и вогнутой вниз длинной шеей? Я очень хорошо помнил об условии, поставлен ном нам фельдшерицей из торфпредприятия. «Посмотрим,— думал я, задыхаясь от востор га,— посмотрим, как ты, голубушка, подожмешь свои губы, когда мы возвратимся все уве шенные утками?»

Тем временем кряква, только я подошел к ней ближе, стала барахтаться, раздвигать траву и… мало помалу исчезла под водой.

Подошедший Женька, чувствовалось, через силу подавлял свой гнев. Мне было не привы кать выслушивать все одну и ту же притчу, унаследованную моим другом, вероятно, от сво его деда, как в некие времена на некоем заводе в молотобойцах служил весьма понятливый медведь, что он и то мог осмысливать: если раздался гудок — то это обед. Занесенного над головой молота косолапый уж не отпускал на наковальню: он бросал его в сторону с первой нотой, вырвавшейся из паровой трубы.

— Уму непостижимо,— срывающимся голосом выговаривал мне Женька,— как только отдель ные особи из людского рода не могут подняться ну хоть бы до такой степени мышления?

— Знаешь что? — я почувствовал, к удовольствию, как в моем голосе прозвучали твердые металлические интонации, идущие от сознания собственной уверенности, дающей на этот раз мне превосходство над Женькой. — Знаешь что? Вот теперь это не твоя печаль: я по бы линке разберу это несчастное блюдце — утку я достану!

Женька ушел, не говоря больше ни слова.

Быть может, и действительно непреложна та истина, что наука дается трудом. Во всяком случае в тот день я вполне честным путем подошел к открытию: подбитую, но все еще живую утку со дна болота без собаки не достанешь.

Временами мне казалось, что я у цели: я видел иногда, как в какой то стороне шевелятся жес ткие, как прутья лозы, ядовито зеленые стебли болотницы — явно от живого существа. Тогда я отбивал «сектор поисков» и, забыв о ссадине, широко разводил руки, ложился в воду, наме реваясь просто напросто выплеснуть утку из болота. Я и впрямь разобрал там траву по былин ке. Оставалось разве что выпить всю воду из этого «блюдца», но даже в том отчаянном поло жении, в каком оказался я, видно, сообразил — такое свыше человеческих сил!

Не с очень то большой охотой я пошел разыскивать своего друга. До меня глухо докатыва лись его выстрелы — один, затем и другой.

Я нашел Женьку на привале, на обрывистом берегу небольшого лугового озерка. Мой друг лежал на выгоревшей траве, скудно покрывавшей сухую, как порох, потрескавшуюся от лет него зноя землю. Рядом с ним, распластавшись ничком, уткнув голову в скрещенные перед собой руки, спал или, может, просто дремал Колька — меньший брат Женьки. Я заметил краем глаза возле Кольки зеленовато сизые яркие зеркальца на крыльях пары селезней, связанных тонкой бечевкой.

До сих пор я неслучайно ни единым словом не упоминал о Кольке: этот необычайно скрытый малый вовсе и не был заметен на охоте. Хотя Женька редко когда не брал его с собой. Рослый, вечно босиком, с цыпками на ногах, Колька так бесшумно крался позади, словно исчезал, растворялся в окружающем пространстве. Чтобы он как то помешал нам, испортил дело, за бежав вперед и по мальчишеской запальчивости нечаянно спугнув дичь,— такого ни разу не бывало. Трудно угадать, какие чувства таились у Кольки в душе, когда Женька подбивал птицу или зверя. Парень не бросался сломя голову за подранком, не визжал от восторга, впервые в жизни держа в руках, например, убитого красавца косача, рассматривая его до последнего перышка. Казалось, выследи Женька, добудь самого мамонта, и это не было бы Кольке в дико винку — ни один мускул не дрогнул бы на его округлом, окаменелом, словно изваяние, смуг лом лице, ни единой искорки не проблеснуло бы в непроницаемых его зрачках!

Да потом и так рассудить — откуда Кольке было привыкнуть к особым восторгам и радостям?

Их отца взяли на войну в самые первые ее дни, а, помнится, к осени его убило. На руках у матери осталось четверо детей, самому старшему из них, Женьке, шел тогда одиннадцатый год. Все четыре года войны, как только очередная похоронка, пришедшая в наш поселок, вновь напоминала о горе семьи, мять тяжело металась в истерике. Раз от разу она убивалась все больше и больше. Все знали, какие мучили ее обмороки… Женька, чрезвычайно скупой на проявление всяческих душевных слабостей, любил и по своему баловал Кольку. На охоте, когда мы садились отдохнуть, Женька отдавал брату свое ружье: «зауер три кольца» сделал бы честь, разумеется, не только мальчишке. И говорил Кольке:

— Пойдешь на Шустово болото — застрелишь чирят,— Женька при этом никогда не употреб лял слов «убьешь», «сшибешь», а выбрал именно это выражение — «застрелишь».

Через Шустово болото как первую ступень мастерства, должно быть, проходили все начина ющие охотники нашей округи. Там, в темных и сырых зарослях густой и низкорослой ольхи, в трясучих кочках стояли небольшие, но глубокие окна воды — крепкого кофейного настоя торфа и корневищ. Там, в тех ямах, неизменно дневали дружные стайки чирков. И всего то искусства требовалось от охотника на Шустовом болоте — скрытно, не хлюпая, пробраться по мокрому лазу и залечь за сырым, трухлявым пнем, корни которого, извиваясь, точно щу пальца осьминога, уходили, отражаясь, в мрачную гладь, таинственную и бездонную. Чир ки, если они не прибились к тому же самому трухлявому пню, выплывали, как на ладони,— промаха тут быть не могло… Возвращаясь с Шустова болота, Колька не рассказывал, как, не дыша, боясь, что у него отберут ружье, он обходил стороной какого то мужика, отложившего в сторону косу и уста вившегося на мальчишку, неуклюже тащившего за плечом заграничную трехстволку. Трех стволку с изящной пистолетной шейкой, с затейливой и яркой гравировкой не только на ме талле, но и на выступе для щеки, красиво выточенном на буковом темном ложе. Колька не хвастался, как хватило у него выдержки застыть на месте, лежа на грязной тропинке, заме реть, когда, подползая к берегу, он услышал всплеск и ему показалось, что это утки снимают ся с воды. Он не бахвалился, как, подкравшись все же к дичи, не торопился выстрелить, направив стволы в середину стаи,— тут не мудрено, однако, и промахнуться,— а выбрал на прицел такого чирка, за которым выступала спина другого, а за тем — еще и третьего. Не распространялся Колька и о том, как ударил он из правого, потому что правый ствол только чок, а левый — чок с напором. И в этом случае, когда дичь от охотника близко, нужна как раз разбросанная осыпь, но не кучный бой.

Возвращаясь с Шустова болота, Колька потихоньку бросал на траву пару чирков. Так же мол ча клал возле брата ружье и, буркнув как бы между прочим: «Третьего не нашел», садился отдыхать… Сейчас, услыхав мои шаги при подходе на привал, Колька сначала незаметно выглянул из под рук, потом лениво поднялся, сел на землю, сложив по турецки ноги. Без того короткие штанины у него задрались, обнажив чешуйчатый слой заматерелого ила, жирно насохшего на голяшках.

А Женька и не повернул головы. Положив на руку подбородок, он пристально смотрел на чистое место озера, заросшего по пологому берегу густым, высоким тростником, листья ко торого, как клинки, подымались при порывах ветра. На озере бойко играла рыба, легкий ветерок вздувал полосы мелкой ряби; там была такая голубая вода, словно залег среди пыш ного зеленого обрамления кусочек самого лазурного неба. В зубах Женька держал стебелек мятлика.

— Ну? И где же твои хваленые ухватки? — мой друг спокойно перекинул стебелек из одного уголка рта в другой.

В голосе Женьки чувствовалось то равнодушие, что приходит как безнадежность на смену бурным страстям. Я смекал: не кончился ли на том период моего ученичества и не настал ли час отлучения моего от охотничьего клана?

Должно быть, и смешон же был я в тот момент, растерянный, в лоснящейся от грязи одежде, с почернелой повязкой на руке. Фельдшерица, видно, на совесть положила ваты и бинтов:

пальцы мои не жгло и не саднило. Я беспомощно начал оглядываться, бессознательно ища у кого то поддержки. Была тут Альфа — та, я знаю, сидя на задних лапах и картинно поставив передние, многозначительно ухмыльнулась бы, загляни я ей в глаза. Она всегда поступала так, будто уж с кем кем, а с ней то Женька успел поделиться всеми своими замыслами и наперед ей известно, какой последует в жизни очередной шаг.

Мой смущенный взгляд случайно остановился на Кольке. И… о чудо! Или это только показа лось: сострадание прочел я в Колькиных глазах. Показалось или не показалось, я был неска занно рад сочувствию. Посмотрим еще — возможно, у меня теперь появился союзник?

— Так вот: пойдешь на Шустово болото,— огласил между тем свой безапелляционный приго вор тиран Женька, по прежнему не отрывая пристальных глаз от водяной глади озера. — Кто знает? Может, тебе повезет: с одного выстрела двух чирят застрелишь… Мне наплевать — была ли насмешка или жалость в Женькиных словах! Мне не привыкать к злословию: я покорно молчал, утешая себя справедливой мыслью — право на голос дает успех. Главное — я прощен, не отвергнут!

Я тотчас же отправился на Шустово болото. Правда, не забыв при этом пообещать Женьке, что, когда во второй раз подранок упадет к моим ногам,— тут уж точно маху больше не дам, мешкать не стану… А в другой раз… В другой раз я, разумеется, тоже попал впросак — да еще, пожалуй, и почище этого.

