WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 


Pages:   || 2 | 3 |

«ДЕНЬ НЫНЕШНИЙ Николай Родин. Присутствие женщины. Повесть Геннадий Карпушкин. Охота как точная наука. Глава из повествования. 44 Елена Сафронова. Ада. Рассказ Анатолий ...»

-- [ Страница 1 ] --

СОДЕРЖАНИЕ

ДЕНЬ НЫНЕШНИЙ

Николай Родин. Присутствие женщины. Повесть

Геннадий Карпушкин. Охота как точная наука. Глава из повествования.................. 44

Елена Сафронова. Ада. Рассказ

Анатолий Говоров. Шарик и Шурик. Рассказ

Эдуард Кавун. Столбик в снегу. Рассказ

Алексей Бандорин. Стихи

Владимир Орлов. Стихи

Игорь Загоруйко. Стихи

Ирина Курицина. Аутодафе. Поэма

ДЕНЬ НЫНЕШНИЙ

Николай Родин Присутствие женщины* Кабинет старшей медсестры выходил дверью в холл. Ожидая приема у врачей, томились пациенты. Ларешин тоже сел, словно на приём записался. Сидел, осваиваясь с обстановкой, глядел на пробегавших туда сюда женщин в белых халатах и почему то пытался угадать, кто из них — врач, кто — сестра или санитарка и нет ли среди них Инги. И, кажется,— угадал: те, что в халатах с пуговицами,— врачи, а в халатах с поясками — средний и младший медпер сонал. Решив эту задачу и как бы обжившись в поликлинике, он подступил к нужной ему двери с табличкой «Ст. медсестра» и робко постучал.

— Да,— раздался за дверью густой женский голос, и Ларешин вошел в маленький, сияющий белизной стен кабинет. Войдя, он оказался почти лицом к лицу с симпатичной женщиной в светлых очках и высоком докторском колпаке. Женщина сидела за маленьким белым столом и что то торопливо писала на синеньком листке.

— П простите, п пожалуйста,— робко, с заиканием, как это бывало с ним в случаях сильного и внезапного волнения, проговорил Ларешин. — Я бы х хотел в видеть Ингу Алексеевну.

— Вы её видите,— дописывая листок и не глядя на вошедшего, ответила женщина.

Ларешину стоило усилий, чтобы не оглянуться по сторонам — где же это Инга Алексеевна?

— Она перед вами,— подтвердила женщина, как бы отвечая на его недоумевающий взгляд.

— Слушаю вас.

Произнеся это голосом, в котором таились властные интонации, она положила ручку на стол и взглянула на вошедшего.

— Ах? — тут же вскрикнула она и, сняв большие, светлые очки, снова надела их. При этом она поднялась с деревянного кресла и протянула руку, но тут же отвела её, словно боясь обжечься, и опять опустилась в кресло с деревянными подлокотниками, и по ее крепкому пригожему лицу пошли красные пятна, делая женщину моложе и красивее, приближая ее облик к облику той, далекой лодягинской Инги. — Ларешин! – воскликнула она. — Откуда?..

Какими ветрами? Я вас тыщу лет не видела, не слышала, наконец, вы ли это?.. Да вы сядь те, пожалуйста.

Он, растерянно и глупо улыбаясь, опустился на белую табуретку сбоку ее стола, не зная, с чего начать и как вести себя. Собираясь в эту поездку, он предполагал, что Инга встретит его или леденящим холодом, или градом упреков, или вообще откажется разговаривать. А она вот полна радушия и привета, и ее лицо светится широкой, жизнерадостной улыбкой, и он словно бы ощущает исходящие от нее теплые, благодатные токи.

— Ну, скажите что нибудь,— весело потребовала Инга, и Ларешин снова уловил в ее голосе властные интонации. Он вспомнил, что они слышались у Инги и тогда, в лодягинскую пору, например, в то холодное, осеннее утро, когда она заставила его, зябнущего, надеть ее теп лый свитер. И сейчас он был рад, что эта повелевающая интонация сохранилась. Как она была тогда, да и сейчас, кстати!

— Что сказать? — развел он свои длиннопалые руки. – Прежде всего, бесконечно рад вас видеть. Просто нет слов. Даже не верится, что, наконец, вижу.… И простите, пожалуйста, что не сразу узнал вас. Надо же мне так провалиться, честное слово!

— Это я, наверное, виновата,— сказала Инга. — Раздобрела… — Так что простите,— повторил он,— и потянулся к Инге с намерением поцеловать руку.

* Журнальный вариант. Окончание, начало в № 1 за 2001 г. Полностью повесть публиковалась в сборнике «Танк и маленькие утята». – Рязань: Узорочье, 2001.

Утро 2002 Но тут в кабинет влетела, не постучав, тоненькая девушка в белом халате и о чем то стала говорить с Ингой, наверное, о лекарствах. Слышалось — «корвалол», «нитронг»… — Сейчас выпишу,— сказала Инга и, извинительно улыбнувшись Ларешину, стала чиркать авторучкой на синих листках Едва за девушкой закрылась дверь, как в кабинет вступила женщина средних лет в халате с пояском и сказала, что у нее в процедурном перегорела плитка и не на чем кипятить шприцы.

На лице Инги появилось озабоченное выражение. Подумав, она велела обратиться к Нико люкину. Женщина ответила, что Николюкин, наверное, еще не вернулся со свадьбы.

— Тогда к Феоктистову.

— Сказали: он в отгуле.

— В загуле,— строго сказала Инга. — Кто давал ему отгул!.. Вы посидите минуту,— обрати лась Инга к Ларешину и вышла вместе с женщиной из кабинета, оставив дверь полуоткры той.

Оставшись один, Ларешин стал по своей привычке мысленно переставлять предметы инте рьера. Стол передвинул к окну, а шкафчик с лекарствами – к двери. Но тут же отверг свой вариант: стол должен стоять тут, где стоит, у двери, а шкафчик с лекарствами в дальнем углу.

Так что тут все на своем месте, вот только плакат о СПИДе, написанный от руки, слишком контрастирует с белизной стен; он более уместен в коридоре или холле.

Инга вернулась минут через пять и стала тщательно мыть руки над голубой раковиной.

— Извините, что оставила вас,— сказала Инга, вытирая полные крепкие руки махровым по лотенцем. — Пришлось самой исправлять плитку.… Ох уж эти мне Николюки и Феоктистовы!..





Спиваются молодые мужики, до пенсии не дорабатывают.… А теперь поговорим.

Но едва Инга уселась в свое кресло с деревянными подлокотниками, как заурчал телефон, стоящий в углу стола, и она взяла трубку.

— Слушаю вас, Сергей Сергеич,— сказала Инга в трубку и стала листать настольный кален дарь. – Сейчас буду.

Ларешин почувствовал, что он тут совсем некстати, и решил выйти.

— Главный вызывает,— сказала Инга, положив трубку. – Вы надолго приехали? – И, не дожи даясь ответа, спросила: — Вы не могли бы придти после трех часов? Да, именно сюда, в этот кабинет. Ничего особенного. Вы пришли за какой то справкой, за консультацией.

— Понял. Но мы могли бы встретится и в гостинице,— предложил он. — У меня «люкс», между прочим.

— Нет, гостиница исключается,— отказалась она и шагнула к двери, вытесняя собой мешкав шегося Ларешина.

В город он возвращался, ничего не замечая вокруг. Всё, что попадалось на пути — машины, прохожие, падавшие с берёз желтые листья, устилавшие ухабистую дорогу,— не останавли вали его внимания. Перед ним была Инга, виделось её крепкое смугловато румяное лицо, ощущалось её присутствие.

Но как она, однако, ушла от себя прежней, лодягинской, как взматерела и, как она сама сказала, раздобрела!.. А он в своих одиноких, холостяцких воспоминаниях о ней представ лял её тонкой, стройной и, конечно, без очков. Странно, укорял он себя, почему он думал, что годы не изменят её? Не сделают из тонконогой девушки такую представительную женщину, такую даму?

Его приподнятое настроение вдруг померкло, когда он вспомнил, что не сразу узнал её, рас терялся и, кажется, забыл поздороваться. «Недотёпа, честное слово, дебил»,— стал он по давней привычке ругать себя. И еще досадная оплошность, еще один огорчительный про мах — как он посмел предложить ей, такой солидной и, наверное, хорошо известной в ма леньком Кладове, встречу в гостинице?.. «Когда ты поумнеешь, Ларешин?»

Войдя в город, он увидел на стене белого приземистого, с плоской односкатной крышей строения синюю вывеску «Кафе» и вспомнил, что сегодня еще ничего не ел.

Едва он переступил порог кафе,— как навстречу ему поднялся вчерашний знакомый Веня.

— Приветствую вас! — воскликнул Веня и тронул свою мятую шляпу.

Ларешин кивнул и прошел в конец зала. Веня последовал за ним и сел за один стол.

— Вы не против? — спросил он при этом.

— Нет, конечно.

— Будем обедать? — спросил затем Веня.

— Да, надо бы чего то поесть.

— Я тоже хочу поесть. Только, откровенно говоря, обедать то мне не на что. Может, вы угости те человека, попавшего волей судьбы и реформ в затруднительное положение?

— Угощу,— ответил Ларешин, у которого от встречи с Ингой было хорошее настроение. — Пожалуйста.

— Я, между прочим, не на шармака, а — в долг. А долги, да будет вам известно, я возвращаю.

Слово культурного русского человека.

— Приятно слышать.

Веня придвинул свой стул поближе к Ларешину и вполголоса спросил:

— Хотите анекдот?

Ларешина пронзило чувство жалости к Вене, который, как показалось, хочет расплатиться за обед анекдотом, и отказался:

— Нет, не хочу.

— Неплатный,— напомнил Веня.

— Тем более.

— Не улавливаю юмора.

— А юмора тут и нет,— сказал Ларешин,— Тут совсем другое... Выбирайте,— и он подвинул Вене вчерашний листок с наименованием блюд.

Кроме горохового супа и рисовой каши с молоком в кафе еще ничего не было, и Веня заказал четыре супа и четыре каши.

— Вы думаете, мы не съедим,— сказал Веня, поймав удивлённый взгляд Ларешина. — Вы не съедите — я съем.

Ларешин вспомнил своего соседа по лестничной площадке Лёвочку. Слабосильный, невзрач ный, часто выпивающий мужичок, он из за высокой зарплаты поступил работать в газовое хозяйство — возить баллоны по пригородным деревням. И когда другой сосед, язвительный отставник Гусятников спросил как то Лёвочку, поднимет ли он баллон на третий этаж, Левоч ка ответил: « Я не подниму — ты поднимешь». Это значило, баллоны должны поднимать те, кому их привезли. «И говорите спасибо, что привезли». «Ну, ладно,— сказал Гусятников,— Я то подниму, а какая нибудь баба Нюра не поднимет». «А разве она не знает, где магазин»,— ответил Лёвочка, ухмыляясь. «Вот и этот такой,— решил Ларешин — Ты не съешь — я съем».

Ну, ладно, однако.…Ешь на здоровье».

Вскоре официантка принесла большой поднос с четырьмя тарелками горохового супа, а за тем и поднос с рисовой кашей. Веня немедля принялся за дело и одну за другой опорожнил три тарелки с густым гороховым супом. Убрал и три каши. При этом руки у него дрожали, и Ларешин понял, что Веня выпивал.

Обед расположил аборигена к разговору.

— Угощаете человека обедом, а не поинтересуетесь его судьбой,— проговорил он не то с благодарностью, не то с упреком. — А, между прочим, знаете, кто я?

— Кто?

— Бомж!!!

Ларешин едва заметно пожал плечами, чем вроде бы обидел Веню.

— Вы что, часто встречаете бомжа в провинции? – спросил он.

— Не часто.

— А почему же не удивляетесь?

— А чему удивляться?!. Диво какое! Ведь не олимпийский же чемпион, не космонавт.

— Это так, конечно, но и бомж — человек.

— В этом я не сомневаюсь.

— И правильно! — сказал Веня. — Бомж в наше время — фигура. Герой в своём роде. А что?..

Живёт на чердаках да в подвалах, а то и на свалках, питается отбросами, а — живёт. Не зря в средства массовой информации о бомжах говорят чаще, чем о трактористах и токарях.

— Далеко уйдём, если из бомжей героев нашего времени делаем,— заметил Ларешин.

— Так ведь их сама наша жизнь героями делает.

— А некоторые средства массовой информации им помогают... А вообще, не спорю, может, и жизнь.

— А почему не поинтересуетесь, что приводит человека к бомжеству? — приставал Веня. — Вы по всем видам преуспевающий человек и должны интересоваться судьбой обездоленно го члена общества.

Ларешин заметил, что у его знакомого хорошо поставлена речь, и сказал:

— А мы где то учились.

Польщенный Веня сослался на Пушкина:

— Мы все учились понемногу, чему нибудь и как нибудь. Это из «Евгения Онегина». А серь ёзно говоря, я окончил техникум точной механики и оптики в Ленинграде.

— Хороший техникум, слышал.

— А работал в должности инженера на номерном заводе. И звали меня Вениамином Ивано вичем... А сейчас вот хожу в безработных.

— Искренно сочувствую вам.

— За сочувствие спасибо. Но вы не ответили мне на вопрос, что приводит человека к бомже ству.

