WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |

«становиться, О глядеться. В двух книгах Книга первая Воспоминания Раздумья Портреты Авиценна•Киев 2008 УДК 821.161.1(477)-94 ББК 84(4Укр=Рос)6-4 Т65 Трахтенберг И. М. ...»

-- [ Страница 1 ] --

Посвящается

родным и близким,

друзьям и коллегам,

неравнодушному читателю

В рабочем кабинете лабораторного корпуса, что на Саксаганского, 75,

Института медицины труда Академии медицинских наук Украины.

Киев, октябрь 1983 г.

Исаак Трахтенберг

становиться,

О

глядеться...

В двух книгах

Книга первая

Воспоминания

Раздумья

Портреты

«Авиценна»•Киев 2008 УДК 821.161.1(477)-94 ББК 84(4Укр=Рос)6-4 Т65 Трахтенберг И. М.

Т65 Остановиться, оглядеться. Воспоминания, раздумья, портреты: в 2-х кн. Кн. 1. – К.: Авиценна, 2008. – 400 с., ил.

ISBN 978-966-2144-01-7 ISBN 978-966-2144-02-4 К.1 В предлагаемом вниманию читателей новом издании, как и в предыдущих книгах «Запоздалые заметки» (Киев, «Авиценна», 2000, 2001, 2002), «Из записных книжек и не только…» (Киев, «Авиценна», 2003, 2005), автор повествует о событиях далеких, недавних и нынешних, о близких и друзьях, соратниках и коллегах. На страницах издания читатель познакомится с размышлениями автора о жизни, научном творчестве, политике и обществе, об уроках минувшего, перипетиях настоящего, надеждах на будущее.

Повествование представлено в двух книгах в виде очерков, эссе, дневниковых записей, заметок на полях, комментариев к памятным фотографиям.

© Трахтенберг И. М., ISBN 978-966-2144-01- © ИД «Авиценна», ISBN 978-966-2144-02-4 К. Вместо предисловия СЛОВО

О ЛИТЕРАТУРНОМ ФЕНОМЕНЕ

УЧЕНОГО

Когда издательский Дом «Авиценна» обратился ко мне с просьбой предпослать этой книге короткое вступительное слово, я тут же ответил согласием. Ведь речь шла о мемуарах глубоко уважаемого мною ученого, достойно представляющего и Национальную, и Медицинскую академии наук Украины.

Cвои суждения об Исааке Михайловиче Трахтенберге как о личности неординарной, научные труды и литературные публикации которого всегда вызывают в академической среде живой интерес, я уже ранее высказывал. Поводы для этого были разными – это и юбилейные даты, и присвоение Исааку Михайловичу почетного звания «Заслуженного деятеля науки и техники», и присуждение Государственной премии Украины, и выход в свет ряда его научных трудов и мемуарно-публицистических книг.





Хочу отметить, что среди членов Академии по целеустремленности и числу просветительских публикаций в широкой печати, в частности очерков, пропагандирующих приоритетные медикобиологические проблемы, профилактическую медицину, борьбу с лженаукой, он несомненно один из наиболее активных авторов.

А еще в своих острых публикациях в широкой печати Исаак Михайлович привлекает внимание к проблемам, связанным с организацией науки.

Выход в свет новой книги И.М. Трахтенберга, совпавший по времени с преддверием знаменательного для всех нас события – юбилея Академии, – особый повод подчеркнуть его вклад в освещение интеллектуального достояния наиболее ярких представителей отечественной научной мысли, истории становления ряда отенаучных школ. Среди множества имен деятелей нашей творческой интеллигенции, которые фигурируют в новой книге, как и в предыдущих мемуарных книгах автора, наибольшее внимание уделено тем, кто посвятил себя научному творчеству. В именном указателе книги можно встретить фамилии более ста отечественных исследователей. И это отнюдь не только близкие автору медики и биологи, но и члены Академии, представляющие другие специальности.

О каждом из многих, упомянутых в книге, находятся у автора особые слова, доминирует в повествовании о них дружеская благорасположенная тональность, содержатся воспоминания о встречах «по поводу» и «к месту». А, главное, слова уважительные, памятные, добрые.

«Медицина поистине самое благородное из всех искусств» – пророчески провозгласил Гиппократ. А его будущий последователь – наш современник Г. Глязер дополнил эту мысль точным утверждением, что медицина «слагается из науки и искусства».

Подтверждение этому можно усмотреть в том, что именно среди медиков, в том числе наших земляков, оказалось немало приверженцев сочетания врачебной и научно-исследовательской деятельности с литературным творчеством. В их плеяде заметное место по праву занимает и автор этой книги.

Пожелаем же Исааку Михайловичу и его очередному детищу читательского интереса и успеха, выразим свою признательность за благородное словотворчество, за доставленную нам радость общения на страницах его мемуаров с теми, кого знаем, помним, почитаем.

Адресуя автору слова благодарности, напомню утверждение и напутствие Мориса Дрюона: «Благодарность – одно из лучших человеческих качеств, так не будем скупиться на него».

Последуем же и мы – читатели нового труда И. М. Трахтенберга – этому призыву.

От автора искну нарушить обычный поР рядок и начну с благодарности тем своим друзьям, чьи советы и участие помогли мне при выборе названия книги. А произошло следующее. Обсудив различные варианты с одним из редакторов – М.Белокриницким, избрал название, показавшееся нам обоим наиболее отражающим содержание,– «Остановиться, оглянуться...». Узнав об этом, мой сын Владимир вспомнил, что так же называлась пьеса писателя Леонида Жуховицкого, шедшая когда то во многих театрах, в том числе и в нашем театре им. Леси Украинки.

Чтобы удостовериться в этом, решил обратиться к своему приятелю, актеру Театра русской драмы Николаю Рушковскому, который сказал, что спектакля с таким названием не помнит.





Вскоре, однако, он же сообщил мне, что в конце шестидесятых годов Жуховицкий дебютировал в театре своей пьесой под названием «Справедливость – мое ремесло», поставленной в Киеве режиссером Э. Митницким. Сам Эдуард Маркович и прояснил ситуацию: спектакль по повести Жуховицкого назывался в театре «Остановиться, оглянуться». Он же посоветовал в первоначально избранном мною названии книги, непреднамеренно совпавшем с наименованием упомянутой повести, слово «оглянуться» заменить на слово «оглядеться». Мне это показалось тем более оправданным, поскольку последнее даже ближе по духу настоящим заметкам, в которых хотелось не только осмыслить минувшее, но и осмотреться в настоящем – наступивших новых временах, а также поразмышлять о будущем. Этот совет был с признательностью принят.

Вот такая невыдуманная история, сделавшая моих доброжелателей причастными к авторскому поиску. А теперь можно перейти, собственно, к обращению, адресованному читателю.

Время летит стремглав и безостановочно – проносятся и исчезают дни, недели, месяцы. И вот уже, казалось бы, совсем незаметно, минуло полдесятка лет с начала издания моих предыдущих мемуарных заметок, составивших две пространные трилогии общим объемом более ста печатных листов. А если быть совсем точным, то шесть этих ранее вышедших в свет книг воспоминаний о прошлом и более близком насчитывают тысячу семьсот пятьдесят шесть страниц и содержат очерки, эссе, выдержки из записных книжек, наброски, которые принято именовать заметками на полях. И еще некоторые публикации из периодики. Все эти материалы, включая и эпистолярные, охватывают шесть десятилетий ХХ века и первые годы нового столетия.