В том же году, едва только стала зима, в тех же Бурках Женьке удалось выследить, как лиси ца забрела на лед как раз того самого маленького лугового озера, где мы летом останавли вались на привал.

Возле Бурок, неподалеку от реки, на суходоле, возвышался песчаный холм, изрытый по ска там старыми лисьими норами. На вершине его росло несколько корявых сосен. С холма про сматривалась вся — сузившаяся зимой — болотистая низина, покрытая пучками согнутой снегом невыкошенной осоки, поломанного ветрами камыша, поникшего рогоза с торчащи ми кое где черно бурыми початками. Равнина пестрела зарослями кустарника, белобоки ми стогами и темными пятнами остожий, к которым вели глубокие тракторные следы. В Бур ках зимой всегда мышковали лисы.

Обычно я брал с собой трофейный бинокль, что привез с фронта отец, и любовался на редкость красивым зрелищем. Вот полукружья стекол, блуждая по равнине, остановились на островке вязника, непроницаемого летом, а теперь сквозившего белой пеленой. У края кустарника старый крестьянин в шапке с опущенным ушами, в дубленом нагольном полу шубке и в валенках с голенищами, поднятыми выше колен, не спеша рубит и аккуратно складывает в кучу хворост. Вот полукружья стекол сдвинулись чуть чуть в сторону — и со всем рядом, в какой нибудь сотне шагов от дровосека, цейсовская оптика четко очерчи вает на снежном полотне красновато желтый рисунок мышкующей лисицы. Видно, давно привыкли друг к другу зверь и человек, раз так увлеченно, по соседству каждый занят своим делом.

Вот лисица, застыв в изворотливой позе, низко склонила левое ухо к снегу. Внезапно — в мгновенье ока — остренькая мордочка взметнулась вправо: должно быть, оттуда почудился едва уловимый писк — тот желанный звук, похожий на то, когда сухими пальцами прове дешь по широкому стеблю увядшей осоки. И снова зверь минуту закован в изящной гибко скульптурной позе. Вдруг — резкий грациозный прыжок! Взметнулся вверх роскошный хвост, охотница сверху настигла добычу.

Женьке бинокль был не нужен. Метким своим глазом он сразу, широко окидывал Бурки, искал жертву, и тут же в его голове созревал замысел — как лучше взять зверя.

Озерко, куда забрела несчастная лисица, залегло как бы на дне глубокого котлована, обра зовавшегося у подошвы поемной гривы. Обрывистый берег озера чернел неприкрытой зем лей. Против обрыва из озера выходила протока; по ее краям рос изреженный порубками дровяник — довольно толстая ольха.

По плану обхода зверя мы с Женькой должны сближаться, наступая к озеру с противополож ных сторон. Плутовке явно подходил каюк: где бы лисица ни вздумала подняться на берег, она, если мы подойдем тихо, будет в пределах наших выстрелов. Вероятнее всего, предпо ложил Женька, лиса выйдет на пологий берег, на протоку. Зависть заточила меня, как червь.

Я захотел приближаться к озеру вдоль протоки. Женьке и без того хватит славы!

Протока угадывалась по буровато желтым наледям, натекам наслуса, по причудливым ко зырькам сугробов, наметенным над бывшими полыньями; кое где и сейчас из под этих снеж ных завалов выбивался серый парок.

Изреженные ольхи хорошо просматривались и по бокам, и спереди — до самого озера. Зверь, по моему разумению, ни в коем случае не мог ускользнуть тут незамеченным.

В вышине нарастал гул ветра. Разыгрывалась легкая метелица. Ветер крутил, и мелкие сне жинки сыпались на голые ветви; они то падали вниз косой полосой, то поворачивались в противоположном направлении, весело взлетая вверх, устремлялись с земли в небо. Ма кушки ольх раскачивались во все стороны. На чистом снегу, где кончался ольшаник, нале тавшие шквалы поднимали с застругов легкие дымки.

Приятно было, раскрыв рот, дышать в полную грудь, чувствовать успокоительно острые уколы снежинок в губы, язык. Или, наоборот, плотно закрыть рот, сильно вдохнуть через нос кисло родно снежный запах, от которого тонко щекочет в ноздрях, бодростью наливается тело.

Так незаметно шел я берегом протоки. Ноги мои вязли в рыхлом, еще не успевшем осесть под оттепелями снегу. От озера меня теперь отделяла лишь небольшая полоска вымерзшего тростника, что торчал в устье протоки. Я взвел курки. Но лиса, похоже, вовсе не торопилась выходить из западни.

С недоумением я бросил взгляд на противоположный берег. На обрыве не скрываясь, во весь свой рост стоял Женька. Он, как я понял, уже давно исступленно делал какие то знаки, нервно протыкал воздух ружьем, указывая направление, откуда надо ждать коварства.

Просто нелепица какая то — там, куда указывал Женька,— чуть в сторону от моего хода,— ничего не было видно, кроме ольхового куста, выросшего на месте дряхлого и, как мне пока залось, выжженного пня. Между тем друг мой рвал и метал.

С упорством упрямца я махнул на Женьку рукой и пошел вперед, хотя, конечно, не мог не знать, что моему товарищу понятно что то такое, о чем я должен сообразить и чего постиг нуть не в состоянии. В отчаянии я только сейчас заметил, как под моими неосторожными шагами сильно скрипит сухой снег. Собственно, было совершенно бесполезно идти даль ше: Женька без меня сверху наверняка просматривал все озеро. Но бессмысленное уп рямство неодолимо вело меня все ближе к зарослям тростника, склонившегося под тяжес тью снежных комьев, налипших между стеблями и листьями. Сквозь заросли я заглянул на дно озера — лисицы там не было… Наконец Женька, не выдержав, громко и крепко выругался. Я машинально обернулся. И что же? Мой дряхлый, выжженный пень вдруг ожил — в один миг, как оборотень, он растянулся в лисицу; на дымящемся снегу, как молния, замелькала огненно рыжая тень. Я непроиз вольно, сгоряча, выстрелил дуплетом — вслед уходящему зверю… — Женечка, дружок, прости! — я старался изо всех сил выглядеть как можно бесшабашней, будто случаи упускать на охоте лису — обыденное дело. — Ну скажи, откуда мне было знать, что такой хитрющий зверь разляжется у тебя прямо на глазах, как последний простофиля? Я был другого мнения о лисах!

Язвительная, жесткая усмешка на смуглом, обветренном Женькином лице, собравшемся в продольные складки, не сулила ничего доброго:

— Я так и знал: ты так ничего и не понял! Вся премудрость в том, что лиса сразу сумела разгля деть в тебе разиню. Оттого и развалилась у тебя спокойненько на глазах. Кстати, они доволь но часто так делают: надеюсь, это должно тебя утешить… И все же придется мне правды ради сказать самому себе в успокоение несколько и ободря ющих слов. В сущности, Женькин диктат отнюдь не был тем рыхлым деспотизмом, родная стихия которого — неопределенность. Напротив, я сталкивался с таким авторитаризмом, который, как воля базилеса в гомеровскую эпоху, покоится исключительно на личных досто инствах.

К тому же в тайниках моей души не могло не поселиться и сознание гордости за друга — Женька когда то был моим учеником. Пусть даже теперь и превзошедшим своего учителя.

Это ведь я не оттолкнул Женьку, мальчишку на целых три года моложе меня, а наоборот, приблизил его, тянувшегося к охоте, к природе. Это я пристрастил его катать дробь сково родкой на плите из ожелезнененного цемента, еще до моего рожденья уложенной перед ступеньками нашего крыльца — этот сколок от фундамента паровой машины когда то принес отец мой с бывшей барской усадьбы.

Это я при возвращении с неудачной охоты — а такие охоты случались без малого всегда — после того, как у нас оставались нерастраченные патроны, тренировал Женьку в стрельбе по различ ным целям. По неподвижным и движущимся, как то: пням, столбам, подброшенным вверх кускам коры, ржавым консервным банкам, нашим собственным кепкам и кепкам наших това рищей соглядатаев. Эти бедные выцветшие головные уборы у мальчишек поселка в боль шинстве своем были так изрешечены, будто пошили их из специальной ткани — с бахромой, в крапинку. При нужде, однако, и в таких дырявых кепках всегда оставалось достаточно живого места для новых пробоин, а старые — каждый из нас, понятно, знал наперечет.

Это мы вместе с Женькой по крохам собирали снаряжение для охоты — ходили к лесникам выпрашивали капсюля, соскабливали головки спичек взамен пороха, вытапливали свинец и олово бог весть из каких вещей: из пуль, из старых самоваров, чашек, кастрюль, а при недостатке этих металлов рубили на дробь медные пряжки и даже гвозди.

Все круто переменилось с тех пор, как я вернулся из армии,— в первую же охоту, что пред приняли мы с Женькой после моей демобилизации. Точнее, при возвращении домой из тех же самых Бурок.

Шли мы уже вечером просекой между Суровцовым лесом и Горелым болотом. На выходе из леса, высоко окопанный, стоял квартальный столб. Он не раз прежде служил нам мишенью.

Квартальный столб так соблазнительно напоминал о прошлом! Я оторвал от старого березо вого пня сырой кусок коры, прямо с лубком. Выпрямил этот поясок и попросил Женьку под бросить его вверх. Кора завихлялась в воздухе, точно сова в ночном небе. Я выстрелил — как всегда, торопливо… Напрасно искал я на краях рыхлого одревесневевшего лубка хоть какое то подобие от следа дроби. Явных пробоин в коре не было, а сомнительные царапины Женька решительно не хотел признавать. Тогда, не скрывая досады, я предложил ему самому попытать удачи: ведь стемнело так, что почти совсем ничего не стало видно.