— Что приводит к бомжеству?.. Наверное, житейские неурядицы, болезни, неспособность, а то, извините, и просто нежелание работать. — Труженик Ларешин считал, что почти все беды на земле происходят от нежелания или неумения работать. — А то и нежелание содер жать себя в порядке. Общая же причина, как я понимаю,— душевная и физическая слабость.

— Гмы ы... — предположим. А кто в этом виноват?

— Извечные русские вопросы: кто виноват и что делать? На первый вопрос я уже частично ответил. А на второй скажу: надо работать. Бороться за себя.

— Как бороться то, умный человек?

— Вы сказали, что работали на номерном заводе. Как здесь то оказались?

— После сокращения. Приехал в родительский дом.

— Значит, у вас свой дом в Кладове?

— А что он, дом то? Голые стены... Мама умерла.

— Это печально, конечно, что мама умерла. Но что — со смертью матери и жизнь кончилась?

Вы, я думаю, и сами по возрасту давно папа... У вас есть семья?

— Есть, разумеется. И жена, и сын, и тёща. Да их сюда калачом не заманишь. В эту глушь.

— Заманите чем нибудь другим,— стал советовать Ларешин. Он любил давать советы. — Разведите сад, огород. Выращивайте яблоки, груши, смородину с малиной, овощи, а то и табак, чем окурки то с тротуара подбирать. Я не вас тут имею в виду, а вообще курильщи ков... Словом, работать надо, работать, мой дорогой.

— Сад—огород не для меня.

— Тогда — на местный завод. Я слышал, здесь есть литейный завод.

— Мне, технику механику точной механики и оптики, идти сковороды отливать?.. Раскла душки клепать?.. Увольте!

— Ну а почему бы и не отливать, не клепать? — стал раздражаться Ларешин,— Тем более, что у нас не хватает ни раскладушек, ни сковород, ни другой бытовой утвари. Я уж не говорю о кухонных комбайнах. У нас вообще дефицит отечественной бытовой техники. И странно, все мы это ощущаем, но готовы спать на полу, на полатях, но сами делать вещи не хотим, наде емся на импорт.

— Я и на импорт не надеюсь, и в литейке работать не могу. Устарел. Пятый десяток разменял.

Сорок три годика.

— На семь лет моложе меня. Да нам с вами, Вениамин Иванович, пахать, да пахать. В самом деле, чем и как жить, если не работать? Я вот походил на днях по вашему городу, в магази нах, на базаре потолкался, и — что же? В районном городе некому починить часы, сшить кожаную куртку, ботинки, сделать рамку для фотографии, переплести книгу... Неужели мы не можем делать эти простейшие вещи? Неужели всю жизнь будем пользоваться импорт ными свитерами, куртками, тапочками, сапогами, у которых через неделю лопается подо шва, ползут швы?..

Веня хотел что то сказать, но тут подбежала долгожданная, счастливая официантка.

— Заждались меня?.. Извините, в ларёк бегала, французские колготки купила.

Ларешин рассчитался за обед и раскланялся. Настроение его несколько упало.

Вернувшись в гостиницу, он перечитал купленные накануне газеты, посидел у телевизора.

Какой то директор жаловался, что у него на заводе сократилось производство, не находят применения высокие технологии, и Ларешин под впечатлением разговора с Веней мыслен но упрекнул его: «Шевелись, директор, принимай меры, ищи иные пути, выпускай другую продукцию. У тебя же, как ты говоришь, высококлассные специалисты, так найди им достой ное дело, чтобы они могли прокормить себя, свои семьи. Создай, например, подсобное хозяйство, построй теплицу и выращивай овощи. Или запруди пруд и разводи карпа, орга низуй какие нибудь пошивочные мастерские... Ну делай же что нибудь, наконец, не разво ди бомжей».

Между тем часы показали четверть третьего. «Пора»,— решил Ларешин и повеселел, завол новался, как в былые годы, собираясь на свидание.

VII Рабочий день в поликлинике уже заканчивался, и народу у врачебных кабинетов оставалось мало. В конце коридора, как бы напоминая о завершении рабочего дня, шумно переставля ла стулья и шмыгала у самых ног пациентов длинной шваброй уборщица.

Ларешин постучал в полуоткрытую дверь кабинета старшей медсестры, услышал «Да», сде лал шаг вперед и очутился лицом к лицу с Ингой. И по её свежему, крепкому, с тихим румян цем лицу, похожему на спелое осеннее яблоко, по слабым духам, по каким то неуловимым черточкам в её облике было видно, что она ждала этой встречи, желала её, и это делало Ларешина счастливым. Он приложил руку к груди и поклонился.

— Извините, что не могу принять вас дома,— сказала Инга и улыбнулась,— нет условий...

Садитесь, пожалуйста.

Ларешин присел на маленькую белую табуретку сбоку её стола, поставил к ногам портфель, пригладил ладонью прямые длинные волосы и поклонился еще раз.

— Ну? — энергично и вместе с тем непринужденно начала Инга, внимательно рассматривая Ларешина. — Это сколько же теперь лет прошло с той поры? Тридцать?

— Ровно тридцать,— виновато подтвердил Ларешин.

— Вечность! — Инга покачала головой, на которой высился белый докторский колпак, при шпиленный к густым, каштановым и подкрашенным волосам. — Ну, и как мы жили в эти годы? Как сейчас живём?

У Ларешина было так много чего сказать о себе и своей жизни, что он не знал, с чего начать,— всё казалось важным, интересным.

— Вы тогда что то делали по части художественной самодеятельности,— подсказала Инга. — Проверяли работу сельских очагов, рисовали вывески. Ваша вывеска и до сих пор в Лодяги не висит, на медпункте.

— Спасибо, что помните,— благодарно улыбнулся Ларешин.

— А сейчас то чем занимаетесь? Сейчас то на каком поприще свою кровь проливаете?

В этих вопросах явно слышались покровительственные нотки, и Ларешин почувствовал не обходимость скорого и достойного ответа.

— Чем сейчас занимаюсь? — И он сделал паузу, как бы отделив настоящее от прошлого. — Я, Инга Алексеевна, теперь профессиональный художник, точнее говоря, художник дизайнер, а еще точнее, инженер промышленной эстетики. Есть такая должность на крупных предпри ятиях. Чем, собственно, я занимаюсь, хотите вы знать? А занимаюсь я на заводе промышлен ным конструированием. И не только этим.

Он добавил, что круг художника дизайнера довольно широк, начиная от ручного конструи рования инструмента и кончая размещением оборудования в цехах и отделах.

— Ну, и рисую эскизы, пытаюсь даже написать картину,— похвалился он. — Оформляю пло щади, скверы, залы, офисы, кухни и, простите, даже туалеты.

— Вон как! Вы где то учились этому или, как говорится, так дошли?

Он ответил, что окончил художественный институт в Москве.

— Од на ко!

Стало видно, что Ларешин произвёл впечатление, а, как мы уже знаем, он любил произво дить впечатление, и ему стало жаль Ингу, судя по её должности, не имеющую высшего обра зования, и он сказал:

— Правда, учился заочно. А это не то, что очно.

— Всё равно. Важно, что учились... И какими судьбами к нам, сирым? Как художник? А то ведь места у нас благодатные: лес, луга, озёра. Мещера, словом. Есть где художнику свою… кисть приложить. — Инга улыбнулась,— как кстати она заменила слово «руку» на слово «кисть».

— Нет, я приехал не как художник, не на пленэр, как говорится. У меня другая задача. — На его худощавом, с впалыми щеками, лице появилась слабая, как бы извинительная улыбка. — Деликатная такая задача,— уточнил он,— весьма деликатная.

На лице Инги отразилось нетерпение.

— Вернуть один свой давний должок.

— Большой, думаю, должок, если приехали за такие километры?

— Очень большой.

— И кому же вы тут задолжали?

— Одной очень симпатичной особе.

— Счастлива та особа, которой возвращают долги,— произнесла Инга с оттенком зависти. — Неужели?!

— Только не знаю, будет ли счастлива та женщина?

— А почему бы и нет?

— Потому, что долг то мой нравственный. А в нынешнее время… — Но нравственные долги, бывает, дороже материальных.

Ларешин помолчал секунду другую, как бы готовя Ингу к тому значительному, что он откроет сейчас, и, глубоко вздохнув, сказал:

— В таком случае должен признаться, что привез свой долг… вам, Инга Алексеевна!

— Мне?..

— Именно вам.

— Интересно! — Инга стала краснеть.

— Иначе говоря, я приехал к вам с повинной головой...

Он ждал, что она скажет, что повинную голову не секут, но она ничего не сказала.

— Приехал просить прощения за... за...

Ларешин не договорил, так как Инга вдруг резко отвернулась к окну, и ему показалось, что она не хочет его слушать. Но — нет...

— Продолжайте, продолжайте,— сказала она, впрочем, не поворачивая к нему лица.

— В общем... Честное слово,— беспомощно стал бормотать он,— простите, если сможете...

— Смогу ли я простить? — задумчиво и как то отстранено произнесла она и обернулась к нему. Тёмносерые большие глаза её смотрели на него с укором и жалостью. – Смогу ли простить?.. А вы сами то себе можете простить?

— Что вы, честное слово?!. Никогда!

— Видно, Бог нам простит,— добавила она неопределённо и кротко и, вынув из рукава плато чек, стала промокать им под очками влажные глаза.

Возникла пауза, и Ларешин, воспользовавшись ею, сказал:

— А у меня, Инга Алексеевна, перед вами еще один должок.

С этими словами он достал из своего вместительного, из «крокодильей» кожи портфеля желто зелёный полиэтиленовый пакет и, взяв его в обе руки, положил на стол перед Ингой.

— Вот... Примите, пожалуйста. Возвращаю с чувством очень большой неловкости и с глубо кой благодарностью.

— Что это?

Инга поправила очки, подвинула к себе пакет, раскрыла его, и лицо её посветлело. Перед ней на белом столе лежала желто зелёная, тонкого вязания кофта; от неё пахло чужедальни ми духами.

— Что это? — повторила она свой вопрос, не отрывая глаз от кофты.

— Это — ёлка, представьте себе.

— Действительно.

По желтому полю кофты шли снизу вверх косые зелёные полосы. Узкие внизу, полосы к пле чам расширялись, и кофта своим рисунком напоминала ёлку. Именно на ёлку стала похожа тогда миловидная продавщица из универмага, приложив кофту к груди, показав тем са мым, как элегантна, как нарядна будет женщина в этой кофте. «Заверните»,— сказал про давщице Ларешин, обрадованный, что купил удачную вещь.

— Эта скромная вещица,— пояснил Ларешин,— взамен того вашего свитера, который, изви ните, я так бессовестно замотал. Нижайше прошу простить меня. Ради Бога!..

— Взамен моего свитера, вы сказали? Какого свитера?..

— А взамен того, который вы дали мне тогда в дорогу. Синий, толстый, ручной работы и, главное, очень тёплый. Капитальный такой.

Инга подчеркнуто высоко подняла плечи в стерильно белом, наверное, только недавно от глаженном халате.

— Он буквально спас меня тогда,— продолжал напоминать Ларешин. — Потому что был жут кий, прямо таки собачий холод. Все кусты, деревья стояли в инее. А у вас во дворе, как вы, помню, сказали, даже вода в кадушке замёрзла... Было такое резкое и, главное, внезапное похолодание, а я был в ветхом, выношенном костюмчике, в сандалетах — чуть ли не боси ком.

Инга опять пожала плечами и сделала это как то неестественно, театрально, и Ларешин вспом нил её в роли Катерины в «Грозе» Островского, поставленной в его присутствии в Лодягинс ком Доме культуры тридцать лет назад. Она тогда хорошо играла. И было нехорошо, что она играла сейчас. Явно играла, явно не хотела вспоминать, что было тогда. Но тут же с закрав шейся опаской подумал, что, возможно, с тем свитером связано что то тяжелое, крайне не приятное, и хотелось узнать, что же это было?

— Неужели забыли? — вырвался вопрос.

Она посмотрела на него с мягким, участливым укором, как смотрят взрослые люди на непо нятливое, нескладное дитя. Посмотрев так, она аккуратно свернула кофту и, вложив её в пакет, подвинула его на край стола, к Ларешину.

— Между прочим, это — мой долг вам,— напомнил Ларешин, Инга продолжала смотреть на него жалостливым взглядом.

— А возвращение долга,— смелее добавил он,— святая гражданская обязанность... В стари ну, знаете ли, неплательщиков сажали в долговую яму...

— Это я знаю, читала.

— Офицеров отчисляли из полков...

— И это знаю.

— Чиновникам не подавали руки... Простолюдинов наказывали физически... А у моей мате ри за какие то недоимки агент уполминзага пытался свести козу со двора.

Тут Инга сочувственно усмехнулась, и это сочувствие прибавило ему уверенности.

— Так что уж примите, пожалуйста, Инга Алексеевна.

— Нет. Не приму,— решительно отказалась она. — Я сказала!

— Почему так непреклонно, Инга Алексеевна? Жестко как то?

Она не ответила.

— Создается впечатление, что вы собираетесь посадить меня в долговую яму,— Ларешин натянуто улыбнулся.