Сверившись с именными указателями в этих книгах, читатель может убедиться, что в них фигурирует более двух тысяч персоналий. Это, в основном, имена и фамилии тех людей, о ком в трилогиях повествуется подробно, и тех, о ком говорится коротко или почти вскользь. Но, замечу, для меня, как автора, все эти люди близки и дороги, ибо побуждают вспомнить минувшие события, встречи, общения, вызывают раздумья. А еще позволяют восстановить в памяти свидетельства прожитых лет, высказывания героев моих книг, в том числе опубликованные или сохраняющиеся в виде рукописных страниц. Еще и еще раз всплывают в памяти их слова, оставившие заметный след. Кстати, вспомним, что во многих поэтических строках ранее, да и ныне (хотя и реже) справедливо утверждалась сила воздействия человеческого слова. Как сказано у Николая Гумилева, «солнце останавливали словом, словом разрушали города». Согласимся с поэтом, что только слово «осиянно средь мирских тревог».

В моих воспоминаниях слова о тех, о ком пишу, и их слова, присутствующие на многих страницах,– это дань почитания, любви и памяти. Когда работал над своими заметками, то мысленно обращался к напутствию Френсиса Бэкона, смысл которого в том, что мы должны сохранять память не об одних только деяниях людей, но и об их словах. А еще – к напутствию другого нашего предшественника, призывавшего помнить о друзьях «не в присутствии их, но и в отсутствие». Говоря о предыстории написания предыдущих мемуаров и издания настоящей книги, хотел бы особо отметить, что в своих заметках стремился передать атмосферу того времени, о котором пишу, поделиться с читателем впечатлениями о знаменательных событиях, всех нас волновавших.

Нынешняя книга писалась уже в новом, XXI веке, чему невольно не перестаю удивляться. Ведь не так легко проникнуться сознанием, что все мы вот так, казалось бы, почти незаметно стали людьми двух столетий, двух, притом совсем не простых и не однозначных, эпох. Последнее определение относится не только к самому содержанию минувшего, но и к его восприятию моими сверстниками, впрочем, и молодыми, знакомыми с прошлым больше по рассказам старших. К этому обстоятельству я не раз буду возвращаться в своих заметках. Ибо, действительно, прошлое не прошло, оно вошло в современность.

Должен признаться в особом своем пристрастии к высказываниям Вениамина Каверина о минувших годах, о поучительном опыте предшественников, о памяти, сохраняющей прошедшее в изменчивой повседневности настоящего. Блики былого, личностного и общественного, нахожу сегодня у других авторов воспоминаний, в публикуемых очерках и дневниковых записях – этом отражении своего рода микромира человека, о котором писал Каверин. Примечательно его высказывание в одной из последних книг «Письменный стол. Воспоминания и размышления». «Вдруг вспыхнувшая в часы бессонницы мысль,– пишет Вениамин Александрович,– удачная догадка, которую коряво записываешь на первом попавшемся листке бумаги, отмеченная памятью фраза, где то записанная,– в образе этого микромира отчетливо отпечатывается время». В той же книге писатель признается читателю в том, что ему трудно определить жанр своего сочинения. Между тем, говоря об «образах микромира», он, в сущности, сам же в последующем развеивает высказанное сомнение.

Думается, прошлые записи, даже на вырванных из блокнотов страницах, на полях черновых рукописей, в записных книжках – все, что потом может быть представлено в форме печатных изданий,– несомненно, относятся именно к упомянутым выше образам микромира, которые и составляют основу мемуарного жанра. Мне также кажется, что стремление к дневниковым записям, повседневным, пусть самым кратким, личностным заметкам и последующему приданию некоторым из них формы самостоятельных публикаций – все это присуще отнюдь не только литераторам, людям искусства, но и широкому кругу представителей других профессий. Ибо всех нас сопровождают реалии бытия, отражающие обыденную жизнь, мало отличающуюся от жизни любого представителя современного труда. Надо только пожелать, чтобы эти реалии обыденной жизни, которым сопутствуют необыденные события, неожиданные истории, случаи, встречи, составляли содержание коротких повествований, очерков и заметок, представленных и авторами, не столь искушенными в писательстве. Процитирую еще одно место из каверинской книги: «Стрелки часов, бесшумно (или почти бесшумно) обегающие циферблат, в равной мере отсчитывают полет времени и для тех, кто пишет книги, и для тех, кто строит дома и пролагает дороги. На трассе полета они встречаются, обмениваясь, как это делают пилоты, покачиванием крыльев. Эти встречи, случайные и неслучайные,...относятся к разному времени». В конечном счете, все это и побуждает многих сесть за письменный стол. Сесть затем, чтобы, взяв в руки свои старые и более поздние заметки, мысленно возвратиться к прошедшим годам, к тем событиям и встречам, что удерживает память.

И еще об одном. Когда писал эти страницы, вновь и вновь возвращался к непростым размышлениям о том, интересно ли сверстникам и более молодым читателям содержание моих записей – дневниковых, сделанных в записных книжках, изложенных в форме очерков и эссе. В одной из публикаций почти десятилетней давности, которую прочитал в декабрьском номере «Огонька» за 1997 год встретил подобные раздумья у ее автора Бориса Минаева. В статье, названной лаконично и, в то же время, символично, «Секундомер», он делится соображениями по этому поводу, очень близкими к тем, которые и я готов разделить. Так же как и он, читал я в свое время дневниковые записи и воспоминания Корнея и Лидии Чуковских. Так же как и он, мог бы процитировать из дневника Корнея Ивановича те места, о которых словами Минаева можно сказать: «Какие детали! Какие характеры! Какой страшный и щемящий сюжет жизни... Стоит чуть расслабить внутреннее зрение – и бесконечные дневниковые повторы (пили чай, приезжал такой то), вся чепуха ежедневного существования вдруг приобретает огромный, бесконечный разворот и перспективу... Ну, я не знаю, только с «Войной и миром» можно сравнить это чувство – чувство захлестывающего тебя жизненного потока, от которого невозможно оторваться». Может быть, это минаевское преувеличение – ссылка в подобном контексте на толстовскую эпопею,– но чувство «жизненного потока» во впечатлениях от многих мемуаров действительно не оставляет читателя равнодушным. Примечательны слова Минаева и о биографических заметках Лидии Корнеевны Чуковской: «Как и любые мемуары, они наполнены большим количеством незнакомых имен, упоминаний – читать ее надо, беспрерывно адресуясь к сноскам, погружаясь в этот прихотливый узор фамилий, знакомств, в череду ежедневных встреч.

В бессмысленный, казалось бы, узор жизни. Но стоит отвлечься от исторической придирчивости... Вот она – картинка!».

Думается и мне, что интерес к мемуарным повествованиям как раз в том, что они, не оставляя читателя равнодушным, обрастают по мере чтения «...жизнью, плотью, тем самым бессмысленным узором знакомств, дружб, событий и совпадений...».