Женька недоуменно пожал плечами:

— Смотри. Только внимательней!

С этими словами он отыскал в патронташе стреляную гильзу, замахнулся и совсем не сильно подкинул ее. Гильза юлой завертелась в густеющей синеве неба. Затем Женька без суетли вости снял с плеча ружье. Вскинул его… и ударил в то самое мгновенье, когда гильза, наби рая высоту, на малые доли секунды застыла в мертвой точке. Вот уж никогда б не подумал, как много можно успеть сделать, покуда гильза летит вверх на какие то десять пятнадцать шагов!

Сразу было видно, что Женька поразил цель: гильзу сильно отбросило. Впотьмах я с трудом отыскал ее. В пропарафинированном крохотном столбике зияло несколько сквозных пробоин.

Все это я, разумеется, попытался представить делом чистой случайности. Женька без лиш них слов повторил все сначала — с тем же результатом.

Волей неволей пришлось признать Женькину власть. На охоте. Не сразу, понятно, а посте пенно — с болью, с огорчением, нехотя. В то время я еще не выносил, чтобы младший годами превосходил меня — в чем, неважно! Это только потом, спустя много лет, я пришел к отчетли вому осознанию: «все живое особой метой отмечается с ранних пор…»

Елена Сафронова Ада С самого детства она была — чрезмерно блескучие глаза на тоненьких ножках.

Когда то эти глаза умели подозрительно вспыхивать под линзой слезинки, смаргивать ее и закрываться в плаче. Обидеть девчонку — раз плюнуть, сдачи она давать не умела и проща ла своих обидчиков быстро и охотно, причем для этого вовсе не нужно было просить проще ния. К ней подойдут, заговорят, как ни в чем ни бывало, она моментально оттает, моргнет пару раз и встряхнется.

Как одноклассники расчухали эту подозрительную доброжелательность, подколам, подстав кам и беззастенчивым эксплуатациям не стало конца. То «Дай списать!», то «Тебя к директо ру вызывают!», а она идет, ни сном ни духом, что у директора как раз совещание с предста вителями РОНО, и потом очень смешно, когда на линейке директор говорит: «Вовсе распустились! Ученики в кабинет директора входят, как к себе домой!..» И так далее.

Мало помалу вся школа про блаженную узнала.

Первый раз дело было так: повели 7 «Б» табуном в кино. Пока у кинотеатра по осенней погодке начала сеанса ждали, выяснилось, что одна из классных заводил потеряла билет. С какого переляху ей это удалось, никто не уточнил, и слово «шляпа» не прозвучало, зато кто то умный кинул клич, что без одного члена коллективу на культурном мероприятии делать нечего. Пио нервожатая услышала ребячьи разговоры и умилилась (ее собственный вечер обещал осво бодиться для приятных взрослых дел), прочитала деткам поэму о святости уз товарищества и приоритете общих интересов над частными. И не попал бы класс в кино, если бы блаженная внезапно, особенно взблеснув глазами, не протянула разрумянившейся от стояния в эпицент ре внимания заводиле свой билет: «Иди!». Она и пошла. И тридцать человек с нею. А тридцать вторая — домой на троллейбусе. Ей вслед никто слова благодарности не кинул.

Недовольной дурацким благородством осталась одна лишь пионервожатая.

Позже, сильно позже, она вспоминала тот культпоход с гадливой гримаской и рассуждала:

ну, тогда я маленькая была, глупая, я, конечно, выросла, я уже никогда так не поступлю, мое сердце ожесточилось.

Ее лучшая (впрочем, и единственная) подруга за месяц до выпускного вечера надумала тра виться. По схеме, проверенной поколениями: первая любовь, самозабвение, он пошел с дру гой… Ревнивица взяла из домашней аптечки все таблетки, что там хранились, разжевала и выпила, залив лимонадом «Буратино». Естественно, взрослые были на работе. А когда девку начало «космосить» и проче всяко тошнить, она в панике набрала по телефону не 03 и не мате рину работу — подружкин домашний номер. И блаженная прибежала, трясясь — она не соби ралась быть врачом, ее как то привлекала радиоинженерия и смежные специальности. Но ума на то, чтобы влить в зеленую подругу почти два литра крепкой марганцовки, хватило.

Потом блаженная говорила, что просто вспомнила, как ее выхаживала мама после случайного отравления консервами. Отравленная чуть не выметала в унитаз все кишки, но дыхание ее стало ровнее. Тем временем спасительница нашла выпотрошенные облатки и всерьез приза думалась, можно ли умереть от большой дозы аспирина и одной упаковки анальгина. В этой семье не жаловали химикаты, лечились по старинке, папаша — так водочкой.

Вместе с облегчением к несчастной влюбленной пришло раскаяние перед предками, страх расстроить их… Конечно, блаженная и тут оказалась на высоте — привела ее домой, сплела своим какую то убедительную историю, ближе к вечеру из автомата позвонила подружки ным родителям и выдала другую историю, в которую те тоже поверили. И пустые упаковки из под лекарств именно она вынесла из квартиры в кармане и выбросила через три двора.

Опять же — глянуть вперед… — все хорошо кончилось. Эти двое на втором курсе института, куда поступили синхронно, зарегистрировали законный брак. Удачный. Родили двоих де тей. Иногда приглашали в гости бывшую одноклассницу. Изредка жена вспоминала тот слу чай с усмешкой: «Вот, поди ж, как я могла! Уписаться можно. Правда?» Подруга усмехалась вместе с ней. Никогда и никто не узнал, как сохла она по теперешнему отцу семейства, роко вой фигуре выпускного «Б».

В том самом классе немногие раскусили, что блаженная умеет и в самом деле дарить бла женство. Слова «энергетический донор» стали модными лет через пять после того, как она закончила школу. Было просто звериное ощущение: поручи что то делать блаженной — это выгорит. Сядь возле нее на контрольной — свой вариант проглотишь, как халву. Выпроси у нее на один урок учебник — это будет твой звездный урок… Звали ее Ада. В школе звали никак. «Эй, ты!» — и все. Ну, как правило. Да и аллах бы с ней, со школой… Институт выбирала подсознательно, словно пыталась скрыться от людей, уйти к железкам, микросхемам, транзисторам. Не тут то было.

Из первого же колхоза сопровождала в машине «скорой помощи» сокурсника, что хорошо под рался с механизаторами. Разумеется, из за девчонки. Разумеется, не из за Ады. Только та, чью честь защищали, прикинулась ветошью и не захотела лишней головной боли. Поэтому Ада отве чала в приемном покое БСМП на вопросы дежурного врача и выслушала немало нотаций в свой адрес: что девицы в колхозы ездят юбками крутить, а о последствиях не думают.

— У него что то серьезное? — спросила она, когда врач устал брюзжать.

— А ты думала? — огрызнулся он. — Сотрясуха у парня!

Ада коротко, трагически вздохнула.

— Ну ничего,— смягчился вдруг врач. — Вылечим, бывает хуже.

Оставляемый Адой на больничной койке парень приоткрыл глаза.

— Оле не говори, что все серьезно… Успокой ее, ладно?

Ада обещала. И выполнила обещание.

Весь курс знал, у кого можно скатать лекции, практические и попросить подготовить «бом бы» к экзаменам. Ее участие в учебном процессе гарантировало всему окружению везуху. А сама она скакала с «удовлетворительно» на «отлично» и периодически обрастала хвостами.

Глаза ее были твердыми и блестящими, как кристаллы горного хрусталя, неопределенного цвета. Теперь уже они не могли выточить из своих недр ни единой слезы. Странное возника ло противоречие: сама мягкая, как нежные детские волосы, характер податливый, а взгляд будто бы жесткий, горящий изнутри.

Бывшей ректорше института, старой деве без каких либо родных, исполнялось 80 лет. Декан конструкторского факультета, на котором Софья Абрамовна начинала свой тернистый путь в науку, извелся в поисках варианта поздравления, ибо старуха была властолюбива и капризна, плохо передвигалась даже по квартире и наотрез отказалась от торжественного митинга, уко лов его при этом десятком шпилек: показуха, лицемерие, фальшь... В лысый лоб декана вплы ла последняя отчаянная идея: визит благодарных студентов в старухину профессорскую квар тиру. Был составлен список добровольцев, в который, само собой, попала и Ада.

Разумеется, в назначенный час у пяти поздравляющих приехали родственники, заболели родители, потекли трубы в квартирах, случились неотложные встречи и — у еще одной де вушки — определенные дамские неприятности. Так что с купленным за счет института буке том и приобретенным за свои тортом в дверь позвонила одна лишь делегатка. Старуха встре тила ее гневно, но через полчаса… — Милая,— сказала она, все еще картавя,— у тебя такое лицо, что я хочу рассказать тебе всю мою судьбу, и я голову даю на отсечение, что такого романа ты еще не читала. И не прочтешь, потому что я не согласна на старости лет дрожащей рукой писать мемуары, которые в этом городе способны понять два человека, а во всей России — двадцать два. Я лучше просто поделюсь с тобой… Софья Абрамовна была права: эдакую судьбу нельзя было на начало восьмидесятых опи сать пером: цензура не дремала. И Ада слушала про лагеря, этапы, уводившие Софьиных родственников, пятую графу, три «не» — не принимать, не увольнять и не повышать — до первых петухов.

— Спасибо тебе, милая,— растроганно заявила ректорша, когда радио проиграло полноч ный гимн. — Я понимаю, что молодости скучно со старостью… — Вовсе нет,— стирая непроизвольную слезку, ответила Ада.