— Нет, никуда я сажать вас не собираюсь,— ответствовала Инга. — И физически наказывать не стану, хотя вы этого и заслуживаете. — Она усмехнулась и снова стала серьёзной. — А не приму ваш долг потому, что такие давние долги, как наш бухгалтер говорит, списываются за давностью времени. Ведь, в самом деле, все мыслимые и немыслимые сроки прошли. От кровенно говоря, я удивляюсь, как это вам пришла мысль вернуть долг такой давности? Трид цать лет прошло!

— Это особый разговор, Инга Алексеевна.

— Мне просто неудобно принимать такой давнишний долг, это вроде бы уж и не долг, а какой то сувенир.

— Тогда примите как сувенир.

Она отрицательно покачала головой в высоком докторском колпаке, и Ларешин подумал:

как этот колпак не упадёт с головы?

— Или как подарок ко дню рождения.

— Ни в каком качестве. К тому же день рождения у меня в июле двадцать шестого числа.

— В таком случае на память.

— На память — о чём? — Глаза Инги жестко блеснули за очками; за этим блеском таился готовый выплеснуться гнев, обида, упрёки, слезы — всё, чего он ожидал, готовясь к этой встрече, и чего в глубине души боялся.

«Действительно, на память о каком приятном для Инги событии?»

И, не зная, о чём больше говорить и вообще как вести себя, он поднялся с табуретки — рос лый, худой, сутулящийся, с длинными опущенными руками — и вдруг неожиданно для себя и для Инги упал на колени.

Инга вздрогнула.

— Встаньте, пожалуйста,— потребовала она,— мы же не на сцене.

Ларешин сильно смутился, поднялся с колен, сел на табуретку и стал стирать ладонью мгно венно вспотевший лоб. Мелькнула мысль — встать, распрощаться... Но Инга предупредила его желание.

— Извините, что я грубо — к вам. Вывела из себя ваша настойчивость.

— Виноват... Хочется вернуть свой долг.

— А мне не хочется его принимать, ну не могу просто, и у меня есть на то причины. Очень серьёзные причины,— добавила она.

Ларешин интуитивно почувствовал свою причастность к этим причинам.

— Может, скажете — какие? — кротко попросил он.

Она не ответила и снова повернулась к окну, словно спрашивая совета у стоявшей под окном березы, тихо ронявшей свои тускло золотые листья.

— А очень бы хотелось знать,— сказал Ларешин, окончательно уверовавши, что эти причи ны связаны с ним, Ларешиным. — Рассказали бы, поделились, отругали бы, если на то пошло.

— Боюсь, это не доставит вам удовольствия,— сказала Инга, не отрывая взгляда от окна, от березы, словно советуясь с ней.

— Не бойтесь за меня, Инга Алексеевна, я готов ко всему. — «Ко всем упрекам, ко всем обвинениям,— мысленно добавил он. — Нашкодил — получи...»

— Ну, если готовы,— Инга наконец повернула к нему своё лицо, и Ларешин заметил, как оно постарело за эти последние минуты. – Если готовы,— повторила она. — Впрочем, вы должны знать эти причины,— с неожиданной энергичностью произнесла она. — Обязательно должны знать!

— Неужели?!

Она поднялась со своего деревянного кресла, подошла к двери, толкнула — хорошо ли при крыта — и, вернувшись на свое место, медленно и внушительно заговорила:

— Так вот, сразу же скажу вам, что тот свитер был не мой.

Ларешин сразу почувствовал подступившее к лицу влажное тепло. «Чей же?» — пронзила мозг горячая мысль.

— Это был свитер моего мужа,— ответила Инга на молчаливый вопрос Ларешина. — Моего первого мужа,— подчеркнула она.

«Какого мужа? — чуть было не спросил Ларешин. — Да еще первого?..»

Странно, он считал Ингу свободной, незамужней. Да, вспомнил он сейчас, тётя Лиза, сани тарка медпункта, что то тогда говорила про человека, называя его Виктором, с которым у Инги были близкие отношения. Но Ларешин из рассказа тёти Лизы запомнил только то, что хотелось запомнить: то есть то, что тот парень был вздорный, драчливый и непутёвый, недо стойный Инги, и она после него осталась ни девкой, ни бабой. Следовательно, усвоил и зак репил в своем сознании Ларешин, если и была какая то связь, какое то замужество, то оно было какое то временное, вынужденное, непрочное. Но как мог позволить себе Ларешин думать, что Инга так и останется одинокой, «ни девкой, ни бабой»? Такая заметная, такая убедительная, такая красивая?! Такие женщины никогда не бывают одинокими, всегда око ло них кто то есть, кто то присутствует.

— Да. Тот свитер был не мой,— повторила Инга.— Он принадлежал моему первому мужу. — Она не назвала имени ни первого, ни второго мужа, из чего Ларешин заключил, что она не любила ни того, первого, ни этого, второго. — Он был шофёр... Повезло на шофёров,— грус тно улыбнулась она. — Несерьезный, легкомысленный, много выпивал. В нетрезвом состоя нии совершил наезд на повозку, покалечил стариков. Ему за этот «подвиг» дали шесть лет.

Срок отбывал под Архангельском. Работал в лесу — в холоде, сырости. А был предрасполо жен к ангине, часто ею болел...

Ларешин при этих словах почувствовал, что и у него что то першит в горле, давит, не дает продохнуть...

—... И однажды попросил в письме прислать ему его свитер. А свитер,— Инга недобро взгляну ла на Ларешина,— а свитер был у вас, и мне ничего не оставалось, как изворачиваться, лгать, что, дескать, он сильно побит молью и уже никуда не годится. А он любил свой свитер и в ответ:

«Заштопай». А что штопать? Мы с тётей Лизой спешно, в четыре руки связали новый, толстый, послала его. А он требует: «Пришли мне мой, синий, с высоким воротником…» А где его взять?..

Впору вязать второй. А он к этому времени узнал (видно, и свекровь написала про нас с вами), что я понесла... Пишет: «Ладно, ничего мне теперь от тебя не надо, освобожусь по амнистии, приду, шкуру с тебя спущу и из нее себе куртку сделаю, вместо свитера»....

Ларешин покрутил головой, освобождая шею от ставшего совсем тесным и влажным ворот ника сорочки.

— А от вас по прежнему ни звука, вы канули, как ключ на дно.

Ларешин лишь развёл руками.

— Вы бы хоть открытку тогда прислали. Хотя бы одну.

Упрёки Инги летели в Ларешина, как камни, и он всё ниже и ниже опускал голову.

— Хотя бы два слова!

— Я обязан был написать вам десять открыток!.. Сто!.. Тысячу! Я обязан был писать вам каж дый день.

— К празднику хотя бы... С поздравлениями... — Инга заплакала. — В глушь мою, в одиноче ство... А вы молчали... И тогда я стала плохо думать о вас. И решила послать письмо, в кото ром сообщала, что я.… Но вы и на этот раз не ответили мне.

Ларешин напряг память, смутно вспоминая, что да, было какое то письмо на его имя в уп равление, в нем были какие то туманные намёки. К сожалению, письмо было без обратного адреса, такие письма в юности ему не раз писали девушки («Добрый день, весёлый час, что вы делаете сейчас?..»), и он не придавал им серьёзного значения, оставлял без ответа. Не ответил он и на очередное, Ингино, письмо.

— Да, не ответили,— продолжала Инга,— и тогда я решила поехать к вам. Приехала, перено чевала на вокзале, утром пошла в ваше управление. Но мне оказали, что вы в длительной командировке. Мужчины, как я слышала, в таких случаях всегда бывают в длительных ко мандировках.

Ларешин не оправдывался, хотя его работа была разъездной и он действительно три недели в месяц проводил в командировках по области. Вернется в Город из очередной команди ровки, напишет отчёт, получит зарплату и снова — в район.

— А так надо было повидаться с вами,— сожалела Инга. — Так надо было с вами кое чем поделиться…. У нас с вами было нечто общее, и не нечто,— поправилась она,— а очень серь езное.

— Я ведь с ним в законном браке состояла,— продолжала Инга. — Подала на развод, но нас не успели развести, как он вернулся по амнистии. Я тогда еще в его доме со свекровью жила. А вернулся он из заключения с женщиной. Хорошо помню — ранней весной было, перед Пас хой. Ввалились в избу, оба выпивши, страшные, тёмные, с собой две бутылки принесли. Он сказал: «Сука, вот теперь моя жена — в лагере поженились. А ты, падла, ноги ей будешь мыть. Вот сейчас выпьем, закусим, а ты тем временем воды согрей, перед сном ноги нам помоешь. Не будешь мыть – придавлю”. Я стою средь избы, чуть не надаю от страха и горя.

Достояла, пришла в себя, говорю: «Ладно». А сама думаю: «Ну уж ноги я вам, тюремщикам, мыть не буду. Многого захотели. Неужели?!» Сели они за стол, выпили, стали закусывать. А я взяла на кухне вёдра. «Ты куда?» — мой спрашивает. «Воды, говорю, принести, ноги вам мыть». — «А, правильно,— говорит,— службу свою нонешнюю понимаешь. Давай неси, толь ко полные — законный муж прибыл...»

Вышла я из избы, поставила вёдра у колодца, а сама — за деревню, на шоссе, в Кладов. А уж, помню, вечерело, дождик со снежком полепил, а я в одной вигоневой кофточке. На мое счастье машина из нашего леса в Кладов с дровами шла. Встала я на дороге, дрожу, как осиновый лист, и, помню, обе руки подняла. Шофёр сигналит, дескать, уходи, собью. И пря мо на меня катит, и уже горячим бензином запахло. Но остановился всё же. Правда, я уже на радиаторе оказалась. Шофер выскочил из машины, матерится. «Дрянь гребаная!» — кри чит. – Ты чего,— кричит,— дура, под машину лезешь?.. Ведь она не гребет, а давит». Руга чий, грубый такой. Думаю, как хочешь, ругай, только посади, спаси. Посадил. «Лезь,— гово рит,— курица, на дрова». А дяденька, который с ним в кабине сидел, сочувственно так: «Куда ей на дрова, пронижет ветром, застынет девчонка, пусть с нами садится, втроем доедем». А он: «Трех человек не имею права в кабину сажать». Строгий, дисциплинированный такой, так в кабину и не посадил.… Никогда я этого не забуду. Не могу через это переступить.

Действительно, дисциплинистый, даже слишком,— подумал Ларешин, вспомнив дорож ный эпизод, когда шофёр пытался высадить из автобуса посреди леса безбилетного парня.

— Не тот ли это шофёр?

— Так на дровах и ехала все двадцать пять километров,— продолжала Инга. — Закоченела так, что, когда слезла, не разогнусь никак, зуб на зуб не попадёт, потом десять сеансов физи отерапии приняла, еле отогрелась... Ну а как свои вещички перевозила, как устроилась в Кладовскую районную больницу, как меня первый муж чуть не до смерти забил — длинный разговор. Скажу только: спас тот самый шофёр, который меня тогда на дровах в Кладов при вёз. Он впоследствии и стал моим мужем... Вот такие дела.

Ларешин, слушая Ингу, не сводил с неё глаз, сопереживал и горько упрекал себя — ведь это по его вине подверглась она такому испытанию.

— А сейчас то как? — спросил он, жаждая услышать от неё, что теперь то всё хорошо, всё улеглось и все переживания остались позади.

— Сейчас как?.. Да так,— не сразу ответила Инга,— Живу. Замужем. Двух дочек родила, обза велась внуками. Дочери отошли, своими семьями живут. Обе в Рязани, за военными. Наве щают. Каждое лето с детьми к нам ездят. Благо, дом у нас большой, баня, сад, огород... Как работается?.. Похвалюсь — с делом справляюсь, имею почетные грамоты. Недавно на обла стном семинаре медсестёр с докладом выступала... Муж?…Что о нём сказать? Простой шо фёр. Впрочем, не совсем простой. Шофёр первого класса. На Город ходит, на «Икарусе», Вот и сегодня он в рейсе, в шесть часов вернётся.

Сказав это, Инга посмотрела на свои нарядные красивые наручные часы. Ларешин взглянул на свои. До возвращения её мужа оставалось ровно два часа — надо уложиться, чтобы не поставить Ингу в нелепое положение.

— Вы когда приехали? — спросила она.

— В пятницу, в половине шестого.

— Это был его рейс, это он вас привёз. — Она усмехнулась. — Знал бы, кого привёз!

— Крупный такой, румянец во всю щеку? — Ларешин вспомнил дорожный эпизод, когда «дисциплинистый» шофер пытался выпроводить безбилетного парня посреди леса.

— Это не румянец, это от частого употребления.

— Что, закладывает?

— Бывает. — И, пожалев закладывающего супруга, смягчилась. – Кто нынче из шоферов не закладывает. Работа тяжелая, нервная, вернётся с рейса и примет рюмашку другую, чтобы напряжение снять.

Ларешин отметил, что во время их довольно длительного разговора Инга ни разу не назвала мужа по имени, из этого он заключил, что она не слишком любит его. Во всяком случае, глубокой любви между ними нет. А может, и вообще нет. (Как нет её между супругами, которые говорят один про другого: «он», «она»).