Воздадим же по заслугам мемуарному жанру! Хочу надеяться, что будущие преемники по достоинству оценят наше стремление оставить им живые, невыдуманные воспоминания прошлых и более поздних лет – совсем не однозначных и далеко не простых.

Еще раз задаю себе вопрос, продолжающий меня волновать: а все же, для чего написал я эту книгу, в которой поместил страницы из дневников разных лет и из записных книжек (самое доверительное оставив для себя), и заметки на полях, и сохранившиеся записи на случайно подвернувшихся листках? Процитирую ответ на тот же вопрос Николая Михайловича Амосова:

«Писал для самоутверждения». И еще затем, чтобы не потерять «якорь памяти». Наконец, думается мне сегодня, что запоздалая тяга к литературному творчеству на склоне лет – о малых его формах и о мемуарной направленности подобных заметок ранее я уже говорил – есть, возможно, проявлением чисто человеческой компенсаторной реакции. Из категории тех реакций, которые призваны восполнить... нет, не «уносимое ветром», а уносимое возрастом. Я уже как то вспоминал Сомерсета Моэма, говорившего, что главное преимущество старости – в духовной свободе. Может желание поделиться тем, чем жил в прошлом, и тем, что переживаешь позже, даже в настоящем, и есть реализация этой духовной свободы? Так или иначе, книга завершена и отдается мною на суд читателей – родных, друзей, коллег, учеников и всех тех, кого могут заинтересовать повествования, связанные с прошедшими годами, знаковыми и менее значимыми событиями, с родным Киевом и киевлянами.

Будут ли читать в грядущие годы мемуары, по примеру того, как ранее зачитывались ими наши предшественники? У меня, к сожалению, нет ответа на этот вопрос. Как уже писал прежде, читающих сегодня становится все меньше. А ведь в не столь далеком прошлом книга была заметной приметой времени, предметом раздумий, источником вдохновения. У Рильке в его стихотворении «За книгой», переведенном Борисом Пастернаком, встретил такие строки:

Я зачитался, я читал давно.

С тех пор, как дождь пошел хлестать в окно.

Ведь с головою в чтение уйдя, Не слышал я дождя.

Я вглядывался в строки, как в морщины Задумчивости, и часы подряд Стояло время или шло назад.

Строки образные и поэтичные, прозрачные и проникновенные.

Завершу этот пролог словами другого поэта – нашего современника Александра Твардовского:

И что ж такого, что с годами Я к той поре глухим не стал, И все взыскательнее память, К началу всех моих начал.

И, наконец, уже мое, авторское, признание: «Siq transit gloria mundi» – отсюда непреодолимое стремление хотя бы в своих воспоминаниях постараться «остановить мгновенье».

I. Доверительно – моему читателю вот качество, которое отделяет образованность от дикарства.

отдалении яснее становится содержание прожитых лет.

Зачем пишутся мемуары?

этих словах Ибсена, в сущноВ сти, заключается один из ответов на возможный вопрос о мотивах, побуждающих обращаться к впечатлениям далекого и более близкого прошлого. Повторю еще раз, что пишут также для самовыражения, и пока воспоминания сохраняются в памяти. В этом смысле опять таки солидарен с Николаем Амосовым, который с присущей ему прямотой сказал: «...пишу потому, что... боюсь... потерять себя перед концом. Не рассчитываю на внимание читателей: разве что прочтут люди, живущие прошлым».

Невольно задумался: неужели давно минувшее интересно только тем, кто обращен в прошлое?.. А разве и я, и мои сверстники не живут настоящим и даже вынашивают планы на ближайшее будущее?! И разве их профессиональная творческая деятельность сегодня не впечатляет? Достаточно вспомнить последние годы жизни моего незабвенного друга Владимира Фролькиса – одного из признанных лидеров современной украинской медицинской науки, блистательного и любимого всеми В.В., как его называли ученики и сотрудники. А разве не достоин почитания пример многолетней деятельности Бориса Патона – бессменного президента Национальной академии наук? Да и тот же Николай Амосов, на которого я столь часто ссылаюсь, или другие мои друзья Никита Маньковский – видный невролог, успешно продолжающий свою многолетнюю клиническую деятельность в Институте геронтологии АМНУ, Платон Костюк, вот уже более четырех десятилетий возглавляющий Институт физиологии им. А.А. Богомольца НАН Украины.

Разве не являются они примером высокой духовной сохранности и неувядающих творческих интересов, игнорирующих груз возраста и отнюдь не устремленных в прошлое?

И все же, зачем пишутся мемуары? Ответ на столь, как может показаться на первый взгляд, неожиданный вопрос – предмет, достойный отдельного рассмотрения. Не избегну и я подобного соблазна, понимая, что при этом легко сбиться на досужие разглагольствования. Постараюсь, все же, еще раз определить свое отношение к мемуарному жанру, о чем уже писал выше и в разных местах своих прошлых заметок. А читателя попрошу проявить снисходительность и не очень строго судить автора за неизбежный повтор отдельных суждений.

Итак, если коротко, то каждый литературный жанр – и большой, и малый – имеет свои особенности, свой оттенок, свой неповторимый колорит. Мемуарам присуща общая черта, которая отличает их от классических образцов профессиональных произведений – романов, повестей, рассказов, – доверчивость и подчеркнутая субъективность в восприятии и трактовке отображаемых событий, жизненных эпизодов, встреч и общений с разными людьми. И еще, достоверность в отображении фактов – также обязательная черта мемуарных повествований. Как справедливо отметил знаток человеческой психологии Александр Герцен, «чтобы написать свои воспоминания, достаточно быть просто человеком, которому есть о чем рассказать и который хотел бы рассказать об этом».