— Тогда хорошо. Я вижу, ты не врешь… Приходи еще, дружок, я буду помогать тебе, что в моих силах. Я не зря боролась за этот институт, хотя, веришь ли, перед твоим приходом думала: мое детище, холера его побери, не доставляет старой Софье никакой радости. А если в нем есть еще один человечек вроде тебя, я не зря старалась… До самой смерти, последовавшей почти через десять лет с того дня рождения, Софья Абра мовна звонила Аде к каждому празднику, и бывшая ее студентка неизменно выбирала вре мя прийти и посидеть со старухой вечерок. А потом еще помогала хоронить безнадежно одинокую женщину… точнее, это институт помогал своей выпускнице 1988 года с похоронами ректора основательницы.

— Ты знаешь,— сказала ей некрасивая сокурсница на четвертом году совместного обуче ния,— я люблю Серосовина.

— Его все любят,— почти легкомысленно откликнулась Ада.

Серосовин, похожий на Дон Жуана в старости, преподавал теорию основ электротехники и пользовался неумеренным успехом среди как отстающих, так и передовых студенток. Пер вым было очень легко в силу личного обаяния сдавать нелегкие экзамены. Вторые не пользо вались такой возможностью, но не могли устоять перед волной мужеска шарма, исходящего от немолодого уже плейбоя. «Ах, ах! — старомодно звучало в институте. — Душка Серосовин, лапочка Георгий Павлович!». Считалось модно и бонтонно обожать душку.

Ада, третий пол, своими лучезарными глазами наблюдала обожание со стороны, и ни одна душа не знала, как она относится к Серосовину.

И вот несимпатичная Татьяна — в очках и кожных дефектах — призналась Аде в любви к Серосовину. И голос, и глаза ее не соответствовали легкости Адиного ответа, и та момен тально устыдилась.

— Ты не равняй меня со всеми! Я, может, только на него в своей жизни ставку сделала!.. — нотки разговора отдавали близкой истерикой.

— Успокойся, ничего же еще не потеряно.

— Да а? А ты знаешь, что от него три жены сбежало?!

— Ты тоже хочешь сбежать?

— Дура! Я считала, что ты человек! Я бы от него никогда не сбежала!..

Ада не пришел в голову простой вопрос: зачем ты, Таня, мне все это рассказываешь и чего ты от меня требуешь? Они долго стояли в дамском туалете между этажами, и Татьяна излива лась в речах, похожих на безумные слезы.

После четвертой пары Ада сидела в холле перед гардеробом, усиленно делая вид, что у нее здесь важное дело.

Доцент Серосовин перекинул через руку пижонский плащ, поклонился гардеробщице — та мило расцвела — и направился к выходу.

Ада скользнула за ним. Недалеко от троллейбусной остановки окликнула. И выдала иронич но приподнятым бровям над усталыми глазами любителя жизни тайну сокурсницы, которую даже не считала подругой.

— Я знаю,— с наивностью раннехристианской святой заявила она,— что вы играете со всеми студентками в такую замечательную игру, как обожание: они вас обожают, вы им это позво ляете… Такой расклад ролей очень приятен любому мужчине. Но разве не важнее, чтобы с тобой не играли в любовь, а по настоящему любили?

— Милая моя,— ответил доцент, который был значительно прагматичнее Ады,— мне сейчас важнее оставить в стороне принципы, по которым я живу уже почти полвека, и понять, какое вам то дело до эмоций этой милой девушки?

— Мне… — растерялась Ада. — Не знаю… Просто ей плохо, а я не люблю, когда кому то в поле моего зрения плохо… — Вы удивительное существо,— сказал на это Серосовин. — Вы даже не понимаете, насколько вы уникальны. На фоне людей, кому своя рубашка ближе к телу, вы сразу же выделяетесь, и любой может вами манипулировать, стоит лишь показать вам, что ему плохо. Спасибо вам за искренность, я тронут вашим поступком. Не исповедью вашей… кгм… подруги, а вашей бескорыстностью, простотой, детской смелостью. Знаете, милая, я дам вам один совет: не будьте так расположены к людям. Подавляющее большинство нас этого не стоит. Вас высосут и выбросят, простите за грубость. Ведь никто никогда не интересуется, плохо ли вам, верно?

Аде не хватило сил кивнуть. Но именно в этот момент кандидат технических наук Георгий Павлович Серосовин отметил странный феномен, который невозможно было объяснить за конами физики или иными правилами материального мира: из глаз странной студентки брызнул фонтанчик света, но быстро потух между лицами мужчины и девушки.

— Спасибо за совет,— наконец обрела блаженная голос. — Но все таки я хочу, Георгий Пав лович, чтобы вы знали об отношении к вам Татьяны. Кто знает — вдруг вам это знание приго дится… Простите, конечно, за дерзость и за то, что время отняла. Я пойду.

Она пошла, а вслед ей раздались слова Серосовина:

— Ну тогда пусть и у вас останется одно знание: если бы я еще мог кого то из женщин любить, хотя бы воспринимать серьезно, а не был таким ярым циником, я бы предпочел из них всех только вас. Но уж никак не Татьяну, поверьте.

Более интересного признания в любви Аде не довелось слышать никогда.

Татьяна вскоре забрала из института документы, что в принципе на четвертом курсе сделать крайне сложно, но она сумела. И — согласно извивам потайной психологии — все время до своего ухода избегала Аду, но преданно таскалась за Серосовиным, сфокусировав его в своих бифокальных очках. Так что причина дикого поступка студентки была, как секрет Полишинеля, у всех на ладони, и кому какое дело до того, что Ада хранила ее тайну святее, чем свои.

На вечеринке по поводу сдачи госэкзаменов, когда все участники здорово напились, некто Сомов внезапно словно впервые увидел Аду.

— Слушай, ты ведь классная девчонка, ты всем всегда «бомбы» писала!.. Ах, как жаль, что я год назад женился!.. Где были мои глаза?..

Ада посмеивалась. Ее взгляд переливался, как опал арлекин на бархате.

— Слушай, — резко сменил тему Сомов,— а твое имя?.. Главное в тебе — это имя! А у тебя случайно нет сестры — Раи?

Такому повороту даже блаженная изумилась:

— Ты это к чему, Саша?

— Если бы у тебя была сестра… да еще похожая лицом… но с совершенно другим характером… Если бы у тебя была сестра Рая, я бы вместо диссертации написал бы о вас книжку. Прикинь, «Повесть об Аде и Рае»!

— Так где же я,— раздумчиво спросила Ада, прокатывая слова на языке,— в аду или в раю?..

Никто не смог ей ответить.

А потом родители устроили ее на завод, успешно избежав капкана распределения. Навер ное, то была единственная поблажка судьбы.

Потом была перестройка, вхождение в рынок, скачки цен, перемена всего вокруг, кроме характера Ады и ее глаз — твердых и блестящих, точно кристаллы. Только со временем они перестали походить на горный хрусталь — заискрились уже вроде бриллиантов.

Любовь? Любовь Ады? Сколько мужчин прятали лица в ее маленьких ладонях, а боль — в ее эластичной душе, сколько пьяных слез орошало ее колени, сколько причудливых ис торий жизни от тех, кого любила, она выслушивала и хранила мягким молчанием,— и ровно столько же было расставаний. Когда с прощаниями по форме, с робкими просьба ми извинить, не держать зла, когда и вовсе безгласно, так же резко и неуловимо, как осень сменяется на зиму. Засыпаешь в ноябре, при дожде и слякоти, а просыпаешься в декабре, среди хрустальной красоты деревьев, и осознаешь, что тот, кто вчера еще клал тебе руку на плечо и обещал всегда поддерживать и защищать, сегодня уже не придет. И не появится отныне.

Каждая препарированная от груза вин и забот и набальзамированная лаской и пониманием мужская душа стоила Аде… ну, чего она стоила, знает Бог един, а внешне все выражалось в повышении люминисцентности взгляда.

Один человек, спасенный Адой в момент постразводного кризиса, сказал ей на прогулке:

— Я лучше тебя не знал, не видел женщины… И не хотел бы знать, клянусь! Подобных тебе на этом свете нет. Я, наверное, тебя люблю… Но знаешь… есть еще земные бабы, вроде моей жены… бывшей… Они больше тебя нуждаются в мужчинах… И я знаю, каким я сейчас выгляжу в твоих глазах… В ее глазах он выглядел — отражался — маленьким, далеким, с непропорционально малень кой головой, плоским темноватым силуэтом. Ада молчала так, что монолог пресекся, и чело век понял — пора уходить, его отпускают. Но в миг последнего взгляда на слегка склоненную голову женщины ему почудилось нереальное — каждый волос из числа схваченных заколкой в пучок испускал небольшое сияние, которое составляло нимб. В глаза Аде после нимба он взглянуть побоялся.

Открылись церкви — и Ада стала частой гостьей в них. Редко отстаивала службы и не соблю дала, по свидетнльству близких, постов, но приходила, обычно вечером, покупала свечи и застывала перед образом Спасителя, глядя ему прямо в очи.

Работая по специальности, Ада, конечно уж, денег лопатой не гребла. Но в карманах ее все гда лежала мелочь, остающаяся от покупок. Она даже меняла купюры на монетки. Чтобы всегда, лишь услышав гундосое: «Подайте, Христа ради!»,— подать. Не все нищие на ее пути были опереточны, кто то и вправду нуждался в поддержке и участии. Ада подавала всем.

Без разбору.

В одну Пасху у нее в кармане кончилась мелочь на середине шеренги страждущих. Ада беспокойно прошарила в карманах, но не нашла больше размена, а к ней тянулся с десяток рук, и звучало вокруг перебойное стрекотание: «Христа ради… на лечение… С праздничком вас, красавица, со светлым Христовым Воскресением!.. Подайте сколько можете. Господь вас благослови…» Вся лучащаяся (но это, наверное, оттого, что апрельское солнце залива ло ее светом), она пошла на сделку с совестью — вынула из кошелька последнюю купюру и заявила:

— Простите, православные, других денег нет — подам одному, вы как хотите, так и делите!