— Сложный он у меня,— не могла не признать Инга. — То нежный, как котенок, подарками завалит, благо зарабатывает прилично, а то свирепый, как тигр. Когда крепко выпьет — пла чет, прощения просит, например, за то, что тогда вёз меня из Лодягина на дровах, застудил всю. А то поднимет такой скандал, особенно когда приревнует, что хоть к соседям ночевать иди. В молодости и уходила. А утром он на коленях ко мне приползёт, буквально на руках домой принесёт. Сильный, как медведь, обхватит, не вывернешься, вот с таким и век про жила... А куда было деваться, кто меня мог защитить, укрыть от жизненной непогоды? Ведь я была одинока, как перст, детдомовка же.

Ларешин при последних словах Инги всколыхнулся. Захотелось встать, обнять, попросить прощения за себя, за всех...

— Да, детдомовка,— повторила она и стала смотреть куда то мимо Ларешина, в окно, в какую то одной ей видимую даль. — Родилась в семье военных врачей, в Латвии, куда мои родители приехали как раз накануне войны. Оба — и мама, и папа — были русские, а вот имя дали латышское. Имя — это всё, что мне осталось от моих родителей... Я их даже и не помню...

Голос у Инги пресёкся, и она, в какой уже раз за время встречи, достала платочек и стала прикладывать его к глазам. Видно, хватила она в своей жизни... И было и странно, и жалко видеть плачущую женщину. — Они погибли, а меня приютили добрые люди под Ригой. И уже после войны меня разыскала бабушка Катя, привезла в свой Касимов. А через два года умер ла, других родственников не было, и меня определили в детдом. А после детдома прямым ходом, как говорится,— в Касимовское медучилище, а после окончания распределили в Кла довский район... Ну вот и вся моя биография. Всё рассказала.

— А тогда, в Лодягине, вы о своём детдомовском детстве не говорили.

— А чего говорить?.. Молодая была, жизнерадостная, вся жизнь впереди! И какая, казалось, интересная, содержательная жизнь! Потому и не хотелось жаловаться, да и сейчас нет осо бых причин обижаться на жизнь. — Инга почему то вздохнула.

— Рад за вас,— сказал Ларешин не очень искренно; ему было бы лучше, если бы она пожало валась. «Эгоист»,— упрекнул он себя.

— Спасибо,— сдержанно поблагодарила Инга. — А кофточку свою всё таки возьмите. – И она покосилась на пакет, давно уже и как то бесхозно лежавший на краю стола — Так и не примите мой долг?

— Так и не приму.

«А ты с характером, мать моя»,— хотел сказать Ларешин, но удержался, подумав, что она, в общем, права.

— Куда же мне её теперь? — задумчиво и смущенно проговорил он. — С собой везти? Обрат но?..

— Везите с собой, подарите какой нибудь красивой женщине. Я думаю, у вас есть красивая женщина.

— Есть одна,— проговорился Ларешин с оттенком досады. Он имел в виду чертёжницу из его отдела, ветреную девицу в возрасте, пристающую к нему и к которой, впрочем, он не питал симпатии.

— Вот и подарите ей,— произнесла Инга с оттенком ревности. — Той, красивой, которую любите.

— Откуда вы взяли, что я люблю её? — Ларешину становилось весело в этой маленькой сцен ке ревности.

— Вы сами сказали, что она красивая. А если красивая, то любите.

— Вовсе я её не люблю... знаете что?.. – Его голос окреп. — Если вы так решительно отказыва етесь от моего презента...

— Да, отказываюсь, потому что никакие презенты мне того свитера заменить не могут. Он незаменим. У него нет цены.

—... Я подарю эту кофточку какой нибудь вашей малоимущей медсестре или нянечке, на верное, у вас есть такие, малоимущие?

— Есть, конечно. У медиков среднего и младшего звена очень низкая зарплата, ничтожная просто таки. Да и многие врачи высокой зарплатой похвалиться не могут.

— Вот и подарю.

— Подарите... Но как вы это сделаете?.. Повесите на руку и будете ходить по поликлинике, предлагать?.. Нет уж, давайте я сама подарю… от вашего имени...

— Не называя его,— подсказал Ларешин. — То есть моего имени.

— Хорошо... Я подарю кофточку сестре из процедурного. У неё трое детей и все девочки.

— Прекрасно, честное слово!

Инга ловким движением смахнула пакет в ящик стола, и Ларешин радостно облегченно вздохнул.

— Закомплексованность на возвращении долгов,— сказала она, задвинув ящик своего стола.

— Вообще то это, конечно, похвально.

Но сейчас, в этот момент она пожалела, даже возненавидела себя за то, что сдалась Ларе шину, уступила. Тогда, тридцать лет назад, в Лодягине, она сдалась как женщина, а сейчас сдалась как человек. И всё таки в глубине души, на самом её донышке шелохнулось прият ное чувство, что дала себя уговорить, сдалась. «Такая уж, видно, наша женская участь — сдаваться»,— подумала она.

— Но ведь возвращение долга — святая гражданская обязанность,— оправдывал свою на стойчивость Ларешин.

— Никто не подвергает это сомнению. — К Инге стало возвращаться хорошее настроение.

— Это вообще,— продолжал Ларешин. — Что же касается меня лично, то я действительно закомплексовался на возвращении долгов и не стыжусь в этом признаться. То есть я решил возвратить все долги, которые накопились у меня за всю мою сознательную и несознатель ную жизнь. За все мои пятьдесят лет... И, честное слово, я радуюсь, когда свои долги возвра щаю. «Слава Богу!» — говорю я себе и облегченно вздыхаю, словно тяжелый груз со спины сбрасываю... Верите ли, я физически свои долги чувствую.

— Любопытно, что это за долги, которые чувствуешь физически?

— Разные, Инга Алексеевна. — Он внимательно посмотрел ей в глаза, как бы пытаясь узнать:

стоит ли распространяться перед ней, в сущности, поверхностно знакомой женщиной, о своих сокровенных помыслах. И решил: стоит?.. Кому же, как не ей и рассказать обо всём своем...

— Долги всяческие,— сказал он. — И материальные, и нравственные. Это прежде всего долги перед своими родителями, перед теми, кто даровал нам жизнь, самое дорогое, извините за банальность.

Инга согласно кивнула, — Так вот, всегда ли мы помним о них? Помним ли своих матерей, отцов, дедов, бабушек?

Знаем ли, как они жили, работали, играли свадьбы, растили детей, как часто ходили в цер ковь, как блюли традиции и обычаи своего народа? По крайней мере, знаем ли, как их звали по имени отчеству?

Инга притихла, слушая.

— Вспоминаем ли мы о них в родительские субботы? Часто ли бываем на их могилах? Содер жим в порядке погосты, обносим ли их оградой, чтобы туда не заходили телята?..

— И не ездили по кладбищам на мотоциклах,— подсказала Инга.

— Правильно! — воскликнул Ларешин, довольный тем, что Инга согласна с ним. — Эти вопро сы, эти долги я полностью отношу к себе. Это, скажем так, всё капитальные долги. Но кроме этих высоких обязательств у меня накопилась масса долгов второстепенных, житейских: кому то не одолжил денег, кому то не помог устроиться в институт, перед кем то не сдержал сво его слова. В общем, признаться, долгов на мне, как репьев на старой собаке, всяких...

— Так что же,— обиженно поджала губы Инга,— ваш долг мне в числе всяких? Рядовой?

— Ну, что вы, Инга Алексеевна! — горячо возразил Ларешин. — Как можно?! Мой долг перед вами — совершенно исключительный, выходящий из ряда. Я ведь, если быть откровенным до конца...

— А вы бываете откровенным не до конца?

Ларешину показалось, что тут Инга даже тихонько всхлипнула.

— Нет, Инга дорогая, вы меня неправильно поняли. Я хотел сказать, что, задолжав вам, я задолжал самому себе. И очень крупно задолжал.

— Главное, себе то задолжали,— снова всхлипнула Инга. Ларешин обескуражено развёл руками.

— Ну ладно,— примирительно сказала Инга, видно, почувствовала, что далеко зашла в сво ём женском капризе. — Ну ладно. Себе то как задолжали?

— Как? А так, что, пройдя мимо вас, я прошел и мимо себя.

— Сильно сказано.

— Не столько сильно, сколько верно. Так что, пройдя мимо вас, я большой зигзаг в своей жизни сделал. И, в конце концов, оказался в тупике.

— А я тут думала, вспоминая вас, что вы хорошо устроились в жизни.

— Как видите, не совсем хорошо. Один.

— Впрочем, были и другие мысли. Думала, вы затерялись в нашей грубой, бестолковой жизни.

— Ну нет, не затерялся. Хотя счастья не обрёл, признаться.

— Как жили то? — спросила она с неожиданно тёплым, после её капризных подначек, уча стием.

Это участие тронуло Ларешина, вызвало желание рассказать Инге о себе всё, поделиться даже самым сокровенным. «Да и кому рассказать, как не Инге? — подумал он. — Сколько времени собирался!..»

— Как жил, спрашиваете? — начал Ларешин. — Глухая бедная деревня в тридцати километ рах от районного города, полуголодное сиротское детство, начальная школа; бесплатная, «за палочки», работа в колхозе; и почти бесплатная работа избачом в своей деревне. Затем армия. Отслужил срок и вернулся в деревню. Налоги, жить нечем. Подлатал материну избу и подался в город. Тогда многие устремились в город. Поступил на большой, строящийся машиностроительный завод в надежде получить хорошую рабочую профессию. Не зада лось. Строящемуся заводу были нужны не столько слесари, фрезеровщики, сколько камен щики, плотники, бетонщики, разнорабочие. И я стал разнорабочим в надежде, что меня через два три месяца возьмут в цех, поставят к станку, станут учить. Но прошло три месяца, а меня в цех не приглашали. А платили, между прочим, как ученику. Пришлось расстаться с заводом. И тут перед самым отъездом домой встретил я на вокзале земляка, своего дальне го родственника. Он работал шофёром на легковой, возил начальника управления культу ры. Земляк — его звали Кирик — уговорил начальника принять меня в управление на долж ность методиста. Должность для меня была очень высокая, и меня приняли на неё с условием, что я немедленно поступлю учиться в заочную школу, в пятый класс...

— В пятый класс? — удивилась Инга. — Я не ослышалась?

— Да, в пятый класс, потому что у меня к этому времени была за плечами только начальная школа.

— А мне казалось, у вас тогда было, по крайней мере, средняя школа. Или культпросветучи лище.

— Только четыре класса,— подтвердил Ларешин. — Так что я поставил перед собой задачу,— лучше сказать, это жизнь передо мной такую задачу поставила,— окончить хотя бы семилет ку. Поступил в заочную школу и, представьте себе, окончил. Вошел во вкус — поступил в десятилетку и её окончил, правда, заочно. Потом, прикинув свои возможности, замахнулся на художественный институт. Тогда я уже не работал в управлении культуры — устроился художником оформителем в театре юного зрителя, это было ближе к моей специальности.

Так что я работал и учился, учился и работал. И все двенадцать лет работы и учёбы я не знал ни праздников, ни выходных, ни отпусков. Я не знал, да и сейчас не знаю, что такое, напри мер, санаторий или дом отдыха. Я много чего не знал. Передо мной маячил диплом об окон чании вуза. Это была захватывающая дух идея — деревенский парень, выросший без отца — он погиб на фронте,— получает среднее, а затем и высшее образование, не прибегая ни к чьей помощи. Получение высшего образования было для меня самой высокой идеей. Кроме этой идеи, для меня ничего не существовало, учёба, только учёба, а всё остальное — быт, товарищеские застолья, рыбалка, женщины — я отметал от себя, как сор, как мишуру. При знаюсь вам, Инга Алексеевна, мне очень хотелось доказать себе и всем, окружавшим меня, что я не пустой человек, что я что то умею в жизни.

— То есть самоутвердиться?

— Да... И что интересно, за все одиннадцать лет учёбы в школе, а потом и в институте, не оставляя производства, я не чувствовал усталости. А она должна была быть, но, видимо, она не успевала за мной, за моим движением к цели.

— Это бывает, когда нервно мозговое напряжение подчиняет себе физическое начало,— вста вила Инга. – Я из своих наблюдений сделала вывод, когда, например, человек получает травму при нервном возбуждении, он не чувствует острой боли. А когда он травмируется в спокойном состоянии, боль бывает острее.

— Согласен с вами... Усталость ко мне пришла потом, спустя какое то время после окончания института. Появилось состояние физической и душевной опустошенности. Я потерял сон, ап петит, возникли беспорядки, как говорят, в сердечно сосудистой деятельности, кишечно желудочном хозяйстве... Но главное, я потерял веру в людей.

— Что то произошло?.. Серьезное что то?

— Произошло разочарование в близком человеке. — Ларешин не сказал, что человеком, разочаровавшем его, была супруга, её беспардонная измена. Он умолчал и о том, что, ра зойдясь с женой, потеряв квартиру и утратив веру в людей, он «загулял» и «гулял» целых два года. Нет, не пьянствовал, не стал бомжем, не шлялся по женщинам — просто опустил себя до уровня простого, невзыскательного к себе и обществу человека. Рассчитался с театром юно го зрителя, отодвинулся от артистической среды – сошелся с шабашниками, работал с ними в деревнях в качестве маляра и кровельщика. Красили коровники, конторы, сельские мага зины, жилые дома... Были деньги, были свои радости и печали, несчастные случаи.