Повествование, в котором мемуарист более полно, чем в обычном curriculum vitae, раскрывает свое жизнеописание, является зеркалом тех лет, что прожиты и пережиты. Причем не только самим мемуаристом, но и его родными и близкими, многими людьми, с кем он постоянно общался. Действительно, мемуарное повествование – это зеркало, в котором минувшее отражается в разных подробностях общественных событий, личных жизненных перипетий, радостей и горестей, успехов и неудач, оправдавшихся и не оправдавшихся надежд – всего, чем наполнена наша повседневность. Разумеется, в каждом таком повествовании отражается индивидуальность мемуариста – присущие ему черты и особенности, приверженность к тем или иным ценностям, устремлениям, интересам. Естественно, это относится и к содержанию его раздумий, сомнений и упований. В повествовании читатель может уловить особенности стиля изложения, что также отражает авторскую индивидуальность. Нужно ли здесь напоминать читателю, что форма повествования столь же важна, сколь и само его содержание? Вряд ли. И образность выражений при освещении событий, встреч, общений, и общий стиль их изложения, равно как и раздумий о минувшем и грядущем, существенно разнятся у разных авторов. Одни мемуаристы предпочитают строгую хронологию и сухую информацию, избегают эмоций и доверительной тональности, другие, напротив, являются приверженцами эмоционального повествования, попытки диалога с читателем, при том без особого акцента на строгую хронологию. Признаюсь, себя отношу к этой второй категории. Хотелось бы думать, что при ознакомлении с содержанием моих очерков читатель обратил внимание на то, что в них я не избегал ни эмоциональной тональности, ни спорных раздумий, ни частых сомнений, прибегал при этом – и нередко – к отступлениям от основной темы. Поводом к последнему, были, как правило, неожиданно возникшие в ходе повествования ассоциации и всплывшие в памяти воспоминания. Кстати, у Сергея Ожегова прочитал следующее определение такого рода «вставок» в основной текст: «Отступление – вставное место в каком нибудь изложении, являющееся отклонением от основной темы». Завершу эту часть очерка небольшим отступлением. К этому меня побудило воспоминание о давнишних заметках Юрия Аненкова – талантливейшего художника, мемуариста, эссеиста, творчество которого относится к первым десятилетиям прошлого столетия. Перечитав его мемуарные заметки в книге «Дневник моих встреч», нашел то место во вводных страницах, что запомнилось мне ранее. А содержание редакторского комментария в этом месте сводится к мысли, созвучной со сказанным выше. Мемуарам Аненкова (литературный псевдоним – Борис Тимирязев) присущ тот же характер, что и его произведениям. Воспоминания художника и, одновременно, автора прозаических соединений отличаются сочетанием лирических отступлений с сухими записями из документов и информации. А это действительно придает взволнованную тональность прозе дневника и мемуарных очерков. Примечательны слова, адресованные Ю.Аненковым читателю в отдельном обращении. Вместо пересказа процитирую две выдержки. Первая. «Мы все еще, разумеется, молоды: кому 50, кому 60, кому далеко за 70. Естественный груз, который начинает нас тяготить, это – груз воспоI. Доверительно – моему читателю минаний. Когда воспоминания становятся слишком обременительными, мы сбрасываем их по дороге, где придется, и сколько удастся....Однако бывают воспоминания, которые не только внешне отлагаются на поверхности нашей памяти, загромождая ее, но органически дополняют и обогащают нашу личную жизнь. Их мы не отдаем и не отбрасываем, мы только делимся ими». Вторая. «Здесь просто записаны мои впечатления и чувства, сохранившиеся от встреч, дружбы, творчества, труда, надежд, безнадежности и расставаний. Моя близорукость, или – моя дальнозоркость, или – моя рассеянность, моя память, или – моя забывчивость – несут ответственность за все, написанное на этих страницах». Убежден, что под этим обращением Аненкова, сочетавшего в одном лице несколько ипостасей, подписался бы каждый мемуарист. Сказанное не только справедливо, но и точно, образно, достоверно. Недаром Аненков, как это я узнал из редакционной ремарки, известен еще и как потомок знаменитого отечественного мемуариста пушкиниста.

Кстати, замечу, что мысли, созвучные высказанному выше, я встречал и у других мемуаристов, да и в художественных повествованиях, не относящихся к этому жанру. В одном их них, кажется, это был роман Дины Рубиной, я прочитал о том, что жажда человека «остановить мир и запечатлеть время» неискоренима. «Сделав такую попытку словами, записанными на бумаге,– замечает автор,– мы испытываем счастье, но не всегда должным образом это оцениваем». Размышляя над сказанным, не сомневаюсь, что авторы мемуаров и в будущем будут стремиться печатным словом своих воспоминаний «остановить мгновение». Пожалуй, такое стремление – общее свойство, присущее человеку, осознающему эфемерность и недолговечность своего существования, сиюминутного восприятия мира, прошлых и нынешних впечатлений, переживаний, свершений. Полагаю, оно сохранится во все времена, к тому же может явиться предметом отдельного, более обстоятельного разговора.

А теперь несколько слов об автобиографической книге Марка Шагала. Замечу, что в послесловии к русскому изданию (впервые книга вышла в свет в 1931 году в Париже) подчеркивается, что знаменитый художник к мемуарному жанру обратился еще «в расцвете молодости». Автор послесловия Н.Анчинская, кроме того, отмечает, что это документально поэтическое повествование о прожитых годах близко по своему характеру тому, что можно увидеть в его живописи. Нельзя не согласится и с тем, что шагаловское слово живет, прежде всего, в красках его картин, контурах рисунков, свете витражей, «тексте» керамики. В то же время оно обрело самостоятельное бытие и в его литературных текстах, в частности, в наиболее значительном мемуарном произведении, упомянутом выше,– «Моя жизнь». В мемуарах явственно просматривается необыкновенная шагаловская особенность – сочетание мудрости и детской непосредственности. Примечательно, что в воспоминаниях он постоянно возвращается именно в пору детства. И еще одна особенность этой книги в том, что в ней присутствуют неповторимые приметы реальности и в то же время красочные сны видения. В них неизменно доминируют образы родных и близких, к которым обращены самые проникновенные чувства, трепетные слова любви и благодарности. Пожалуй, ограничусь этим и возвращусь к основной теме – размышлению о назначении и особенностях мемуарного жанра.

Попробуем задаться вопросом, благодарный ли это жанр – воспоминания? И да, и нет. Да, потому что для автора – это самовыражение, к тому же, по образному высказыванию Виктора Некрасова, «путешествие в собственной жизни», а для читателя – возможность узнать от очевидцев и участников прошлых событий о том времени и о тех людях. Нет – поскольку нередко представления мемуариста много в чем не совпадают с читательским восприятием. Один из мемуаристов тонко подметил, что «...существует множество представлений о нас: наше собственное, мнение наших друзей, любимых, врагов. В этом понимании воспоминания – неблагодарный жанр». А если, кроме этого, мемуарист позволяет себе эмоциональность изложения, то ему вообще не избежать беды.

И еще. Мемуарные произведения, как и люди, которые их пишут,– разные. Они отличаются и временем, в котором происходили отображаемые события, и окружением, из которого вышел автор, и его профессиональной средой, и обществом, которое его сформировало, и его индивидуальным стилем изложения.

В мемуарных книгах и очерках я чаще всего обращался к теме родного города, землякам, коллегам, к памяти предшественников и современников, для которых Киев – город минувшего, далекого и близкого. Еще раз вспомним справедливое суждение Ф.Бэкона: «Память – это история».

Что особенно ценно в мемуарах? Я бы сказал, честный, прямой и во многом совсем не однозначный рассказ. И, конечно, интонация доверительности, чтобы сквозь строки повествования явственно проступали сомнения и беспокойные раздумья. Главное, это верность правде – своей, сокровенной, трепетной, выстраданной. Трудно выразить подобное стремление автора лучше, чем это сделал Булат Окуджава:

Каждый пишет, что он слышит.

Каждый слышит, как он дышит.

Как он дышит – так и пишет, Не стараясь угодить...

Булат Шалвович мечтал о взаимопонимании пишущего и тех, кому предназначено авторское слово. Крылатыми стали слова из стихотворения, посвященного Юрию Трифонову: «Давайте понимать друг друга с полуслова...». Увы, в наше скептическое время совестливый сочинитель подчас выглядит идеалистом.

Хотя, конечно, в своем призыве Окуджава, безусловно, прав.