И положила денежку в единственную мужскую длань, нагло маячившую перед самым ее лицом. И посмотрела на ее обладателя. Высокий, плечистый, черный, продуманно неухо женный, он пробормотал стандартную формулу благодарности.

— Дай вам Бог нормальной человеческой работы,— ответила ему Ада и пошла прочь.

За церковным двором ее настигли шаги.

— Девчонка,— сказал нищий тридцатилетней Аде,— что то ты со мной сделала, сам не пой му — место хлебное оставил, за тобой побежал, пару слов сказать… Займут мое место, шакальня, да я им займу!..

— Что говорить? — пожала плечами блаженная. — Идите, пока не застолбили ваш пост. Вам лишние конфликты к чему?

— Да не боись, у меня тут все схвачено. Боятся,— значит, уважают,— хохотнул он. — С тобой хочу потолковать. Добрая ты не по людски. Ты что ж, правда решила, что у меня работы нет?

Разуй глаза: вот это моя самая лучшая работа и есть. Когда охота есть, калеку изображаю, и в день, веришь, нет, поди, больше, чем твоя зарплата, уношу… Ты кем работаешь то?

— Инженер,— призналась Ада.

— А а, ясно, двести тысчонок?

— Триста.

— Ну и я говорю — это разве деньги? А сегодня, в Пасху, только гнида последняя не подает, так я даже увечье выкомаривать не стал. Я умею — знаешь как? На нарах учителя хорошие, я любую внутреннюю болячку могу замастырить, ну, чаще всего под припадочного кошу… А что? Я ж когда то в медучилище учился, медбратом мог бы стать, да по пьяной лавочке на хулиганку загремел. Дали условно, мне б, пеньку, прижухнуть, а я волю дал… как это говорят… чувствам… Ну, короче, за рубль за семнадцать уехал лес валить на восемь лет… потому что еще за первую судимость накрутили… С тех пор одно знаю: где бы ни работать, лишь бы не работать, потому — намахался за эти восемь лет на две жизни.

— Зачем вы все это мне рассказываете? — тихо вопросила Ада.

— А хрен его знает — хочу рассказать, и все! То ли от людей отвык, то ли доброта твоя глупая меня как проткнула. Ты чего ж тысячными то швыряешься? А дома, поди, сухой хлеб жуешь… — Это мои проблемы,— ответила Ада. — А за мной вы побежали, уж простите за нравоучение, знаю почему. Потому что тошно вам болячки у паперти мастырить и под припадочного ко сить, хотя и больше моего оклада в день имеете. Потому что пропиваете и прогуливаете подачки эти. Все, что я могла пожелать, я пожелала, и смешно надеяться, что вы мои слова всерьез воспримете. Но когда я вас снова увижу, все равно подам… а вы возьмете.


Она шла от храма, по особому выпрямившись, и хоть красивой никогда не была, но с каж дым шагом неуловимо хорошела, переливаясь прелестью, как облако солнечным отсветом.

Но, конечно, дважды судимый вернулся на свое нагретое место и уже успел ободрать кос тяшки кулака о зубы настырной старушонки, что потеснила его, и не мог он видеть, как за странной девчонкой бежала по земле, как волна, огнистая тень. Пробежала, да и сгинула.

Кульминация нагрянула неожиданно.

На кладбище при той самой Успенской церкви, нарядной и простой, как сельский праздник, уже почти двадцать лет лежал Адин дедушка по материнской линии. Внучка запомнила его дряхлым человеком с дрожащими руками, губами,— весь облик его точно постоянно трясся в невысказанном страхе. Был он немногословен и старался быть незаметным, с маленькой Адой редко гулял и не знал, что такое детские игры. Жила в нем еще одна странность — избегал фотографироваться, и от прежних лет его остался только один фотографический образ — студента в кепке набекрень. И то фото, говорила мать, бабушка сохранила, а не дед.

В общем, когда он умер, школьница Ада была крайне удивлена, узнав, что дед не дожил до шестидесяти — для девочки он всегда олицетворял беззащитную и бесповоротную старость.

Но любила она его искренне, ибо иначе не умела, и на похоронах сперва плакала, и вдруг, уже перед закрытием гроба, под занавес скудной церемонии — как жил, так и ушел,— увиде ла, что коричневое лицо деда впервые спокойно и мирно. Ада поняла, что старика впервые отпустила мука, прошедшая с ним всю грустную жизнь.

Много позже, подстегнутая волной разоблачений сталинизма, мать все прояснила: дед имел глупость в конце сороковых закончить естественный факультет пединститута, замахнулся в горячке молодости на научную деятельность и узнал, что генетика — это продажная девка империализма. Но не поверил и попытался оспорить линию партии… То был первый и после дний смелый поступок этого человека. Ибо поправляли его ошибку в местах не столь отда ленных. Кампания по развенчиванию генетики прошла, пострадавших реабилитировали, но то, что будущий Адин дед увидел за Уралом, на веки вечные превратило его в тень чело века. Тень вернулась в родной город, с ужасом открестилась от возможности вернуться в русло прежней работы и заняла место слесаря в ремонтных мастерских — по специальности, полученной в лагере. Она нашла жену, родила с ней дочь, а вся дальнейшая жизнь семьи потекла словно бы без ее участия.

Вот все и стало на свои места. Аду потрясла эта повесть о потерянной жизни. И с тех пор она полюбила ходить на кладбище, к могиле деда, и разговаривать с ним, со студентом в лихо заломленном головном уборе. Начав работать, она приплатила могильщику, и тот соорудил ей простейшую скамейку в головах деда. С тем пареньком ей было живо и интересно.

Он один слушал долгие внучкины рассказы о несостоявшихся любовях — только тот, у кого отняли жизнь, мог понять ее. Он один не журил, что Ада, как дура, раздает себя людям без остатка,— у него это не вышло, может, хоть у нее получится… После Пасхи Ада пришла убирать могилу, на которую кто то свалил мусор от явственной гулянки. И увидела на своей скамейке постороннюю фигуру. Подошла, не испугалась. Она вообще давно уже ничего не боялась. Могла возвратиться домой заполночь, пешком, неся на губах смутную улыбку. Знала — люди не обидят ее физически, ее крест — нести бремя чужих горестей. Было раз, что шофер поздней попутки, везя ее с вокзала, излил все, что наболело, про жену, которая надумала разводиться, и про дочь, без которой невмочь. Было и так, что пристал пьяный с дурными намерениями, а потом долго каялся и рассказывал, что мать живет в пригородном селе и зовет домой непутевого сына, который пропил все, что сам и зарабатывал, а ему стыдно показаться перед нею. Было Аде не страшно в темноте, а лишь холодно и больно за людей… впрочем, как и на свету.

У дедовой могилки сидел старик благообразнейшего вида — белый, лысоватый, чистень кий. Смотрел на даты на неброском памятнике.

— Здравствуйте,— сказала Ада. — С прошедшей Пасхой вас. Христос воскресе. Я вам не по мешаю — мне убрать надо?

Незваный гость долго молчал, а начал разговор со странного:

— Вы, простите, ему кем доводитесь?

— Внучка,— ответила Ада вместо логичного: «А что?»

— Вот как,— и снова возникло тяжкое молчание.

Ада взялась за дело — бросать в полиэтиленовый мешок чужие бутылки, скрести дорожки веником.

— Сам не пойму, как я его могилу нашел,— произнес старик сам себе. — Жену давно схоро нил, друзей скольких, это кладбище вроде вдоль и поперек знал, а вот на тебе… Иду, никого не трогаю, вдруг — ба а! Герасин. Василий Павлович. Знакомые, как говорят, все лица.

— Вы знали дедушку? — спросила Ада, так как оставлять речь без ответа было бы невежливо.

— Знал… никогда не забуду.

Ада посмотрела на него светло и отвернулась.

— Вот что,— сказал человек из былого и достал из кармана чекушку. Там плескалось на сере дине. — Присядьте, милая дама… позволь на ты,— он перебил сам себя. — Кузнецов Николай Никитич. Не думаю, что мое имя тебе знакомо. Но это судьба. Вот ведь — сразу и его, и его внучку встретил… Значит, дети у него есть?

— Дочь. Одна.

— Да а… Я, право, и не думал… Таким он мне в память врезался… потерянным… не то слово — убитым. Вроде жив человек, шевелится, а вроде и нет его. Выпьем!

Он глотнул водки — Аде осталось чуть чуть, она обожгла горло, закашлялась.

— Ты дедову судьбу знаешь?

— В каком смысле?

— В смысле — про судимость.

— Знаю.

— Ну вот. Земля ему пухом, Василию Павловичу. Я его следователь.

Прошло несколько минут, пока Кузнецов снова заговорил.

— Я одного в толк не возьму: я за свою жизнь возбудил тысячу уголовных дел, десяток, навер но, политических, получал от начальства одни благодарности и повышения, считался хоро шим работником, и мне никто никогда не припомнил, что я начинал при Сталине и вел иде ологические процессы. Сошлись на том, что время было такое, а спрашивать надо с головы, а не с мелкой сошки. И я сам давно уверился — да, не наша вина, мы выполняли свой долг.

Тогда ведь боролись за идею. Задор какой то горел внутри — за нашу страну, за нашу партию!..