Однажды заменяли мягкую кровлю на зерновом складе в одном совхозе. Ларешин по нео сторожности опрокинул ведро с горячим битумом. Битум потёк под него, он испугался чер ного вара, прыгнул с трёхметровой высоты на кучу битого кирпича, сломал два ребра, вы вихнул ногу. Пришлось лечь в больницу, и там, на больничной койке, имея много времени для раздумий о жизни, он, что называется, решил взяться за себя. «Прокрутив» шаг за ша гом свою жизнь, он назвал два последних года этой жизни периодом постыдного малодушия и гражданской расхлябанности. Для того ли он ушел из деревни, для того ли так многотрудно учился и работал, для того ли набирал знания, чтобы всё это оставить, погасить в себе энер гию, предназначавшуюся для свершения высоких помыслов, швырнуть свой диплом на дно старого, видавшего виды чемодана?…Нет, честное слово!..

Лежавший с ним в одной палате старый инженер механик Братчиков посоветовал пойти на новый большой литейный завод, где, по его словам, можно устроиться и на хорошую, высо кооплачиваемую работу, и получить койку в общежитии. Ларешин послушался доброго со вета и, выписавшись, из больницы, поступил на этот завод, в модельный цех, и сравнитель но скоро получил место в общежитии. Почти год ходил в учениках модельщика, потом стал и модельщиком, делал модели для тонкого литья. В свободное от основной работы время вы полнял обязанности художника оформителя на заводе. Работал старательно, на него обра тили внимание, взяли художником дизайнером в технический отдел. И вот уже скоро двад цать лет, как он работает по этой специальности. Его признали в Городе как мастера своего дела, стали приглашать на оформление квартир, банкетных залов, офисов... И он охотно шел к заказчикам и работал не столько ради высоких заработков, а скорее из за професси онального интереса. Хотелось набраться как можно больше опыта и делать дело добротно, красиво, чтобы о нём оставалось хорошее впечатление. Работа стала его страстью, он забы вал о своём отдыхе, о здоровье, о быте...

— Вам не приходилось встречать таких чудаков,— спросил он Ингу,— которые бы сами по себе, по своей доброй воле лишали себя праздников, отпусков, семейного счастья, которые бы почти осознанно усложняли свою жизнь?.. Так вот, один из них — перед вами. — Ларешин ткнул себя большим пальцем в грудь. — Насколько себя помню, всё время, всю свою жизнь я задавал себе какие то задачи, и не легкие, а сложные, на пределе своих нравственных и физических сил. Решу одну задачу, скажем, окончу среднюю заочную школу, тут бы и отдох нуть, отдышаться, а я поступаю в художественный институт. Заканчиваю, как говорится, без отрыва от производства свой институт и сразу же бросаюсь на выполнение заказов: разно образных, сложных, срочных... Помню, едва получив диплом, стал отделывать трапезную в местном епархиате, потом взялся планировать площадь перед новой автозаправочной стан цией... Верно, были моменты, когда я останавливал себя и давал себе слово: вот отделаю этот офис, этот коттедж для нового русского, эту сауну, этот вернисаж и тогда переведу дух, покурю, как рабочие говорят. Но нет! Решив очередную задачу, я как бы оказывался в пусто те, в безвоздушном пространстве. Без хвастовства скажу: я не видел смысла жизни без ра боты, без решения своих многочисленных задач и должен был искать и находить их... Впро чем, и они искали и находили меня.

— Таких людей называют трудоголиками.

— Хорошо хоть не алкоголиками,— улыбнулся Ларешин. — Но, наверное, и тех и других объе диняет одна особенность — они в своём алкотрудоголизме не видят, как проходит жизнь. А она даже не проходит, она пробегает. Теперь, с высоты своего возраста, вижу, что вся моя жизнь прошла в состоянии бега. Бежал и бежал, как марафонец, забывая о своём быте, о житейских удовольствиях, о здоровье, о том, что надо заниматься семьёй. Что же гнало меня, спросите вы? Отвечу откровенно — желание самоутверждения. Но не только это. В детстве и ранней юности я жил в нужде, неделями, месяцами не видя чистого ржаного хле ба. Картошка и картошка, и та не всегда. И, повзрослев, я боялся, и сейчас боюсь, что снова, буду кормиться одной картошкой, хлебом с мякиной пополам. Так вот, я бежал от бедности...

— Но бедность — не порок, Ларешин.

— Да, но она рождает пороки.

— Пожалуй,— согласилась Инга, подумав.

— Она рождает воровство, зависть, а вместе с нею и ненависть. Именно из за бедности и всего, ей сопутствующего, я и ушел из деревни. Да разве только один я? Почти все мы, дети послевоенного поколения, повзрослев, стали уходить из деревни, куда нибудь – на торфя ное болото, на лесозаготовки, на стройки химии... И брались там за любую работу, лишь бы она давала нам кусок хлеба, леденцы к чаю, рожки на растительном масле на обед и крышу над головой. Мы вкалывали, не жалея себя...

— Может, нам чаю? — перебила Инга разговорившегося Ларешина. — Это у нас тут просто.

— Я с удовольствием,— подхватил Ларешин.

Инга достала из шкафчика на стене кипятильник, заварила чай, разлила его в два больших сине белых гжельских бокала, пустила сахар.

Ларешину показалось, что он никогда не пил такого вкусного, ароматного чая. Но он, однако, скоро забыл о чае — он хотел говорить. В последние годы ему редко встречались такие терпеливые и участливые собеседники, как Инга. (Надо признаться, сослуживцы неохотно оставались с ним наедине, опасаясь его монологов; вроде бы и умно, и интересно говорил, а – много). И сейчас ему как никогда хотелось выговориться, поведать о себе, о своём поко лении, которое, по его мнению, было обделено судьбой. Так что он, сделав несколько по спешных глотков, поднялся с табуретки и, стоя, с недопитым бокалом в руке, забыв о вкусном Игином чае, продолжал:

— И вот мы, уроженцы деревни, покинув свои деревянно соломенные жилища, пришли в го род.

Мне сейчас кажется, что мы пришли в город не как наёмные рабочие, лимитчики, а, простите, как оккупанты, честное слово. Нас, пришлых, стало так много в городе, что он не успевал приобщать нас к цивилизации, опаздывал, скажем так, окультуривать её. Более того, как я думаю, деревня, наполняя город, стала подчинять его своему деревенскому укладу, ра створять его урбанистские формы, разбавлять культуру, как разбавляют ушлые торговки мо локо: поглядеть — молоко, станешь пить — белая вода. Но мы тогда не обращали внимания на это. Нас, набедствовавшихся в деревне, обуревали в первую очередь материальные идеи — достать, выпросить, а то, извините, и взять то, что плохо лежит. Появились «несуны», как сей час появляются «бомжи». Но это была не наша вина, а наша беда, такими нас делала жизнь.

Мы, можно оказать, родные дети нашего века. И опять же, не наша вина в том, что мы, выход цы из деревни, которых город сделал строителями, первыми же и вселялись в построенные нами дома, оставляя истинных горожан в обветшавших жилищах, коммуналках, полуподва лах, и получилось, что мы как бы оккупировали город; польза от этой оккупации сомнительна.

— Чай остывает,— напомнила Инга.

— Ах, да! — спохватился Ларешин и в три глотка проглотил остывший чай, показывая острый, подвижный кадык на тонкой жилистой шее. — Но с другой стороны,— возобновил он свой монолог,— с другой стороны мы потеряли деревню. Это, я считаю, колоссальная, невоспол нимая потеря... И ведь переселение деревенского народа в город – это не только российс кое, это всемирное явление. Но если мы, россияне, уходили из деревни от нужды, оттого, что нам стало нечего есть, нечем прикрыть свое бренное тело, нечем платить с каждым годом всё возраставшие налоги, то какая, я всё спрашиваю себя, какая нужда гонит сейчас в город крестьянских, фермерских детей в благополучных, цивилизованных странах? Что заставля ет молодых, здоровых людей бросать плодородные, ухоженные пажити, обустроенные хуто ра и деревни и лезть в городскую тесноту, загазованность, сутолоку? Боязнь умереть на сво их фермах от голода? От скуки? Боязнь одиночества? Нет же! Я, грешный человек, пришел к выводу, что сейчас мы бежим в город в надежде обрести там какую то неограниченную свободу, ничем не стесняемую вседозволенность, если в деревне все наши поступки — хоро шие и плохие — видны, как на ладони, и это как то сдерживает нас, то в городе, как мы надеемся, все наши плохие и вместе с тем наши хорошие деяния останутся незамеченными.

Они как бы растворятся в городской стихии, в многолюдье. И ведь верно, растворятся, но и верно, что не исчезнут совсем… Это, как болезнь, ушедшая внутрь. Она со временем обяза тельно выйдет наружу, но уже в более грозных проявлениях.

— Обязательно! — подтвердила Инга и демонстративно посмотрела на часы, из чего следо вало, что Ларешину пора закругляться.

— Простите, – извинился он. — Увлёкся. Наверное, прав начальник моего отдела Богданке вич, что во мне умер учитель.

— Профессор,— смеясь, уточнила Инга. — Представляю, какие вы там лекции сослуживцам закатываете, и всё, наверное, на общие темы, и о своих трудностях, которые вам пришлось перенести в детстве,— Инга снова усмехнулась, как бы извиняясь за то, что скажет сейчас Ларешину нечто критическое. — Русский человек любит пожаловаться на свою судьбу. У нас, россиян, и песни то — я имею в виду старинные песни — какие то печальные, слушаешь, и плакать хочется. Да и женщины то, которые поют, слезы проливают.

— Ну, происхождение печальных песен,— возразил Ларешин,— я б не стал искать в характере народа. Они, я думаю, рождены в годы монголо татарского ига... А еще не знаю, не уверен.

Они помолчали, и Инга спросила:

— Как надумали приехать то? Как вы узнали, что я — в Кладове? Ведь я могла давно уехать отсюда.

— Сердцем чувствовал, что вы — здесь,— признался Ларешин. — Я сейчас даже испугался, представив себе, что вы могли уехать. Это было бы ужасно, честное слово!.. Как надумал приехать, вы спрашиваете? Откровенно сказать, я всю жизнь собирался к вам приехать. Вот, думаю, окончу среднюю школу, окончу институт, устроюсь на приличную работу, получу квар тиру, обставлю её, выполню большой, интересный заказ… Но завертелся я в кругу своих ин тересных заказов, в кругу своих задач, и если бы не сон...

— Сон? — удивлённо перебила Инга; она любила говорить о снах.

— Да,— подтвердил Ларешин, и тут же пожалел о сказанном, потому что его сон имел плохой конец, а он, веривший в сны, не желал плохого конца в отношениях с Ингой.

— Интересно, что за сон? — допытывалась Инга.

— А я уже и забыл — какой,— слукавил Ларешин. — Ведь сны, как известно, в памяти долго не задерживаются.

— Ну хоть что то запомнилось?

— Сны — это то же, что и воспоминания,— уходил от ответа Ларешин. — Только воспоминания приходят к нам, как говорится, во время бодрствования, а сны...

Между тем он отчетливо помнил тот сон, которые решительно подвигнул его на эту поездку.

… Где то Ларешин узнал, будто через его город пройдёт какой то особый пассажирский по езд, на котором должна ехать Инга. Она должна ехать куда то далеко, возможно, за границу.

И Ларешин, возбужденный этой вестью, побежал на станцию и стал терпеливо поджидать поезд с Ингой. Наконец поезд показался. Он мчался с оглушительным грохотом, с дымом, с пылью, и торопливо бежали его длинные, бесконечные вагоны. Но все вагоны были наглухо закрыты. Это удручало Ларешина. Почему это они все закрыты, словно в них никого и нет? Но вот, к его радости, в последнем вагоне распахнулась дверь, и в ней встала Инга в синей форменной куртке проводницы, с зеленым флажком в руке. Увидев Ингу, Ларешин спрыг нул с перрона, бросился к вагону, ухватился за поручни, пытаясь вскочить на подножку. Но поезд мчался с ураганной скоростью, не останавливаясь, и Ларешина сносило, отрывало от поручней, грозило сбросить на рельсы, и тут Инга схватила Ларешина за плечи, стала тянуть к себе, помогая подняться в тамбур. Казалось, еще одно мгновение, еще одно их общее усилие, и он оказался бы в вагоне. Но этого усилия не хватило, он испугался, боясь упасть на рельсы, и проснулся…Сердце его билось сильно и часто. Боже, как он жалел, что поезд не остановился, ушел… — А я, признаться, надеялась, что вы рано или поздно объявитесь,— сказала Инга. – У меня такая примета: когда я вдруг вроде ни с того ни с сего начинаю вспоминать какого то челове ка, я обязательно его встречу или по крайней мере услышу о нем. — Она усмехнулась, дове рительно положила свою крепкую ладонь на его длиннопалую, сухую руку. — Знаете, может, я вызываю его своими воспоминаниями, а?

— Может быть. Ведь существует же в природе так называемое гравитационное поле... Мо жет, вы и меня вызывали?

— Вызывала. Надо было, наконец, повидать вас, посмотреть в глаза.

— И задать мне трёпку?

— Правильно! Заслужили! Неужели?!

— Трепите, бейте,— Ларешин наклонил к Инге голову.