И к мемуарному жанру сказанное относится в полной мере. Чтобы понимать мемуариста «с полуслова», от читателя требуется чутко вслушаться в авторский голос, проникнуться его видением людей и событий, вдуматься в логику раздумий, источники сомнений. Разумеется, такая ответная реакция на воспоминания о минувшем, на рассказы о совсем недавнем, на раздумья о грядущем находится в прямой зависимости от содержания мемуарных заметок и формы их изложения. Да, непрост, совсем не прост мемуарный жанр.

Не могу не отметить одну опасность, подстерегающую авторов мемуаров: все ли писать об ушедших из жизни, о тех, кого уже нет среди нас? Известен римский постулат: «О мертвых хорошо или ничего». Менее известно суждение Вольтера: «О мертвых только правду». Может быть, действительно, чтобы избегнуть упоминаний о негативном в чьих то деяниях или отдельных поступках, не писать об этом вовсе, или все же, следуя вольтеровскому призыву, не бояться сказать правду, какой бы горькой она ни была? Но, с другой стороны, эта самая правда у каждого своя и воспринимается по разному. К тому же, ох, как непросто однозначно оценивать поступки ушедших и судить о них с позиций сегодняшних представлений. Да и кому дано такое право – вообще судить о них? Часто говорят: «объективности ради». А ведь «объективность», как и «истина в последней инстанции»– понятия относительные. И разве возможно мемуаристу отрешиться от субъективности восприятия, трактовок и оценок событий, фактов, людских поступков?! Поэтому я скорее сторонник гуманного римского подхода и смею надеяться, что читатель также проявит в этом смысле понимание, терпимость и снисходительность.

На вопрос, зачем и для кого пишутся мемуары, вряд ли может быть найден единый и однозначный ответ. Для близких, друзей, товарищей и коллег? Для незнакомого читателя? Для самовыражения, как я уже писал выше, ссылаясь на амосовское утверждение? Для творческого отдохновения? А может быть, это действительно просто своеобразная компенсаторная реакция возрастного генеза (если прибегнуть к медицинской терминологии), о чем уже шла речь? Пожалуй, последнее подтверждается тем, что большое число мемуарных книг вышло из под пера известных творческих людей, достигших определенного возрастного рубежа. Среди них в последние годы преобладают маститые (и менее маститые) литераторы, режиссеры театра и кино, актеры. Сошлюсь на Михаила Козакова – истинного человека театра, автора интересных биографических (и не только) книг, статей, очерков.

В одном из последних я прочитал: «Мемуары сейчас пишут многие... Бумага вообще очень дисциплинирует. Я сейчас веду дневники не для печати, а для своих детей. Чтобы смогли понять, кем был их отец. Многое я им рассказать не могу. Но я и для себя пишу. Бумага для меня как психоаналитик, приносит облегчение, я ей доверяю. Она помогает собраться, выверить что то. Влезешь внутрь себя и вынимаешь все потаенное, и горькое, и мерзостное, и всякое». А вот другой известный деятель культуры (кстати, вышедший из стен общей нашей alma mater) – поэт и публицист Виталий Коротич высказался в том смысле, что воскрешать в своих воспоминаниях лица друзей и знакомых все равно, что смотреть в старое зеркало. «Говорят,– пишет Коротич,– что старые зеркала живут собственной жизнью, сохраняя в себе все отражавшиеся в них лица. Зеркала бьются к несчастью; давайте будем беречь их и протирать, заглядывать в них, сращивать времена, воскрешать забытые, обращенные к нам лица и голоса».

Проникновенно сказано: обращенные к нам забытые лица и голоса. И примечательное совпадение. Ведь мемуары незабвенного Николая Амосова так и названы – «Голоса времен». В поисках ответа на вопрос о том, что побуждает к воспоминаниям и сопутствующим им раздумьям о минувшем и грядущем, подумал еще о двух поэтах – В.Соколове и К.Ваншенкине, многие строки которых надолго запомнились. Запомнилась и их лирическая тональность, проникнутая философским настроем, тонкость восприятия, щемящая грусть об ушедших годах. О В.Соколове можно было бы сказать словами его преданной спутницы последних лет Марианны Роговской Соколовой: «Ловлю себя на том, что хочу цитировать не только отдельные строчки Соколова, но и целые стихотворения; и это происходит не только со мной». И мне близки отдельные соколовские строчки, как будто слышимые издалека:

Что ж, темнотою темнота, Но жизнь осталась только та, И надо так расположить Чтоб полной мерою дожить Или такая строфа:

А в целом... Да что говорить!

Всего мне страшнее сейчас, Что я не могу сотворить Из прошлого будущий час.

И еще из его ранних стихов, овеянных светом и легкой дымкой раздумья (прочитал их в книге «Утро в пути», вышедшей в начале пятидесятых):

Как я хочу, чтоб строчки эти Забыли, что они слова, А стали – небо, крыша, ветер, Сырых бульваров дерева.

Чтоб из распахнутой страницы, Как из открытого окна, Раздался свет, запели птицы, Дохнула жизни глубина.

Какие прозрачные, чисто соколовские поэтические образы.

В 97 м его не стало...

Новые стихи другого поэта, упомянутого выше Константина Ваншенкина, вышли не так давно книгой «Женщина за стеной».

Издание состоит из двух частей. Новые произведения составляют первую, названную «Щека к щеке». Вторая – «Фрагмент» – содержит ранее уже издававшиеся стихотворения. Не буду цитировать запомнившиеся строки известного мастера, но из авторского предисловия перенесу в эту запись фрагмент, поразивший меня точностью и философичностью: «Жизнь каждого человека ограничена одинаковыми рамками – рождения и смерти. Но проживаются они совершенно по разному, даже людьми одного времени и внешних обстоятельств. Идущие по той же улице видят не одно и то же. Зацветшая сирень или опавшие листья, прекрасная женщина и смех ребенка вызывают различные ассоциации и воспоминания. Но боль былой утраты и нынешние будничные дела и обязательства соединены в нашей душе необыкновенно естественно. Все эти вечные темы – жизнь, любовь, война, смерть, природа – понимаются и воспринимаются нами по своему. Таинственный личный код...». Как тонко и точно подмечено! И это признание – дар проницательности настоящего поэта, носителя духовных истин. К сожалению, чтение современных поэтов, подобных Соколову и Ваншенкину, сегодня – удел немногих...

«Различные воспоминания» – сказал Ваншенкин в цитируемом предисловии. И я подумал: «А любим ли мы окружать себя «различными воспоминаниями?». Ответ частично нашел у классика: «Уже моя фантазия меркнет, вдохновение гаснет, слова наскучили мне самому, и если я храню написанное мною, то только потому, что люблю окружать себя воспоминаниями».

К этому высказыванию Флобера уместно, пожалуй, присоединить и слова Гете: «Я вел точный дневник и заносил в него все замечательное, что видел и о чем думал...», а также повторить вынесенное в эпиграф: «пережитое переживаю вновь».

Может быть, пусть в самой малой степени, скорее подспудно, когда писал свои заметки, вынашивал мысль, что этот мой скромный вклад послужит памяти близких, друзей, сверстников, с кем многие годы делил минувшее и настоящее.