Всем изменникам, всем пособникам врагов глотку перегрызем! Верил, и сейчас не отступ люсь! Если б меня тогда осудили, признал бы свою вину, как на духу, даже если б не ведал, в чем она! Но вот какая штука: я молодой, только после института, первое ответственное дело мне доверили — ботаников этих… И он, мой ровесник, тоже после института, тоже идейный, только со своей идеей! Вы, говорит, ошибаетесь, я не преступник, я хочу работать на благо нашей Родины, потому что мои исследования принесут огромную пользу народному хозяй ству. Ах, ты так? Ты о стране думаешь, а там, в Кремле, дураки сидят? Так мы с ним месяц беседовали, и злил он меня своим упорством — страшно сказать, как. И ведь не мог я этот процесс закрыть своею волей, понимаешь ты? — был заказ сверху. По всей стране кампания, а у нас город не то чтобы глухая провинция… Да и не хотел я его тогда оправдывать — он для меня был пособник мирового империализма! Вот так. А потом, когда я объяснил ему, по какой ста тье он будет осужден и за что… тут то он мне в сердце и врезался. Навсегда. Только что буянил, спорил, авторитетов каких то перечислял, кричал, что подаст апелляцию в Верховный суд, в ЦК напишет… А я ему приговор. Ну, приговор то суд оглашает. Я просто — признан ты виновным по статье такой то. Распишись. И как он расписывался, это надо было видеть… нет, хорошо, что ты не видела. Рука прозрачная стала, ей Богу. Пальцы не слушались. Лица не осталось. Ну, я знаю, что он недолго сидел. Потому что свернули эти процессы… И вот с тех пор мне первый серьезно осужденный покою не дает. Я имя его запомнил — представь, что это значит для меня, следователя с сорокалетним стажем! И вот пришел супружницу навестить. Иду обратно… Вот где ты, Герасин. Вот, значит, ты где… Не успели мы с тобой еще раз повидаться.

— Зачем? — обронила Ада в горку прелой листвы.

— А вот кто бы мне объяснил, зачем мне хотелось, особенно на старости, когда пенсию заслу женную получил, с ним повидаться! О чем говорить то? А сосало что то внутри, покоя не давало. Ну вот, свиделись. Скоро, наверно, на том свете встретимся. Я уж тебя, Герасин, и так на двадцать лет пережил… — Вы бы это любому человеку рассказали? — поинтересовалась Ада, не поворачиваясь к бывшему следователю.

— Не знаю… Нет, наверно. Лицо у тебя странное… Ты на деда похожа. На молодого, каким он мне снился.

— Прощения попросить хотите?

— Не знаю, за что, а хочу — да кто ж мне его даст?

— Я вас прощаю,— сказала Ада и развернулась.

— Ох, Господи, что то глаза так больно! — заполошно вскрикнул Кузнецов, заслоняясь ладо нью. — Будто сильным светом резануло… Или правда Бог есть — как ты думаешь, молодая?

Скажи мне, старому коммунисту?

Она промолчала, истекая горячим сиянием.

На пути с кладбища Кузнецов словно споткнулся, приостановился, хватая за рукав Аду — она шла рядом с ним, остро сознавая, что никто, кроме нее, этому старику сейчас не нужен. Ада решила было, что он хочет что то еще добавить… да пальцы следователя мяли ее локоть слишком беспокойно. Глянула ему в лицо — глаза были открыты и белы, рот приоткрылся и застрял, как старая дверь, и левая доля лица ощутимо ползла книзу.

— Что с вами? — струхнула Ада — медицинская наука для нее навек осталась тайной.

— Э э э э, — тянул Кузнецов, оседая.

— Подождите, надо “скорую”… Глоточек крови плеснул на руку Ады изо рта старика, и тело его отяжелело в секунду. Он повис на руке женщины над самым асфальтом, дергаясь, но раз от разу тише. Боясь отпус тить его, Ада качнулась к проезжей части, что шумела немного впереди, замахала рукой… Когда ей удалось вытащить Кузнецова на тротуар, он уже не шевелился, но его грудь слабо волновалась, и сквозь добротный старомодный костюм прощупывалось слабое тепло. Ада «голоснула», забыв стереть кровь с руки.

— Что, красавица,— крикнули из проезжавших «жигулей»,— перебрал папашка?

— Как не стыдно вам, человек умирает. В больницу надо!

— А платить кто будет — я ж не «скорая помощь»?

— Я заплачу.

Ада оставила полумертвого старика в приемном покое БСМП, назвала его фамилию имя отчество.

— Вы родственница?

— Нет, ему на кладбище плохо стало.

— А кому ж сообщить, чтоб тело забирали?

— Он что, умер?

— Нет пока, но вряд ли жилец… — Не знаю… — Морока с такими.

— Я больше не нужна?

— Вы то зачем?

Столб нестерпимого света шел по улице, и люди от него шарахались.

«Господи, прости его»,— говорила Ада про себя. Чем больше говорила, тем ярче сияла. Ей казалось — искренне,— что душа следователя, высвободившись из кокона казенного костю ма, возносится к райским вратам на аэростате ее, Адиного, прощения. И саму ее — словно позавидовала усопшему — застремило туда, где уже никто ей ни на что не пожалуется. А наконец пожалеют бедную девочку, такую не в меру сильную… Некстати всплыл в памяти хваченный коньяком сокурсник: «Прикинь, если бы у тебя была сестра, лицом похожая, но с совершенно другим характером… Я бы написал повесть об Аде и Рае!» И собственный вопрос: «А я что — в аду или в раю?»

Озарение было ярче, чем все в совокупности люмены, по лучику собранные ею за более чем тридцать «блаженных» лет: «Я уже в аду, и моя доброта — мое же наказание!»

Все сложилось в логическую цепь: «Покойный следователь Кузнецов был всю жизнь пала чом и убийцей, а я его простила. Все мои любовники — подонки, а я желала им счастья с другими женщинами. Я сидела с чужими детьми, а своих у меня нет и, видно, уже не будет.

Люди — огромный муравейник идиотов и подлецов, а я молилась за них. Я думала: Господи, за что мне этот крест? Видно, это грехи отцов сказались. Какой же будет настоящий ад, если, конечно, он меня ждет там?..»

Она открыла дверь своим ключом и шагнула в полутемную прихожую, что на какие то мину ты ярко озарилась. Из комнаты навстречу ей вышла женщина, лицом — постаревшая Ада:

— Что ты так долго, детка? О ой! Почему ты в крови, Адочка? Что с тобой?!

— Мама,— медленно и тяжело произнесла блаженная,— я ненавижу тебя за то, что ты родила меня на свет и воспитала такой… всеобщей жилеткой! Я не могу больше так жить! Я не хочу жить сотнями чужих судеб, а не своей одной! Ты поняла? Я тебя и отца ненавижу!..

На прихожую опустилась темнота, и в ней погасли глаза, которые на протяжении тридцати лет наполнялись крупицами огня.

Анатолий Говоров Шарик и Шурик Нового жильца Шарик возненавидел с первых минут его появления в квартире: маленький, зеленый, шустрый и, по всему видать, нахальный.

«Потому его в клетку посадили, чтобы не особенно шустрил, — думал Шарик. — Меня то никогда не сажали в клетку». На том бы ему и успокоиться, но что то заставляло его настора живаться, спать стал хуже, кусок в горло не шел. Ну разве только поест, если совсем проголо дается или хозяева подложат косточку с таким запахом, что устоять нет никаких сил. Обидел ся Шарик, а когда обижался, то обычно ложился на свой коврик за диваном и отворачивался к стене. Знал, что в таких случаях если не хозяева, то их дети начинали с ним заговаривать, заглаживать свою вину, даже просить прощения. Он, немного поломавшись, обиженно по крутив головой, в конце концов прощал и слишком с этим не затягивал, ибо за прощением следовала такая веселая кутерьма, такая безудержная гонка по коридору и комнатам, что даже мебель меняла свои привычные места, дети визжали от восторга, и визг их сливался с его радостным лаем.

Шарик в последнее время изрядно обнаглел, стал не только объектом внимания домочад цев, но и полновластным хозяином в квартире. Коврик за диваном служил для него приста нищем только в минуты обиды и ночного сна. Любимыми же и постоянными местами его отдыха были сам диван и кровати хозяев и их детей. Причем ни хозяева, ни дети этому не препятствовали: каждый хотел его чувствовать рядом с собой.

Он успел забыть то время, когда обитал в подвале заброшенного дома с матерью и тремя такими же, как он, пушистыми комочками, щенками. Было ему тогда холодновато и голодно.

Мать часто уходила за добычей, а щенкам выходить на улицу запрещала: там много поджи дало опасностей. Она с охоты ничего не приносила, все съедала сама, а их кормила сладким молочком. Молочка было мало, и она уходила снова и снова. Щенки привыкли к ее частым отлучкам и вчетвером чувствовали себя вольготно и весело, без устали резвились и норови ли выбраться из подвала. Однажды мать не пришла. Щенки ждали ее днем, вечером и но чью. Одним им стало очень плохо: холодно, страшно и хотелось есть. Самый отчаянный ре шился нарушить материнский запрет, преодолел страх и выбрался на улицу.

Огромный, яркий, неведомый мир ошеломил, ослепил его. Щенок испуганно припал к зем ле, не представляя, что же ему дальше делать, совсем забыл, как сильно проголодался.

Рядом, во дворе большого дома, мальчишки играли в футбол. Не успел щенок прийти в себя, как к нему подкатился черно белый шар, футбольный мяч, за которым бежал мальчик.

Увидев щенка, круглого, смешного, испуганного, похожего на сказочного медвежонка, он забыл про мяч.

— Шарик, Шарик! — назвал мальчик первым пришедшее на ум собачье имя и хотел погла дить найденыша. А тот не принял ласки: не знал, как себя вести с невиданным прежде двуно гим существом. На всякий случай, инстинктивно, перевернулся на спину и стал неуверенно отбиваться лапками.