— Ладно,— сказала она примирительно. — Я смотрю, вы тоже вкусили горьких плодов от жизни... Останемся друзьями.

— Хорошими друзьями,— подтвердил Ларешин.

— Разумеется.

— Их так мало у нас остаётся, друзей,— посетовал Ларешин. — У меня, во всяком случае.

Новых в моём возрасте завести трудно, а старые покидают нас, уходят в небытие. В выход ной день пройдёшь по главной улице и никого не увидишь, с кем бы поздороваться за руку. Куда же, думаешь, подевались вы, друзья мои? А придешь на кладбище,— я там частенько бываю на могиле матери,— и смотришь: да вот они, на памятниках все, на фото графиях. Э, думаешь, вот вы куда все переселились, други мои милые, вот почему в горо де мне стало некому руку пожать или просто поклониться. И вспоминается мой любимый Лермонтов:

— Проходят, но еще не прошли,— возразила Инга. — Вы ведь даже не пенсионного возраста.

Так что у вас, можно сказать, всё впереди.

— Не всё, положим.

— Но многое... Поэтому не грустите особенно то, не унывайте. Впрочем, даже церковь гово рит: уныние — самый тяжкий грех.

— Ну не самый тяжкий, скажу я. Что же тогда — убийство или насилие?

— Так что радуйтесь жизни,— убеждала Инга. — Чаще улыбайтесь, если на то пошло. Вам идёт улыбаться, а хмуриться не идёт.

— Буду следовать вашему совету,— улыбнулся Ларешин и улыбнулся широко, и сухощавые щеки долго не смыкались, показывая смешанные зубы: золотые и стальные.

— Вот так! – улыбнулась, а затем и рассмеялась Инга. И стала совершенно похожа на ту юную, лодягинскую, Ингу. Словно и не было после той ядрёной осени трёх десятков лет. — Как хоть со своим холостяцким бытом то управляетесь?

Он давно ждал от Инги этого вопроса и стал охотно и обстоятельно рассказывать о своём житье бытье.

Конечно, он сам ходит в магазин и на рынок, сам готовит, сам обстирывает себя, сам же убирает квартиру. У него однокомнатная, но довольно большая квартира, с лоджией. Лод жию он превратил в кабинет, где рисует свои эскизы, делает модели и даже пытается писать картины. Правда, картины пока не удаются ему. Но вот картина под условным названием «Старый шкипер» обещает быть удачной. Она почти готова, остается сделать несколько за вершающих штрихов, которые бы позволили считать её картиной, а не этюдом. А пока что он свернул полотно в рулон и закатил его на антресоли — пусть полежит, отдохнёт от автора, да и автор отдохнёт от неё. Вот полежит она какое то время, и Ларешин взглянет на неё свежи ми глазами, как бы со стороны, и сделает заключительные мазки... Обстановка в квартире вполне современная: стенка, кухонный гарнитур, два мягких кресла с кожаным покрытием.

Но вот что интересно, все эти благоприобретённые вещи, главным образом импортные, ста новятся хозяевами в его квартире, а он превращается в их работника. Его обязанность — передвигать, протирать их, и у него в последнее время стало появляться недовольство свои ми вещами, неприязнь к ним, чувство, что они подчиняют его себе, посягают на его челове ческую сущность, и ему нужен союзник, помощник, женщина...

— Иными словами, вам нужна работница? — перебила Инга.

— В первую очередь — подруга, жена,— торопливо поправил он свою оплошность. — Чтобы была душевная и, откровенно говоря, физическая близость, супружеский союз, чтобы жить, ощущая заботу близкого тебе человека и в свою очередь самому заботиться о нём. То есть знать, что нуждаются в тебе, надеются на тебя и ты, приятно отягощенный супружескими обязанностями, живёшь, как все нормальные люди. Вот это был бы и материальный, и пси хологический комфорт! То есть была бы жизнь, а не одинокое прозябание.

— Что же вам мешает устроить такую хорошую жизнь? Вы так красиво о ней говорите!

— Жалкая попытка казаться культурным, интеллигентным.

— Далеко не все интеллигенты говорят красиво. Впрочем, это их дело, говорят, как могут...

Так почему же вы не устраиваете эту жизнь, о которой так красноречиво говорите? Вы же, как я вижу, неглупый, практичный человек.

— А а! — Ларешин коротко взмахнул рукой и усмехнулся. Такая уж была у него черта — под смеиваться над собой, над своими ошибками. — А не устраиваю потому, что не могу себе представить, как это в мой устоявшийся холостяцкий монастырь придёт другой человек со своим уставом и мне надо будет поступиться своей свободой, своими привычками, убежде ниями, экономической самостоятельностью. О, целый комплекс! Понимаю, это эгоизм, но в том то и фокус, что, понимая это, не могу через него переступить.


— Очень жаль! — воскликнула Инга. — Неужели?! Ведь в вашем возрасте еще возможна любовь, полнокровная супружеская жизнь.

— Верно, пожалуй… А в вашем возрасте?

— И в моём,— Инга слегка покраснела. — Найдите себе приличную, не старую и не отягощен ную большой семьёй женщину, влюбитесь… Что то насторожило Ларешина в этом совете.

— Влюбитесь! — повторяла Инга. — И женитесь. Не откладывайте брачного союза до старо сти. В молодости любовь закрепляется постелью, а в старости такой любви не будет, и посте ли будут разные. Мне кажется, с возрастом у человека резче обозначаются границы вкусов и пристрастий.

Ларешин согласно кивнул.

— А разность мнений воспринимается болезненно,— продолжала Инга,— и рассматривается как посягательство одного человека на человеческую сущность другого. Впрочем, вы сами это говорите.

— Какая вы мудрая!

— Милый мой, я тоже немало живу на свете, почти столько же, сколько и вы. И всегда обща юсь с народом. И с каким народом. С врачами! А они любят на досуге пофилософствовать… Так что женитесь, милый мой, обзаведитесь семьей, пока не поздно. У вас престижная и, думаю, высокооплачиваемая профессия, прочное материальное положение, экономичес кая состоятельность, как вы говорите. И если вы к тому же не выпиваете...

— Я свое выпил.

— И не платите алиментов...

— Расплатился.

— Вот видите... А потом, как я погляжу, у вас немало личностных достоинств...

— Каких же это достоинств? — недоверчиво полюбопытствовал Ларешин. Ему хотелось знать:

какие такие достоинства обнаружила в нём Инга, когда успела?

— Ну, вы — целеустремлённый, способный, можно даже сказать, одарённый. — Помолчав, добавила: — Обязательный...

— Бог с вами! — притворно обиделся Ларешин. — Утверждать это после того, как я тридцать лет не показывался вам на глаза, не возвращал свой долг?.. Нашли обязательного, честное слово!

— Но вы же помнили о своём долге… И наконец то объявились, что называется, с повинной.

Думаю, вам нелегко было решиться на это. Неужели?!

— Вот это правда!.. Действительно, нелегко. А всё остальное… — И еще добавлю,— перебила она его. — Вы — искренний, порядочный человек. Я очень высоко ценю в человеке порядочность.

— Я тоже... А про порядочность то как узнали?

— От вас и узнала. Битых три часа вы рассказывали о себе и — «как узнала»...

Ларешин смутился, помолчал, потом сказал:

— Какой я, оказывается, молодец! Все добродетели у меня в наличии! Всё собрал! — И грус тно улыбнулся.

— Ну, кое чего и нет, допустим, если вы так уж сомневаетесь.

— Чего же у меня нет, по вашему?

— Чего? — на несколько секунд задумалась Инга. — Наверное, всё таки культуры, как я ду маю. Культуры отношений, общей культуры. Всем нам, интеллигентам в первом поколении, и мне в том числе, недостаёт культуры. Воспитания, лучше сказать. Только не обижайтесь, пожалуйста.

— Нисколько не обижаюсь — воскликнул Ларешин и поднялся с табуретки. — Совершенно согласен! — подтвердил он, не скрывавший своих недостатков. Он хотел развить эту тему и порассуждать вообще о культуре, о культуре людей его поколения. Но Инга, подумав, что своими словами обидела Ларешина, добавила:

— А остальное у вас всё есть. Всё, всё. Да и культуры, думаю, предостаточно. Это у меня... так, с языка сорвалось.

— Полноте ка вам, Инга Алексеевна,— сказал Ларешин с ноткой обиды; ему стало казаться, что своими комплиментами Инга отодвигает его от себя. — Если уж и есть во мне что то положительное, то это, я бы сказал, подобие достоинств, остатки.

— Не принижайте себя, Ларешин.

— Это никакое не принижение, это реальная оценка. В самом деле, если и были когда то достоинства, то с возрастом они улетучились. Обязательность, искренность и прочие добро детели имеют в человеке ограниченный ресурс. Этот ресурс с годами убывает из человека вместе с физической силой, оставляя отходы, шлак. А что может произрасти из шлака?..

Скудоумие, зависть, злоба, если хотите.

— Но разум, мудрость не исчезают,— твердо возразила Инга. — Наоборот, приумножаются.

— Ну, разум, мудрость, пожалуй... А всё остальное убывает. У меня во всяком случае.

— Ох, Ларешин, как беспощадно вы себя бичуете... Но, думаю, это потому, что у вас действи тельно много добродетелей, если вы позволяете себе их, скажу прямо, разбазаривать. Только зачем вы это делаете, хотелось бы знать? Не лучше ли оставить бичевание своим сослужив цам? В вашей художнической среде, наверное, бичевателей немало.

— Немало, но и не больше, чем у людей других профессий. У литераторов, например. Мне сейчас вспомнились строчки одного поэта, Кедрина, кажется: «У поэтов есть такой обычай: в круг сойдясь, оплёвывать друг друга». Но это — самоирония... Зачем себя бичую? — вернул ся Ларешин к вопросу Инги. — А затем, что все положительные качества, если они действи тельно есть, теперь никому не нужны. Решительно никому.

Инга поняла, что Ларешин обиделся, и возникла пауза. Пауза неприлично удлинялась. Пер вой связала оборвавшуюся нить разговора Инга. Она умела это делать.

— Я рада, что вы приехали,— сказала она. — Не сочтите это за комплимент, но вы меня пора довали своим приездом, собой, если на то пошло.

— Это серьезно?

— Вы еще спрашиваете! Вы что, думаете, только вы ждали этой встречи? — Инга стала крас неть; она часто краснела.

Ларешин приблизился к Инге, поцеловал руку, поцеловал другую. Из глаз его неожиданно упали слезы. Он смутился и сел, счастливый.

— А надо ли говорить, как я рад! — сказал он изменившимся голосом. — И как хорошо, что у вас всё благополучно: муж, дочки… — Да, даже внуки! — подхватила Инга. — Два таких пузана растут.

И Ларешин из подчеркнуто высокого тона, каким была произнесена последняя фраза, понял, что коли — «внуки», то — всё! Он безнадёжно опоздал на свой поезд. И ему стало стыдно за свою нелепую поездку, за то, что, готовясь к ней, он позволил себе на что то надеяться, что то рисовать в своем воображении.

А ведь он, строго говоря, ни на что серьезное и не имел оснований рассчитывать. Только жаль, что многие последние годы, когда он, вызвав из своей памяти Ингу, много, порой до сновидения думал о ней, жаль, что эта его, построенная на мечтах и воображении жизнь, заполненная взволнованно радостным предощущением встречи и надеждой на возможное счастье, сейчас обернулась другим, черствым обликом. Самое же огорчительное было то, что теперь стало нечего ждать, не на что надеяться. Так что, пожалуй, лучше бы не ездить сюда, не встречаться, а жить ожиданием встречи, ожиданием счастья... чтобы оставалась надежда.

И всё таки, тут же подумал Ларешин, как хорошо, что он приехал, повстречался, попросил прощения — это было его покаянием перед Ингой. При этом, кажется, он пристойно, с досто инством держал себя, по крайней мере, был искренен. Правда, он много говорил о вещах, о которых при этой встрече можно было бы не говорить, не тратить дорогое время, но так хотелось выговориться, исповедаться перед Ингой. И, думается, если бы он не сказал ей всего того, что сказал, он, наверное, взорвался бы от переполнявших его мыслей и чувств...

Да, так, пожалуй... А теперь надо достойно, по мужски, без излишних сантиментов попро щаться. Пора, идёт шестой час. Отпущенное им время подходит к концу, и как оно быстро пролетело!

— Что ж,— сказал он, грустно улыбаясь. — Вот мы и повидались, Инга Алексеевна.

— Вот и повидались... Но почему — «Алексеевна»?

— Инга,— поправился он.

— И почему то на «вы»? Пора бы уж и на «ты».

— Но мы и тогда были на «вы», но это не помешало нам... Не помешало бы и впредь...

Она густо покраснела, как девушка.

— Для меня эта встреча была праздником,— сказал Ларешин. — Такого праздника у меня, пожалуй, больше не будет.

— Хорошо, что вы не затерялись в нашей сложной, беспорядочной жизни.

— Думаю, что и не затеряюсь. Теперь мне будет легче жить, сознавая, что есть на земле женщина, которую я... боготворю. — Он хотел было сказать «люблю», но Инга перебила его:

— И которая тоже будет иногда вспоминать о вас.

— Правда?

— Неужели?!

— Я счастлив!.. Спасибо вам за всё.

— Вам спасибо.