В мемуарных очерках – и уже изданных, и впервые публикуемых в этой книге,– я постоянно обращался к своим заметкам в записных книжках и старых рабочих блокнотах, на отдельных листках. Последние, как уже упоминалось выше, принято называть заметками на полях – так оно и есть. А еще то и дело просматривал документы прошлых лет, публикации в тогдашней периодике, старые фотографии – зримые свидетельства былых событий. Среди сохранившихся снимков, кроме, конечно же, семейных,– фото из архивов двух киевских институтов (учебного – медицинского им. А.А.Богомольца и исследовательского – гигиены труда и профзаболеваний), альбомы выпускников КМИ разных лет. Неоценимым подспорьем в восстановлении в памяти давних событий, эпизодов, имен явился объемистый «эпистолярный» архив. В нем особо дорогие мне письма, которые время от времени, особенно в последние годы, перечитываю, вновь переживая минувшее. Все чаще подумываю о том, чтобы собрать их воедино, рассортировать строго в хронологическом порядке и написать в доверительной тональности обстоятельный очерк под названием «Старые письма». Отнюдь не уверен, удастся ли воплотить в жизнь столь внезапно захватившую меня идею, но, перечитывая теперь эти письма, явственно вспоминаю лица их авторов, встречи, общение, события, с ними связанные. Разумеется, наиболее дороги мне письма родителей, друзей юности, более поздние – от жены и детей. А еще от тех из ушедшего поколения моих учителей и старших коллег, которым я во многом обязан своим становлением как преподавателя, исследователя, автора научных трудов. Приведу здесь некоторые имена как дань памяти их обладателей. Вот они в произвольной последовательности – Николай Васильевич Лазарев, Леонид Андреевич Тиунов, Иосиф Григорьевич Фридлянд, Сергей Николаевич Голиков (все из Ленинграда), Федор Григорьевич Кротков, Самуил Наумович Черкинский, Зигфрид Исидорович Израэльсон, Август Андреевич Летавет, Лев Киприянович Хоцянов, Наталья Ювенальевна Тарасенко, Алексей Алексеевич Минх, Виктор Васильевич Кустов (Москва), Василий Корнеевич Навроцкий, Яков Зиновьевич Горкин, Василий Михайлович Жаботинский (Харьков), Влас Захарович Мартынюк, Анна Ивановна Столмакова, Ирина Ивановна Даценко (Львов), Лев Эммануилович Жислин (Донецк), Яков Борисович Резник (Одесса).

Среди авторов писем, коротких обращений, записок, отзывов на публикации – множество моих учителей, а позднее коллег по преподавательской деятельности в мединституте и работе в Институте медицины труда и профзаболеваний. Это – Гайк Хачатурович Шахбазян, Вера Григорьевна Балабан, Елена Николаевна Хохол, Соломон Соломонович Каган, Юрий Сергеевич Сапожников, Яков Павлович Фрумкин, Александр Никитич Марзеев, Петр Иванович Баранник, Семен Семенович Познанский, Лев Васильевич Громашевский, Александр Ильич Черкес, Ефрем Исаакович Лихтенштейн, Михаил Владимирович Лейник, Николай Карлович Витте, Михаил Иосифович Эрман, Михаил Яковлевич Супоницкий... Список можно продолжать и продолжать. Некоторые выдержки из писем представлены в двух моих книгах в разделе памятных автографов.

Вопреки расхожему мнению, заразительным может быть не только плохой пример. Нередко заразителен и пример позитивный, в том числе заимствованный из опыта твоих друзей или близких, коллег или знакомых. Когда писал прошлые заметки, а затем работал над материалами для этой книги, думал о том, что все мы – участники минувших событий и свидетели нынешних, ознаменовавших наступившие годы нового столетия,– просто обязаны поделиться с современниками и с теми, кто будет после нас, своими наблюдениями, впечатлениями, опытом.

И не только думал об этом, но и, ссылаясь на пример собственных воспоминаний, настоятельно внушал эту мысль близким мне людям. В начале января, поздравляя нашу семью с наступившим 2005 годом, мой московский приятель и коллега – токсиколог Борис Курляндский, не так давно избранный членом корреспондентом Российской академии медицинских наук, сообщил, что во многом под влиянием моих настойчивых советов приступил к написанию мемуаров. А летом в телефонном разговоре поведал, что рукопись, насчитывающая без малого четыреста страниц, уже почти готова. И вот держу в руках присланную из Москвы книгу «О прошлом, настоящем и немного о будущем» с теплой дарственной надписью автора, подтверждающей, в частности, мое мнение о заразительности предшествующих примеров. К последним отношу и свои ранее опубликованные мемуары, в которых многое созвучно с мыслями и впечатлениями моего друга. Это и мое отношение к прошлому, и суждения об истории отечественной медицины, и впечатления от общения с нашими учителями и коллегами старшего поколения, и воспоминания о совместной научной деятельности в рамках содружества токсикологов, и ностальгия по утраченным связям с многолетними товарищами из бывших советских республик. Не могу не сказать также о близости суждений по тревожащей меня теме ксенофобии. В целом, получил огромное удовлетворение от прочтения этих заметок. Рад, что они появились, и думаю, еще будут продолжены.

Очень порадовало меня в свое время появление воспоминаний моего давнего друга Юрия Кундиева – его неординарная книга, приуроченная к юбилею автора, была с интересом встречена медицинской общественностью. И не только в Украине, поскольку книгу высоко оценили и наши российские коллеги, и соратники на поприще профилактической медицины из других бывших республик Союза.

Не так давно появились воспоминания еще одного близкого моего друга Платона Костюка, написанные в форме ответов на вопросы, которые были заданы автору его коллегой Аллой Шевко, а также известным киевским публицистом и врачом Юрием Виленским. В этом примечательном издании воскрешаются не только события жизни видного украинского нейрофизиолога и признанного в мире ученого экспериментатора, но и жизнь того научного поколения, в среде которого протекала его творческая деятельность.

А совсем недавно, незадолго до завершения работы над настоящей рукописью, преподнес мне свои мемуарные очерки академик Петр Толочко. Замечу, что был косвенно причастен к идее их написания, поскольку познакомил Петра Петровича с журналистом Иваном Бессмертным, которому, по словам автора очерков воспоминаний, он, в значительной мере, обязан осуществлением задуманного. В краткой редакционной аннотации к этому изданию сказано о том, что представленные в книге очерки известного украинского историка, политического и общественного деятеля воскрешают не только перипетии жизненного пути автора, но также жизнь его современников и страны в целом.

Особо подчеркивается, что описываемым в книге событиям и людям в истории Украины второй половины ХХ – начала ХХІ веков автор дает свою неординарную оценку. Подмечено справедливо и тонко. Действительно, Петра Петровича отличает собственное виденье событий и общества. Оно, кстати, заложено уже в самом названии книги «...И прошлое не проклиная», а также в обращении к читателю, где я нашел близкие мне размышления об опыте и итогах пережитого, созвучные сказанному когда то Константином Паустовским о том, почему мы любим листать «опыт собственной жизни». А вот как заканчивает обращение к читателю академик Толочко:

Жанр книги не предполагает ее последовательного чтения.