— Какой смешной! Какой хороший! — Мальчик не в силах был оторваться от беззащитного, пушистого комочка. — Я больше не играю! — крикнул он ребятам, которые торопили его, и бросил им мяч.

Щенок понял, что мальчик ему не угрожает, почувствовал его тепло и доброту и принялся быстрее сучить лапками, уже не обороняясь, а играя. Когда же тот снова произнес «Шарик», доверчиво потянулся к нему и оказался у него на руках. Мальчик гладил его за ушами и по спине, было приятно и щекотно. Щенок закрыл глаза — и поплыл, и открыл их только в квар тире, которая ему сразу понравилась, хотя совсем не походила на привычный, заваленный хламом подвал. Хозяйка напоила его белой жидкостью, ткнула в нее носом. Он не успел обидеться: жидкость оказалась вкусной, очень похожей на молоко его матери. Щенок никог да не видел материнского молока, но вкус помнил. Помнил и то, что молока всегда не хвата ло на четверых, а здесь его было много и все ему, одному. Напившись, он не смог осмыслить всех событий дня: его разморило в тепле — свернувшись калачиком, уснул у дивана. Ему снился приятный сон, как он играет с братьями и сестрой в подвале, ожидая прихода мате ри. Это было его последнее воспоминание о родне.

Он спал и не слышал бури, что разразилась в человечьей семье. Семья разделилась попо лам, решая его судьбу. Старшие, хозяйка и хозяин, требовали отнести щенка обратно. Маль чик и особенно его младшая сестричка в слезах умоляли родителей оставить его у себя — и победили. Щенок проснулся окончательным Шариком и полноправным членом новой се мьи. С тех пор он блаженствовал и не ждал беды.

И вдруг этот противный, пестро зеленый, нахальный и, должно быть, глупый попугай.

«И что они в нем нашли? — сокрушался Шарик. — Обступили клетку и кричат всякие слова». — Шарик лег на свой коврик, но никто этого не заметил.

— Скажи: «Шурик, я Шурик» — внушал попугаю хозяин Александр Павлович, которого жена и знакомые звали Шуриком.

— Я Шурик, я Шурик, я Шурик,— отчетливо произнес попугай. С тех пор он многократно к удовольствию всех членов семьи произносил эти слова и стал Шуриком.

«Значит, он умеет разговаривать, а я вот не умею и, наверное, никогда не научусь, хотя понимаю, о чем все говорят между собой и со мной, — грустно размышлял Шарик о неожи данных переменах в привычной жизни. — Обидно, что он появился в семье, что хозяин его, а не меня, назвал своим именем. Неприятно, что наши имена очень похожи, и этот нахал скоро запомнит мое, а там, глядишь, и добавит к нему что нибудь оскорбительное. А я не смогу ответить ему крепким словцом, даже облаять не смогу: лаять в квартире мне не разрешают — соседи возмущаются».

Шарик возненавидел Шурика и стал придумывать, что бы такое сделать, от чего бы его авто ритет подскочил выше клетки с попугаем, которую поставили на шкаф. Ничего путного ему в голову не приходило, и тут случилось то, чего он опасался. Попугай следом за кем то из де тей, позвавшим Шарика завтракать, трижды произнес его имя и словно записал на магнито фон. С тех пор в его скудном еще лексиконе имена Шурик и Шарик чередовались, легкомыс ленно менялись местами к большому неудовольствию Шарика.

Отношение хозяев, взрослых и детей, к нему не изменилось, Шарик продолжал царствовать в квартире, но теперь не получал от этого прежнего удовольствия. Ему казалось, что попугай неусыпно и насмешливо наблюдает за ним. Тот нет нет да и отпускал какое нибудь обидное словечко, например, «растяпа», «неряха», «подлиза». Их у него становилось с каждым днем больше и больше. Он пополнял свой словарный запас из разговоров хозяев между собой, в основном детей. Шарик не понимал, что попугай произносит слова механически, не знает их смысла и на самом деле гораздо глупее его. Если бы он понял это, наверное, не произошло бы дальнейших неприятностей. А так ничего лучшего не придумал он, как наказать попугая, проучить пощипать его, а может, и съесть. Будь что будет!

От грустных и злых мыслей в те дни отвлекали Шарика только прогулки.

— Шарик, гулять! — звал кто нибудь из хозяев и надевал на него ошейник с поводком.

Поводок, конечно,Шарику не очень нравился: ограничивал движения, но во дворе ему да валась воля, и он пытался завести знакомства с соседями, породистыми собаками. Но хозя ева оберегали своих питомцев от общения с ним, дворняжкой, а главное, никогда не давали уединиться им где нибудь за кустиками. А ему так хотелось пошептать что нибудь ласково вислоухим причесанным и приглаженным болонкам, таксам, спаниэлькам. Бульдогов, ов чарок, боксеров Шарик побаивался и не подходил к ним. Предпочитал общество крикливых мальчишек, вместе с ними весело гонялся за мячом, который когда то, давным давно, оп ределил его судьбу.

С прогулки он возвращался усталый и довольный и, проходя мимо клетки с Шуриком, мыс ленно хвастался: «Меня вот пускают гулять, а тебя нет!» — и, дразнясь, показывал ему язык.

Шурика вскоре стали выпускать из клетки. Он со скрипучими возгласами облетал квартиру, осматривал все уголки, садился поочередно хозяевам на плечи, заглядывал им в лицо, раз говаривал с ними, и это им нравилось. Все попугай совершал на недосягаемой для Шарика высоте, чувствовал его недружелюбное отношение к себе и в контакт с ним вступать не пы тался. Да и как вступить, если пес разговаривать не может!

Появилась привычка у Шурика — после облета всех комнат садиться на подоконник и смот реть на людей и машины, а больше — на безграничное, голубое небо. Вот где был простор, вот где можно было бы ему порезвиться и показать, наконец, лохматому, бессловесному псу, на что он, Щурик, способен. При этом несчастный попугай тосковал и вздыхал так, что иногда и Шарику становилось его жалко. Но он подавлял в себе жалость и примерялся, как бы лучше прихватить попугая именно здесь.

Однажды Шурик на облюбованном месте у стекла размечтался и расслабился так, что по терял бдительность. Не спускавший с него глаз Шарик молниеносно прыгнул, ухватил его за хвост и сомкнул зубы. Шурик заверещал скрипучим голосом и больно клюнул своего врага в нос. Аж искры из глаз у того посыпались. Не представлял Шарик, что у попугая такой сильный клюв, от неожиданности разжал челюсти, но самые длинные перья хвоста оста лись у него во рту.

Шурик взлетел и закружился на месте: без хвоста летать как следует он не мог.

Сбежались хозяева. Что тут было! Все возмущались, кричали, грозили Шарику разными карами. Лишили его вечерней прогулки, и никто, даже девочка, играть с ним не стал.



Pages:     | 1 || 3 |


Похожие работы:

«2007 Community Plant Variety Office 2007 ‘ ‘ ‘ ‘ Office communautaire des varIETEs VEGEtales Community Plant Variety Office Annual report [Annex] Служба на Общността за сортовете растения Oficina Comunitaria de Variedades Vegetales Odrudovy r Spolec ad enstv EF-Sortsmyndigheden Gemeinschaftliches Sortenamt henduse Sordiamet °› Community Plant Variety Office Office communautaire des varits vgtales • Приложение Годишен доклад Ufficio comunitario delle variet vegetali Kopienas Augu k u birojs sirn...»

«автора, которая...»

«МИНОБРНАУКИ РОССИИ I Орский гуманитарно-технологический институт (филиал) Квалификация Срок обуч. (#г ##м) Инженер 6 ГОУ ВПО Оренбургский государственный университет План одобрен Ученым советом вуза от Шифр плана в ИМЦА протокол № 25.06.2008 РАБОЧИЙ УЧЕБНЫЙ ПЛАН специалиста заочной формы обучения 230105. Специальности 230105 Программное обеспечение вычислительной техники и автоматизированных систем Заочная форма обучения График учебного процесса Недель Сентябрь Октябрь Ноябрь Декабрь Январь...»

«Rasology.ru Гибридность в роду хомо Поль Брока. Главный секретарь антропологического общества Парижа, почетный член антропологического общества Лондона Лондон, 1864 г Первый русский перевод монографии французского врача и ученого Поля Броки О феномене гибридности в роду Хомо 1864 года. Для широкого круга читателей. Rasology.ru Страница 2 Rasology.ru Rasology.ru Страница 3 Rasology.ru Предисловие редактора Редколлегия Антропологического Общества оказала мне честь, доверив мне задачу...»

«ГАЗЕТА ЧАСТНЫХ ОБЪЯВЛЕНИЙ ЧЕТВЕРГ - ВОСКРЕСЕНЬЕ 16+ Информационное издание ООО НПП Сафлор № 82 (2149) 17-20 октября 2013 г. Выходит с 1996 г. 2 раза в неделю по понедельникам и четвергам Екатеринбург Газета №2149 от 17.10.2013 СОДЕРЖАНИЕ ГАЗЕТЫ 222 Мобильная связь. 413 562 Средние и тяжелые грузовики.26 Аренда и прокат автомобилей. НЕДВИЖИМОСТЬ Телефоны и контракты 415 Спецтехника 225 Аксессуары для мобильных 567 Аренда спецтехники и вывоз мусора. 417 Прицепы и фургоны телефонов...»