Они оказались у двери как то разом и встали близко один к другому, слыша дыхание друг друга, чувствуя исходящее друг от друга тепло. Стояли и смотрели друг другу в глаза. Вот так же, кажется, стояли они в ту далёкую лодягинскую осень, вечером в сенях, пахнущих сухими березовыми вениками и укропом. И сейчас, вспомнив тот вечер и как бы желая возвраще ния его, возвращения молодости, они потянулись друг к другу и поцеловались. Постояли, улыбнулись и поцеловались еще раз — длинно, крепко и сочно.

— Ну вот,— сказала Инга, отстраняясь и поправляя выбившуюся из под белого докторского колпака прядь каштановых, подкрашенных волос. — Вот и встретились… — Вот и встретились, наконец,— машинально повторил он и снова было потянулся к её тепло му, тонко и грустно пахнущему осенними яблоками лицу.

— Нет, нет,— запротестовала она, открывая дверь в коридор, по которому сейчас проходила немолодая женщина в несвежем халате с ведром и шваброй в руках. — Всё, всё... Пока!..

— Что значит «пока»? — цеплялся Ларешин за каждый миг общения с Ингой.

Она не ответила.

У него давнуло в глазах.

VIII Выйдя в коридор, Ларешин не сразу нашел лестницу на нижний этаж и толкался то в один, то в другой врачебный кабинет. Наконец нашел, спустил себя по бетонным ступеням вниз, в гардеробную, надел свое, единственное на вешалке, длинное, темно серое, в ёлочку, паль то, забыв при этом обернуть шею шарфом, да так и вышел наружу с портфелем в одной руке и оранжевым шарфом в другой.

Смеркалось. И первое чувство, которое пришло к Ларешину, когда он оказался на воле и вдохнул свежего, предвечернего воздуха, было чувство и душевного, и физического облег чения. Наконец то он решил свою трудную, давно томившую его задачу — вернул свой долг.

И от сознавания этого стало свободнее, глубже дыхание, поднималась голова, расправля лись плечи — действительно, словно тяжелый груз со спины сбросил. Такое ощущение он испытывал в детстве, когда приносил с поля мешок сорной травы и сбрасывал его на лужай ке перед домом для просушки.

И он, удовлетворенный возвращением своего очередного и очень большого долга, уско рил шаг. Но чем дальше удалялся он от Инги, от встречи с ней, тем четче стал чувствовать, как слабеет, тускнеет его радость и где то в глубине души зарождается, растёт чувство сомнения в смысле этой встречи, всей поездки, Это чувство разрасталось, крепло и нако нец обрело свой голос. «В самом деле,— прозвучал голос,— разве ты приехал в этот кондо вый Кладов только затем, чтобы возвратить свой полузабытый, ненужный Инге долг — эту злополучную кофту?.

. Нет же!.. Не надо обманывать себя, Ларешин, не надо лгать себе и Инге. Всему миру теперь видно, что у тебя была другая цель, что в своём приезде сюда присутствует женщина, в первую очередь и главным образом женщина, и еще раз женщи на, с которой ты, честно говоря, лелеял надежу связать свою судьбу. Вспомни, проследи миллиметр за миллиметром свой путь к этой поездке, и ты совершенно убедишься, что тебя влекла в этот захолустный городишко именно женщина. И ты, к твоему великому огор чению, теперь уже убедился, что она просто напросто отвергла твои вздорные, авантюр ные притязания и твоя попытка впрыгнуть в последний вагон уходящего поезда окончилась падением.

И от осознания своего падения, от нелепости этой поездки ему действительно захотелось упасть. Упасть на эту сырую осеннюю холодную землю и не подниматься с неё, разом поло жив конец этой бесконечной дороге к себе, к своему призрачному счастью, покончив со своими мучительными задачами, с этими долгами, со всем...

Но эта ужасная мысль была тут же подавлена жалостью к себе, осознанием своих невыпол ненных обязательств, возложенных на него судьбой, самим собой, Богом, наконец... Так са моотверженно бился он за своё место под солнцем, и после этого бросить свою жизнь на ветер, на эту сырую, холодную землю?! Вздор!.. Глупость!.. Мальчишество!.. Слишком высо ка будет цена за эту неудачу, которая, если уж на то пошло, была предсказуема, она была больше воображаема, чем реальна.

О, у него еще есть силы побороться за себя, за свое пусть запоздалое, но настоящее счастье!

Ведь жизнь еще далеко не прожита, у него, как сказала Инга, «еще не пенсионный возраст», и в его сердце еще есть место для женщины… Стемнело. Облетевшая с придорожных деревьев листва шелестела под ногами, и от неё пахло молодым вином. Острый, осенний воздух приятно холодил лицо, остужая напрягшие ся нервы.

Через считаные минуты Ларешин был в городе. Здесь, на окраинной улочке, он стал спра шивать редких прохожих, как ему скорее пройти к автостанции. Ему говорили, что надо дойти до нового Дома быта, а там свернуть направо и — прямо. Для счастливых кладовцев всё было — прямо, только для Ларешина были до сих пор кривые дороги.

Когда Ларешин, поплутав по узким, скупо освещенным улицам, пришел на автостанцию, маленький зал ожидания её был почти пуст. Только две молодые тётки в фуфайках и резино вых сапогах да подросток в разноцветной куртке — грудь красная, а рукава белые — коротали вечер в дальнем углу, ожидая оказии. Тётки сказали, что автобус на Город ушел час назад, других рейсов в расписании нет. Ларешин взял билет на завтра, на семь часов. Сначала он огорчился, что не уедет сегодня, потом успокоился, подумав, что ему осталось провести здесь всего только одну ночь и завтра он будет дома. К тому же ему стало казаться, что он что то не доделал тут и чем то остался обязанным этому маленькому, глухому городку, сиротеющему в мещерских лесах и что, не выполнив своей новой, пока еще не осознанной обязанности перед Кладовом, ему будет трудно жить в его большом благоустроенном городе. Затем ему стало казаться, что он стал привыкать к этому городку. Он даже остался доволен, что прове дет еще несколько дней здесь, на земле Инги.

Вернувшись в гостиницу, в свой «люкс» с застоявшимся воздухом, он разостлал постель, но не лёг, решив, что сегодня он уснёт не скоро,— и начал расхаживать по узкому проходу меж ду кроватями и, по своему давнему обычаю, подводить итоги дня. Собственно, главный итог дня был неудовлетворителен — попытка, образно говоря, сесть в вагон поезда, проходящего через его город, окончилась неудачей... И всё таки, затем решил он,— это был значитель ный, даже выдающийся день в его жизни, и хотелось его продолжения. Ибо многое осталось недосказанным, не проясненным.

— Да,— вслух размышлял он,— конечно, я ощущаю дефицит культуры, и вы правы, Инга Алек сеевна...

Как всегда, Ларешин поначалу соглашался со своим оппонентом, принимал, что называет ся, критику в свой адрес, но потом, просматривая свои поступки, понемногу отодвигал упре ки и обвинения.

— Да, Инга Алексеевна,— должен был сказать он,— моя личная культура невысока, особенно если иметь в виду так долго не возвращаемый долг, в ней много сырых, необработанных цивилизацией, элементов. Впрочем, она невысока и у людей всего моего поколения. Что скрывать, культура трудно прививается нам, интеллигентам в первом поколении, она не срослась еще с нами, как иногда не срастается в саду привой с подвоем, она не стала первой необходимостью, как пища. Боюсь, что и не станет, потому что культуру в нашем веке сильно потеснил технический прогресс. Парадокс? Никакого парадокса. Именно технический про гресс вышел на первую роль в нашей жизни, сделав нас рабами техники, её заложниками.

Сколько людей гибнет под колёсами автомобилей и поездов! Сколько разбивается в авиака тастрофах! А какие потери несёт человечество от ядерных экспериментов! Сколько заража ется от загрязнения окружающей среды! А какими бедами обернётся для человечества даль нейшее утончение озонового слоя… И удивительно и печально то, что мы это видим, ощущаем на себе, страдаем, но мало что делаем для собственного спасения. Это вот как раз тот период в жизни человечества, когда технический прогресс самым беззастенчивым образом под минает нашу культуру. Я имею в виду не бытовую культуру, а культуру производства и вож дения автомобилей и самолётов, культуру содержания дорог, культуру ядерных испытаний, экологическую культуру — культуру всеобщую...

Увлеченный разговором с самим собой, Ларешин не заметил, как отворилась лёгкая фи ленчатая дверь и в номере, на ковровой вытертой дорожке возник, как из под земли вырос, Старожилов.

Старожилов принёс с собой свежесть осеннего вечера и легкий сивушный запах. Настрое ние у него было благостное. Покрякивая и посапывая, он снял с себя гремящий, с капюшо ном, дождевик, в который любят рядиться снабженцы, остался в сером просторном свитере с обношенным воротником, сел на кровати — крупный, седовласый, с багровым от выпитого вина лицом.

— А я думал, к нам кого подселили,— сказал он. — Поднимаюсь на второй этаж, иду по кори дору, слышу голос, думаю, с каким то подселенцем разговаривает.

— Давнишняя привычка,— сказал Ларешин. — Живу, знаете, холостяком, встаю — один и ложусь — один, а хочется поделиться, вот и выступаю сам перед собой.

— Понимаю вас, молодой человек, я и сам иногда выступаю. Только, как говорится, не в состоянии бодрствования, как вы, то есть на ходу, а в состоянии покоя, во сне. И не подолгу, а репликами. Ладно, если настроение днём было хорошее, а если плохое, то такие фразы начнёшь выдавать, что на другой день самому стыдно становится. Но это, если я, вспомню те фразы, а то ведь чаще не помнишь... Так что уж заранее прошу извинения, если что непот ребное во сне произнесу.

— Ну, пожалуйста...

— Вот и хорошо,— сказал Старожилов, подкладывая под большую, седую «крыловскую» го лову тощую гостиничную подушку. — А я всё таки выбил лес,— не удержался, похвалился он, удобнее устраиваясь на кровати. — По бартеру. Сказали: «Мы вам — лес, а вы нам — сахар».

– «Хорошо»,— говорю. — «Но лес заготовляйте сами»,— сказали. Теперь вот задача — искать лесорубов. А найдёшь ли их в нашей стороне? Их и в добрую то пору было трудно найти, а сейчас и вовсе стало мало охотников в лесу работать. Не топя будем сидеть, а лес рубить не пойдём. А говорим — безработица, и еще сказали: «Лес будете вывозить на своём транс порте». Значит, надо искать лесовозы. Найду, однако,— крякнул Старожилов. – И лесорубов найду, и лесовозы найду. Да а. Но прежде надо добыть сахар, этот продукт я достану в Воро нежской области. Сахар на тамошних заводах сравнительно дешев. Правда, там за сахар, вроде гостинцев, просят солёную рыбу. В отделе снабжения так и говорят: «Везите воблы, она с пивом хороша. А еще лучше, если привезёте леща копчёного». Ладно, думаю, воблы и леща я вам найду, добуду. Есть у меня знакомые на одном рыбхозе...

— А вчера вы говорили о подсолнечном масле,— напомнил Ларешин.

— Правильно. Но вот сначала, оказывается, нужен сахар. Будет сахар — будет лес, будет лес — тут оно и явится, подсолнечное масло, будет подсолнечное масло — будет огнеупор ный кирпич. Это для футеровки печей. Но нужна вобла и копчёный лещ. А главное, чтобы было подсолнечное масло. Без масла – никуда.— Старожилов усмехнулся, показав редко зубый рот. — Не подмажешь — не поедешь.

— Хлопот у вас...— посочувствовал Ларешин.

— Хлопот полон рот,— подтвердил Старожилов. — Я чего хлопочу,— стал рассказывать он своим хрипловатым стариковским баском, поднимаясь и усаживаясь на кровати, опустив ноги в шерстяных носках на вытертый коврик. — Я, можно сказать, всю сознательную жизнь был директором райпищекомбината. Сорок два года! — Он поднял вверх указательный па лец. — Сейчас, правда, являюсь заместителем директора по хозяйственной части, но все в райцентре, да и сам я, считают меня директором, потому что по сути дела я этот комбинат и родил, и вырастил, и, как говорится, вывел в люди. Был засолочный пункт — огурцы, грибы солили, яблоки мочили, и работало на нём всего восемь старушек да возчик, он же и конюх единственной коняги дядя Петя Буренин. А я этот засолпункт сделал райпищекомбинатом, на нем сейчас трудится ни много — ни мало двести сорок восемь человек, из них семеро с высшим образованием, это фактически градообразующее предприятие в нашем райцент ре, мы на своём комбинате уже до реформ выпускали конфеты шести наименований, торты, сушки баранки всяческие, пряники, мармелад, продовольственные напитки... И быть бы нам кондитерской фабрикой, если бы не реформы, если бы не приватизация,— пришли молодые мужики, показали акции, создали совет директоров, меня в сторону отодвинули и стали руководить, то есть продавать наработанное нами. Я сначала было сопротивлялся, но потом понял — плетью обуха не перешибешь, посмотрю, чего вы тут наделаете, крутые му жики? Из кабинета директорского меня попросили, а душа моя осталась с моим райпище комбинатом... Хорошо, что незадолго до реформ, до этой, будь она неладной, приватиза ции область нам деньги на развитие производства выделила, а мы на те деньги успели типовой корпус возвести. Котельную, правда, уже достраивали в последние годы. С трудом, но достроили всё таки, я её и достраивал, и думал, дострою — и на пенсию уйду. Но вот – печи! Без печей и котельная — не котельная, и решил я остаться, жалко начатое дело бросать.