Каждый волен выбрать в ней то, что его интересует в первую очередь. Когда то, в 12 веке знаменитый киевский князь Владимир Мономах в «Поучении» своим детям выразил желание, чтобы они приняли если не все сказанное им, то хотя бы половину. Автор этих строк менее амбициозен, и его вполне бы удовлетворило исполнение второго пожелания Мономаха: «А если Вам последнее не любо, то примите переднее».

В этом напутствии Петра Петровича, заимствованном у далекого предшественника,– и тонкая усмешка, и ироничная тональность, и душевная мягкость. А еще – проявление склонности к мемуарному жанру, ранее автором у себя не предполагаемой. Думаю, мы вправе ожидать от него новых очерков и, кстати, новых стихотворных строк. Как, например, те, что я прочел в этой его книге:

И новый день приемлю не всегда, Пока еще горит вечерняя звезда, Я опыт жизни собственной листаю.

Не слишком радостны ее итоги, Свершений меньше чем начал, Все меньше спутников в дороге, Все ближе вечности причал.

Мемуары – это еще и свидетельство непрерывающейся связи времен. В одном из своих очерков я уже писал о том, насколько условно наше представление об удаленности от прошлого. Казалось бы, известные люди – политики, представители литературы, искусства, науки первых десятилетий минувшего века – отстоят от нас страшно далеко. Но это лишь на первый взгляд. В сущности же, они продолжают сохранять с нами не только чисто духовную, но и вполне зримую связь, особенно с представителями старшего поколения. Посредниками в этой связи времен выступают те, увы, уже немногие, кому посчастливилось в молодые годы встречаться с видными предшественниками. Разумеется, поколению молодых, для которых люди минувшего давно стали лишь историей, трудно осознать подобное. Тем более интересно и полезно познакомиться на страницах мемуарных очерков с очевидцами и участниками прошлых событий из числа тех, кто знал этих людей. И не только знал, но встречался с ними и, здороваясь, прикасался к руке собеседника, запечатлевшей ранее не одно знаменательное рукопожатие известных предшественников. Вот и выходит, что между последними и нами, выражаясь символически, не такое уж великое множество рукопожатий. Отсюда и то примечательное обстоятельство, что герои моих очерков нередко делились ранее своими воспоминаниями о знаменитых людях прошлого. Среди тех, кто общался с этими людьми, и о ком я писал, такие незаурядные личности, как Александр Семашко – первый нарком здравоохранения СССР, Федор Кротков – главный гигиенист Советской Армии, академик, генерал медслужбы, Николай Лазарев – профессор Военно Морской академии в Ленинграде, работавший когда то в Киеве в лаборатории А.А.Кронтовского, старейшие академики медики – эпидемиолог Лев Громашевский, гигиенист Никита Марзеев, терапевт Николай Стражеско, невропатолог Борис Маньковский, хирург Алексей Крымов, физиолог Георгий Фольборт, ученик великого Павлова. А вот еще одна иллюстрация к указанному перечню в виде примечательных фотографий. На одной из них с моим близким другом Никитой Маньковским читатель может увидеть – кого бы вы думали? – внука Льва Толстого Сергея, сына Михаила Львовича Толстого. Известный врач, работавший в парижском предместье Сен Жермен, он в шестидесятые годы часто приезжал в Киевский институт геронтологии, где профессор Маньковский помогал ему обзавестись «сывороткой Богомольца», которая тогда широко использовалась во французской клинике. С доктором Сергеем Толстым, кстати, встречался и мой московский коллега Борис Курляндский. В своей книге он как раз и вспоминает короткие встречи с внуком великого писателя в Доме творчества в Гаграх, где тот отдыхал с очаровательной супругой Коллет и двумя сыновьями – Сергеем и Дмитрием. Двое бойких мальчишек семи и девяти лет доставляли родителям, по рассказу Курляндского, массу удовольствия, и было забавно слышать как, грассируя, окликала их мать: «Сегж, Димитги». Автору воспоминаний Сергей Толстой запомнился статным, крупным, породистым джентльменом, истинным интеллигентом, благорасположенным собеседником. Прочитав об этой встрече, еще раз убедился в справедливости мысли Паустовского о близости прошлого и настоящего. Действительно, одно новое рукопожатие – и сколько ассоциаций с людьми и событиями минувшего!..

А вот еще один давний снимок – мой старший мюнхенский друг Григорий Данилов среди политэмигрантов во главе с бывшим председателем Временного правительства России Александром Керенским. С ним Данилов встречался в конце сороковых и в пятидесятые годы, когда активно занимался общественно политической деятельностью. На двух других фото рядом с первым министром здравоохранения Украины (до этого были наркомы) Львом Медведем запечатлены Вячеслав Молотов – бывший глава советского правительства и Дмитрий Мануильский – видный партийный деятель Украины, в качестве министра иностранных дел возглавлявший украинскую делегацию на первой Генеральной Ассамблее ООН. Действительно, трудно осознать, что не столь далеки все они от нас, живущих в другой эпохе. И, несмотря на иные времена, я и многие мои современники ощущаем причудливую связь времен.

Забыл упомянуть еще об одном снимке из того же ряда, который может увидеть читатель этих очерков. Фотография сделана в день открытия «Дома Булгакова» на легендарном Андреевском спуске, а запечатлена на ней в кругу моих друзей – поклонников творчества нашего славного земляка – Елена Булгакова Земская, дочь сестры Михаила Афанасьевича. Здесь же давний друг нашей семьи Даниил Лидер – художник, олицетворяющий отечественную сценографию ХХ века. Даниил Даниилович много и успешно пропагандировал булгаковское наследие в своем творчестве. Так же, кстати, как и один из старейших и почитаемых в среде медиков преподаватель Киевского мединститута терапевт Евгений Букреев, в своих беседах со студентами и коллегами много рассказывавший о Михаиле Булгакове, с которым общался в студенческие годы. Коренной киевлянин, блестящий врач, сын профессора математики Университета Св. Владимира, Букреев, как и Булгаков, учился в Первой гимназии.

Интереснейшие рассказы Евгения Борисовича как бы приблизили нас к знаменитому земляку и его, казалось бы, давно ушедшему времени.

В завершение этой части очерка приведу несколько выдержек из своих записных книжек, касающихся столь волнующей меня темы мемуаров.

Любопытную серию книг выпустило будапештское издательство «Корвина» (мне попалось третье издание, вышедшее в середине шестидесятых годов, в русском переводе). Это – биографии великих людей, написанные в форме дневников. Книги, составленные на основе достоверных документов, материалов из газет и журналов того времени, а также писем и воспоминаний современников, хотя и не являются подлинными дневниками, в то же время дают верную характеристику исторических личностей, которым посвящены. Среди «авторов» – Моцарт, Лист, Бах, Верди. Каждая книжка небольшого формата (10,0х16,5 см) в коленкоровом переплете имеет стереотипное название «Если бы имярек вел дневник». Написаны книги знатоками жизни и творчества знаменитых людей. Эта необычная серия может быть также отнесена к категории своеобразных мемуарных произведений. Впрочем, если точнее, то это импровизации, представленные как бы от лица авторов, гипотетически ведших дневниковые записи.