«ПОНЕДЕЛЬНИК В ГАЗЕТУ ЧЕРЕЗ ИНТЕРНЕТ — БЫСТРО И УДОБНО стр. 67 2 июня 2014 3 51 56 66 68 71 ГАЗЕТА ЧАСТНЫХ ОБЪЯВЛЕНИЙ № 61 (2523) Рекламно информационное издание ООО Пронто НН Распространение: Нижегородская область Издается с 1993 г. Выходит 3 раза в неделю: по понедельникам, средам и пятницам КАК ПОДАТЬ ОБЪЯВЛЕНИЕ? 2 Правила публикации, приема объявлений и тарифы на стр. 74- УСЛУГИ ДЛЯ БИЗНЕСА Двери, окна, балконы. Общественное питание 214 Установка, защита 336 Сантехника и газ 215 Медицина и...»

«ГЛАСНИК СРПСКОГ ГЕОГРАФСKОГ ДРУШТВА BULLETIN OF THE SERBIAN GEOGRAPHICAL SOCIETY ГОДИНА 2009. СВЕСКА LXXXIX - Бр. 4 TOME LXXXIX - Nо 4 YEAR 2009 Оригиналан научни рад UDC 911.2:551.053(497.11) СЛАВОЉУБ ДРАГИЋЕВИЋ 1 ИВАН НОВКОВИЋ1 МИЛЕНА МИЛУТИНОВИЋ 2 ПРОМЕНE ИНТЕНЗИТЕТА ЕРОЗИЈЕ НА ТЕРИТОРИЈИ ОПШТИНЕ ЗАЈЕЧАР Извод: За разлику од других геоморфолошких процеса (глацијалне ерозије, нивације, абразије) чији је интензитет доминантно детерминисан природним факторима, ерозија земљишта је значајно...»

«КНИГА О ПОЛЬЗЕ И ВРЕДЕ Эта книга посвящена рассмотрению вопросов Пользы и Вреда. Она составлена из разных текстов-озарений. Предназначена для жесткой психической защиты от зла современного мира. Эта книга-прививка. Прививка от всех вирусов в нашем сознании, заполняемом потоками зловредной информации льющейся отовсюду. Читайте, и да пребудет с вами Сила! Мир вам и милость Создателя! О ПОЛЬЗЕ И ВРЕДЕ ДИНОЗАВРОВ 3 О ПОЛЬЗЕ И ВРЕДЕ 1 ДИНОЗАВРОВ Давным-давно жили в древнем лесу динозавры. Лес...»

«Уголовного розыска воин //Молодая гвардия, Москва, 1981 FB2: “dctr ”, 02/08/2010, version 1.0 UUID: OOoFBTools-2010-2-8-17-6-36-345 PDF: fb2pdf-j.20111230, 13.01.2012 Уголовного розыска воин Содержание #1 Аванпост УГРО В строю навечно Последний налет Культяпого Народом уполномоченный Побег Номер первый Солдат незримого фронта Уголовного розыска воин Рудольф Куккор, бывший разведчик Я — ростовчанин Удар в спину Начальник МУРа Генерал Попов рассказывает Камни с дороги надо убирать Третий след...»

«©WienTourismus/Lukas Beck Венский гид 2009 www.vienna.info/ru Венский гид Издание 2009 Издание Венского совета по туризму Венский гид можно также найти на странице Интернета http://b2b.vienna.info Издатель: Венский совет по туризму / Wien Tourismus, A-1020 Wien Несмотря на тщательную проверку всех данных, мы не можем взять на себя ответственность за их абсолютную достоверность. Возможны изменения. Данные по состоянию на Октябрь 2008 г. Содержание Радость жизни & креативная сцена 2009: год...»

«AЛEMAР Управляющая Компания 19 – 23 марта 2007 Еженедельный отчет о работе паевых фондов Алемар – индекс ММВБ Алемар – фонд акций Алемар – активные операции Алемар – фонд облигаций Алемар – сбалансированные инвестиции Позитивные комментарии ФРС вызвали взлет котировок акций по всему миру. ЕЖЕНЕДЕЛЬНЫЙ ОТЧЕТ О РАБОТЕ ПАЕВЫХ ФОНДОВ УК АЛЕМАР 19 – 23 МАРТА 2007 Открытый паевой инвестиционный индексный фонд Алемар – индекс ММВБ Комментарий Статистика фонда За прошедшую неделю фонд Алемар – индекс...»

«Сибирское отделение Российской Академии наук ИНСТИТУТ МАТЕМАТИКИ им. С. Л. С О Б О Л Е В А ОМСКИЙ ФИЛИАЛ УТВЕРЖДАЮ: Директор д.ф-м.н., профессор В.А. Топчий 2004 г. ОТЧЕТ РЕЗУЛЬТАТЫ НАУЧНО-ОРГАНИЗАЦИОННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ в 2004 г. Утвержден Ученым Советом 20.12.2004 Омск - 2004 2 РЕФЕРАТ Отчет содержит 28 стр. текста и 159 названий публикаций. В отчете представлены результаты фундаментальных и прикладных исследований и разработок, проведенных в 2004 г. Омским филиалом Института математики им....»

«ЕКАТЕРИНА ДЕ ГУК ДОХЕРТИ СЕРДЦЕ БОГОРОДИЦЫ Перевод с английского Альвины Воропаевой Москва, 2004 Обработка английского издания Мириам Стульберг Редактор Анна Годинер © Дом Мадонны, 2004 Текст печатается по изданию: Bogoroditza, 2nd ed 2001 Catherine de Hueck Doherty (Kolyschkine) Madonna House Publications, Combermere, Ontario, Canada © online edition, Madonna House Publications August, 2008 2 ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ В последние годы жизни Екатерина горела желанием написать книгу о...»

«Глава 10 ХРАНЕНИЕ, ДОСТУП И РАСПРОСТРАНЕНИЕ ДАННЫХ [ГОМС G06] ВВЕДЕНИЕ данных, и представлять собой источник высококачественных и надежных данных на десятки или сотни Наличие достаточного количества качественных лет вперед. Архив, уровень которого невысок по приданных лежит в основе всех разделов гидрологии, от чине отсутствия продуманности при его создании исследований до оценки водных ресурсов через широ- или плохого управления, может привести к годам кий спектр оперативных применений....»

«А.Ю. Филиппович Исследование шрифтового оформления Словаря Академии Российской 1789-1794 гг. и других книг второй половины XVIII – начала XIX века. Введение Целью представленного исследования является выявление печатных изданий, сходных по шрифтовому оформлению с изданием Словаря Академии Российской 1789-1794 г. Данный словарь был напечатан в типографии Императорской Академии наук (АН) в конце XVIII века. В этот период времени в России существовало сравнительно немного типографий, и типография...»

«Свасьян К.А. Растождествления АННОТАЦИЯ Растождествления - тяжелая работа сознания, отдирающего от себя все, что к нему прилипло; вахта негативного среди праздника простодушия и поддакивания. диссонанс непрерывных мироначал, вносящих в жизнь асимметрию человеческого и делающих жизнь больше и иначе, чем она есть, ибо жить (в первоначальном, недифференцированном, биометрическом смысле слова) и значит: постоянно отождествляться с общими дискурсами и сигнификатами времени, даже и тогда (в...»

«ДЕПАРТАМЕНТ ОБРАЗОВАНИЯ ГОРОДА МОСКВЫ ГОУ ЦЕНТР ОБРАЗОВАНИЯ №1679 г. Москва, ул. Новопетровская д. 1а контактные телефоны: (095) 450-3080, 459-4043, 450-8926 факс: (095) 459-3064 E-mail: info@coe1679.ru Центр образования вчера, сегодня, завтра. Сценарии открытых уроков Москва 2 I. ЦЕНТР ОБРАЗОВАНИЯ № 1679 Вчера, сегодня, завтра. 2. Развитие познавательного интереса детей дошкольного возраста по средствам проектной деятельности 3. Проектная деятельность в начальной школе 4. Роль проектной...»

«ООО Аудиторская фирма Квеста СБиС++ РАСЧЕТ ЗАРАБОТНОЙ ПЛАТЫ В БЮДЖЕТНОМ УЧРЕЖДЕНИИ (начисление заработной платы шаг за шагом) Издание 2-е г. Ярославль 2011 Руководство пользователя – СБиС++ Расчет заработной платы в бюджетном учреждении (начисление заработной платы шаг за шагом), версия 1. 2-е издание. – Ярославль, 2011. - 70с. Составители: Поливановский А.В., Колоколенкина Н.В., Абдулов А.Х., Уварова М.И., Иванов А.Е. Разработчиком системы СБиС++ Бухгалтерия и обладателем авторских прав...»

«самара 15–31 марта 2013 г. Биономер здоровая еда в ресторанах города пять модных биопримочек главные биосилы страны самара 15–31 марта 2013 г. Биономер здоровая еда в городе #05(150) пять модных биопримочек главные биосилы страны 15-31 марта 2013 г. содержание ТЕАТРЫ [16] ЭКСПОЗИЦИИ [17] [38] Как я стал натуралом МУЗЫКА [18] Как максимально приблизиться к природе? + КИНО Конечно, путем ее поглощения [22] ЕДА [26] Биоприбамбасы [8] Биокамины, биоподушки, биополимеры. КЛУБЫ [40] Биовыпрямление...»

«парaн ты и а нс тр исчерпывающее руководство по творческому ведению кампаний Дэн Джоунс aн ты спар ра н т исчерпывающее руководство по творческому ведению кампаний Дэн Джоунс Об этой книге В книге описаны простые, эффектные, малозатратные приёмы ведения кампаний, рассчитанные в основном на уличные мероприятия. Они разработаны членами Международной Амнистии для того, чтобы довести позицию МА до сведения широких масс или конкретных целевых аудиторий. К русскому изданию Автором книги Драконы и...»






 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.