Дело стоит теперь за печами. А для печей нужен огнеупорный кирпич. Вот с этой задачей я тут и пребываю, ну, слава Богу, дело теперь, кажется, на мази, кирпича я всё таки достану, ну а уж потом, когда печи сложим, уйду на заслуженный. Я уж и так сверх пенсионного возраста пашу.

— Задержались...

— Говорю: задачу такую перед собой поставил — пока не дострою котельную, пока не пущу в эксплуатацию весь корпус — на пенсию не уйду.

Ларешин вдруг неожиданно и радостно рассмеялся.

— Вы — чему это? — насупил лохматые брови Старожилов.



Pages:   || 2 | 3 |

Похожие работы:

«Книга Густав Богуславский. 100 очерков о Петербурге. Северная столица глазами москвича скачана с jokibook.ru заходите, у нас всегда много свежих книг! 100 очерков о Петербурге. Северная столица глазами москвича Густав Богуславский 2 Книга Густав Богуславский. 100 очерков о Петербурге. Северная столица глазами москвича скачана с jokibook.ru заходите, у нас всегда много свежих книг! 3 Книга Густав Богуславский. 100 очерков о Петербурге. Северная столица глазами москвича скачана с jokibook.ru...»

«МИНИСТЕРСТВО ПРИРОДНЫХ РЕСУРСОВ И ОХРАНЫ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ СТАВРОПОЛЬСКОГО КРАЯ ПРИКАЗ 13 июля 2010 г. № 232 Об утверждении перечней объектов животного и растительного мира, занесенных в Красную книгу Ставропольского края и дополнения к ней В соответствии с постановлением Правительства Ставропольского края от 24 октября 2000 года № 189-п Об утверждении Положения о порядке ведения Красной книги Ставропольского края, Положением о министерстве природных ресурсов и охраны окружающей среды...»

«ООО “Аукционный Дом “Империя” Аукцион №11 Антикварные книги, автографы, фотографии 24 апреля 2011 года Начало в 11.30 Регистрация начинается в 11.00 Отель MARRIOTT MOSCOW ROYAL AURORA Москва, ул. Петровка, д.11/20 Предаукционный просмотр лотов с 10 по 23 апреля 2011 года ежедневно кроме воскресенья в офисе Аукционного Дома “Империя”, расположенного по адресу: Москва, ул. Остоженка, 3/14 (вход с 1-го Обыденского переулка) с 11.00 до 20.00. Заявки на участие в аукционе, телефоны и заочные биды,...»

«Герой Советского Союза Беляков Александр Васильевич Валерий Чкалов Проект Военная литература: militera.lib.ru Издание: Беляков А. В. Валерий Чкалов. — М.: ДОСААФ, 1987. OCR, правка: Андрей Мятишкин (amyatishkin@mail.ru) [1] Так обозначены страницы. Номер страницы предшествует странице. {1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста Беляков А. В. Валерий Чкалов: Повесть. — 3-е изд. — М.: ДОСААФ, 1987. — 176 с. / Тираж 300.000 экз. Цена 85 к. //Издательство ДОСААФ СССР, 1974;...»

«ПРЕДИСЛОВИЕ День дню передает речь, и ночь ночи открывает знание (Пс. 18:3). Не только в светлые и радостные периоды жизни обретает человек Слово свыше, но и ночью в часы страданий и испытаний. В это темное время ему открывается особое знание, ведущее к преодолению мрака и победе над злом. Может быть, к этому обретению горнего света среди окружающей жизненной тьмы и относится знаменитое пророческое обетование: Мрак сделаю светом пред ними (Ис. 42:16). Мне представляется, что именно такое...»

«Книга Владимир Высоцкий. Спасите наши души (сборник) скачана с jokibook.ru заходите, у нас всегда много свежих книг! Спасите наши души (сборник) Владимир Высоцкий 2 Книга Владимир Высоцкий. Спасите наши души (сборник) скачана с jokibook.ru заходите, у нас всегда много свежих книг! 3 Книга Владимир Высоцкий. Спасите наши души (сборник) скачана с jokibook.ru заходите, у нас всегда много свежих книг! Владимир Высоцкий Спасите наши души (сборник) Книга Владимир Высоцкий. Спасите наши души (сборник)...»

«2007 1 7-8 № (112-113) Издатель: ЗАО Мирра-М Информационный бюллетень Для чего нам Выставка InterCHARM- кой: увидеть и записать последовательность нужны выставки действий, зафиксировать результаты работы, пообщаться с коллегами, поделиться своими Люди давно поняли, чтобы успешно проданаработками. У меня есть много методических вать, нужно сначала показать товар в лучшем рекомендаций по применению продукции, но виде. А как это сделать в дальних регионах 25-28 октября 2007 года в МВЦ Крокус Экспо...»

«UDC 343.272(497.11) DOI: 10.2298/ZMSDN1241625L Прегледни научни рад О л и в е р Ла ј и ћ ПОСЕБНИ ОБЛИЦИ ОДУЗИМАЊА ДОБИТИ СТЕЧЕНЕ КРИМИНАЛОМ*1 САЖЕТАК: Одузимање имовинске користи постоји већ више од пола века у домаћем правном систему. С обзиром на ограничене домете у прак­ тичној примени овог института, а нарочито у контексту борбе против орга­ низованог криминала, домаћи законодавац је недавно понудио нова ре­ шења за одузимање „криминалне имовине“, у виду института одузимања имовине стечене...»

«Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru Цунэтомо Ямамото Хагакурэ http://www.kendo.lv/ Книга самурая: Северо-Запад Пресс; Санкт-Петербург; 2003 ISBN 5-8071-0121-9 Аннотация Один из самых авторитетных трактатов посвящнный Бусидо – Пути самурая. Так называли в древней Японии свод правил и установлений, регламентирующий поведение и повседневную жизнь самураев. Цунэтомо Ямамото Хагакурэ Из Книги Первой Хотя самурай должен прежде всего чтить Путь Самурая, не вызывает сомнений, что все мы...»

«0ВЪВЕДЕНИЕ ОТ БЪЛГАРСКАТА ФЕДЕРАЦИЯ ПО ПЕЩЕРНО ДЕЛО Наставлението Вертикална спелеология запознава с най-съвременната техника за проникване в пропасти и пропастни пещери - техниката на единичното въже. В него са събрани и обобщени материали от най-новите книги, посветени на техниката на влизане в пропасти. Описват се най-модерните начини за спускане и изкачване по отвеси. Набляга се особено на въпросите, отнасящи се до по-голямата сигурност на системата, за необходимостта от повишено внимание,...»

«В номере: ББК 84 (82Рос=Рус) 83.3я 5 Е-63 УДК 82 (059) 82 (059) Творческий портрет: НОВЫЙ Геннадий Донцов ЕНИСЕЙСКИЙ ЛИТЕРАТОР Литературный альманах Красноярск, 2013. № 4 (38). 304 стр. Стихи и проза красноярских писателей ISSN 2305-1264 РЕДАКЦИЯ: Андрей ЛЕОНТЬЕВ — зам. главного редактора. Писатель номера: Тел. 8-923-369-73-50. Николай ЮРЛОВ — Валентин Сорокин редактор отдела очерка и публицистики. Галина БАДАНОВА — архивариус. В гостиной Енисейского Сергей ДЯДЕНКО — фотохудожник. литератора...»

«Валерия Васильевна Носова Балерины Жизнь замечательных людей – 708 В. Носова Балерины: Молодая гвардия; Москва; 1983 Аннотация Книга В.Носовой — жизнеописание замечательных русских танцовщиц Анны Павловой и Екатерины Гельцер. Представительницы двух хореографических школ (петербургской и московской), они удачно дополняют друг друга. Анна Павлова и Екатерина Гельцер — это и две артистические и человеческие судьбы. БАЛЕРИНЫ АННА ПАВЛОВА I. Вместо пролога Танец в природе русских, мы — прирожденные...»

«Министерство Российской федерации по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий www.mchs.gov.ru ОБ ОРГАНИЗАЦИИ СЛУЖЕБНЫХ КОМАНДИРОВОК ВОЕННОСЛУЖАЩИХ ВОЙСК ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНЫ И СОТРУДНИКОВ ГПС В СИСТЕМЕ МИНИСТЕРСТВА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ПО ДЕЛАМ ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНЫ, ЧРЕЗВЫЧАЙНЫМ СИТУАЦИЯМ И ЛИКВИДАЦИИ ПОСЛЕДСТВИЙ СТИХИЙНЫХ БЕДСТВИЙ Зарегистрировано в Минюсте РФ 4 февраля 2008 г. N 11086 МИНИСТЕРСТВО РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ПО ДЕЛАМ ГРАЖДАНСКОЙ...»

«ThinkStation NVS 315 Graphics Card Руководство пользователя http://www.lenovo.com/safety Примечание: Прежде чем устанавливать этот продукт, ознакомьтесь с информацией о гарантии в разделе Приложение B “Ограниченная гарантия Lenovo” на странице 9. Первое издание (Ноябрь 2013) © Copyright Lenovo 2013. УВЕДОМЛЕНИЕ ОБ ОГРАНИЧЕНИИ ПРАВ: В случае, если данные или программное обеспечение предоставляются в соответствии с контрактом Управления служб общего назначения США (GSA), на их использование,...»

«УТВЕРЖДЕНО Решением Совета директоров от 14 декабря 2013 г. Протокол №1-2013/14 ПОЛОЖЕНИЕ о закупках товаров, работ, услуг для нужд открытого акционерного общества Институт по изысканиям и проектированию инженерных сооружений Мосинжпроект ОГЛАВЛЕНИЕ РАЗДЕЛ 1 Общие положения, термины, цели и сфера регулирования 4 Статья 1. Общие положения 4 Статья 2. Основные термины, используемые в настоящем Положении 5 Статья 3. Цели и сфера регулирования настоящего Положения РАЗДЕЛ 2. Информационное...»

«ОРГАНИЗАЦИЯ A ОБЪЕДИНЕННЫХ НАЦИЙ ГЕНЕРАЛЬНАЯ АССАМБЛЕЯ Distr. GENERAL A/HRC/WG.6/4/MYS/1 19 November 2008 RUSSIAN Original: ENGLISH СОВЕТ ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА Рабочая группа по универсальному периодическому обзору Четвертая сессия Женева, 2-13 февраля 2009 года НАЦИОНАЛЬНЫЙ ДОКЛАД, ПРЕДСТАВЛЕННЫЙ В СООТВЕТСТВИИ С ПУНКТОМ 15 А) ПРИЛОЖЕНИЯ К РЕЗОЛЮЦИИ 5/ СОВЕТА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА* Малайзия Настоящий документ до его передачи в службы перевода Организации * Объединенных Наций не редактировался....»

«Торсунов О.Г. ЗАКОНЫ СЧАСТЛИВОЙ ЖИЗНИ Книга четвертая: Могущественные силы Вселенной (часть 3) Москва Ведабук 2005 www.torsunov.ru Содержание полной версии книги ГЛАВА 1: ОБСТОЯТЕЛЬСТВА НАШЕЙ ЖИЗНИ............ 3 ГЛАВА 2: ПРИНЦИПЫ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ГУН МАТЕРИАЛЬНОЙ ПРИРОДЫ....................... 39 Гуны привязывают нас к себе......................... 39 Решив, что без обмана и насилия не прожить, человек позволяет связать себя гуной...»

«013248 Данное изобретение относится к новым производным пиримидина, которые применимы для лечения патологического роста клеток, такого как в случае злокачественной опухоли, у млекопитающих. Данное изобретение также относится к способу применения таких соединений для лечения патологического роста клеток у млекопитающих, в частности у человека, и к фармацевтическим композициям, содержащим такие соединения. Известно, что клетка может стать канцерогенной в силу трансформации части ее ДНК в онкоген...»

«Алиса А. Бейли ТРАКТАТ О КОСМИЧЕСКОМ ОГНЕ I Всеми правами на издание книги владеет Люцис Траст Первое издание 1925 Опубликование настоящей книги патронировано Тибетским Книжным Фондом, основанным с целью непрерывно распространять учение Тибетца и Алисы А.Бейли. Фонд управляется Люцис Траст, религиозно-просветительной, освобожденной от налогов корпорацией, собственностью которой является Люцис Паблишинг Компани. Никаких гонораров за перевод и издание этой книги не выплачивается. При переиздании...»

«Public Disclosure Authorized Public Disclosure Authorized Public Disclosure Authorized Public Disclosure Authorized Москва • Логос • 2006 от PISA-2000 к PISA-2003 РОССИЙСКАЯ ШКОЛА: 38563 ББК Р76 Данная публикация подготовлена в рамках проекта Реформа системы образования, реализуемого Национальным фондом подготовки кадров на средства займа, предоставленного Российской Федерации Всемирным банком А в т о р ы: Венгер А.Л. (раздел 4), Калимуллина Г.Р. (дополнения и пояснения к разделу 4), Каспржак...»






 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.