В своей мемуарной прозе, представленной в сборнике «Подводя итоги», писатель и врач С.Моэм, на высказывания которого я не раз ссылался, весьма уважительно отозвался о ведении записных книжек. «Когда ведешь записную книжку,– пишет он,– начинаешь пристально вглядываться в окружающее, ищешь слова, чтобы точнее передать своеобразие увиденного». И в другом месте: «Занося в записную книжку то, что привлекло ваше внимание, вы выделяете это явление из сплошного потока впечатлений, проносящихся перед вашим взором, и фиксируете его в памяти». Моэм справедливо замечает, что если свои впечатления мы ленимся записать, то впоследствии они могут стереться из памяти. Как видите, читатель, и признанные мастера слова высоко оценивали разные формы этого жанра. Среди них, наряду с дневниками и сохраняющимися в личном архиве письмами,– записные книжки. Надо полагать, что Моэм, будучи студентом медиком и начав на третьем курсе прохождение медицинской практики, во время своей работы в больничных палатах почерпнул много нового и интересного для кратких записей. В последующем он, несомненно, использовал их при написании своих книг. Кстати, еще раз нелишне вспомнить, что именно Моэму принадлежит утверждение о том, что для писателя лучшей школой является работа врача. И еще о том, что природа литературного сочинения «по необходимости автобиографична». Мне особенно импонирует мысль Моэма о том, что незримый отпечаток личности каждого автора лежит на страницах его сочинений.

Эта мысль близка к тем суждениям, с которыми недавно я познакомился, прочитав избранные эссе Иосифа Бродского в сборнике, вышедшем в питерском издательстве «Азбука» в 2000 году. Признаюсь, что ранее ничего не ведал об эссеистике поэта, а потому и не читал эти автобиографические сочинения нашего известного современника. В книге «Поклонимся тени», о которой идет речь, содержится вступительный очерк под тем же названием, после которого помещены автобиографические эссе «Меньше единицы», «Катастрофы в воздухе», «После путешествия», «Полторы комнаты», «Путешествие в Стамбул». Завершается книга нобелевской лекцией Бродского «Fondomenta degli incurabili», прочитанной в 1987 году при вручении ему премии по литературе. Упомянутые эссе и, особенно, текст лекции произвели на меня (как, не сомневаюсь, и на каждого, кто с ними ознакомился) большое впечатление. Как тонко подметил Яков Гордон в своем вводном комментарии к сочинениям поэта, Бродский выделил в качестве одной из главных черт человеческой личности индивидуальность восприятия мира. Ссылаясь на Баратынского и Спендера, поэт декларировал представление о поэтической Музе как обладающей «лица необщим выраженьем». Как считает Гордон, в приобретении этого «необщего выраженья», по мнению поэта, и состоит смысл индивидуального существования. А в целом он расценивает положение о стремлении утвердиться в «необщем выраженьи» как руководство для поисков своего неповторимого места в мире, как учебник «самостоянья человека» по выражению великого Пушкина. Еще в 1965 году, пребывая в ссылке, Бродский высказал мысль о том, что лучшее качество, лучшее слово на всех языках – независимость. Действительно, как он позже напишет в эссе «Полторы комнаты», драма зависимого человека – в жестко регламентированном мире. Все многообразие автобиографических сюжетов поэта проникнуто идеей помочь осознать каждому человеку возможность прежде всего духовной независимости. «Нынешнее дело,– пишет Бродский,– дело нашего поколения; никто его больше делать не станет, понятие «цивилизация» существует только для нас». Сам же нобелевский лауреат всем своим творчеством воплощал эту идею в жизнь. И как поэт, и как эссеист, и просто как неповторимая личность он обладал столь яркой индивидуальностью, что, в сущности, во всем, что писал, отражал свои индивидуальные помыслы, свою духовную жизнь.

Для читающей публики могли бы представить особый интерес дневники и переписка поэта. К сожалению, со слов его литературного секретаря Энн Шеллберг, ни дневники, ни переписка Бродского не включены в предстоящее многотомное собрание сочинений. В беседе с журналистами, приуроченной к десятилетию со дня кончины поэта, Шеллберг рассказала о том, каким наслаждением и радостью было работать с Иосифом Александровичем. Он обладал несомненной харизмой, притягивал к себе людей, и разговор с ним всегда был как бы небольшим приключением. Он мог быть требовательным, не терпел глупости – иногда это было непросто выдержать, но если вы это выдерживали, то вас «принимали в игру». Вот такая лаконичная, но емкая характеристика Бродского прозвучала из уст человека, тесно проработавшего с ним последнее десятилетие его непростой жизни, насыщенной драматическими событиями, печалью, тоской по родине, радостями, накалом творческих страстей, воспоминаниями о годах гонений, о близких и друзьях, поддержавших поэта в тяжкое время.

Мне особенно близки слова Бродского о том, что стареющий человек, если он все же держит перо, имеет выбор – писать мемуары или вести дневник. Первое представляется мне предпочтительным, что и стараюсь осуществить на деле. Удачно или не очень – это уже другой вопрос, на который ответит читатель.

Записные книжки в последние годы все чаще становятся самостоятельным жанром литературных публикаций еще и потому, что содержат волнующие и автора, и читателя размышления. При этом не только о минувших событиях, но и об их уроках для настоящего. Все это навеяно впечатлениями, которые занесены в записные книжки, впечатлениями от увиденного и запомнившегося, от примечательных встреч, эпизодов, образов, диалогов. А это побуждает к тому, чтобы упорядочить и обработать сиюминутные записи, поразмышлять над возникшими ассоциациями, поделиться с читателем ироничными суждениями и самоиронией. Именно такого рода обстоятельства, думается мне, обусловили недавнее появление в печати очерков популярной Дины Рубиной. Они составили основу ее новой книги со странным на первый взгляд названием «...Их бин первосо!». Ироничный смысл такого названия станет понятным после прочтения книги. А сейчас замечу только, что хотя Рубина квалифицирует свои записные книжки как «отходы производства», поскольку они не вошли в тексты изданных ею книг, но они повторюсь, как и у других авторов, мо гут быть от не се ны к са мос то я тель ным ма лым фор мам мемуарного жанра.

Недавно из публикации в «Известиях» узнал, что еще двадцать пять лет назад мой бывший соученик по школе, в последствии поэт Наум Коржавин начал писать мемуары. Комментируя выход их в свет в форме автобиографических эссе и очерков, которые вошли в двухтомное издание, он заметил, что получилось не собственное «Былое и думы», а скорее думы и былое. Вспоминая далекие сороковые годы и тогдашний свой образ – шинель, буденовка, Коржавин с присущей ему самоиронией констатировал:

«Я был просто беспомощным мальчиком, который не умел организовать свою жизнь. У меня были одни валенки, и других не было. Никакой идейной подоплеки это не носило». Процитирую еще одно место из его воспоминаний, относящихся к киевским годам:

«Я подражал футуристам – не в творчестве, но мне нравилось скандалить. Я мог встать и задать какому нибудь докладчику резкий вопрос... Меня заметил еще в Киеве Николай Асеев, который потом обо мне рассказывал в Москве». А затем было поступление в литинститут, арест, ссылка и снова литинститут, дружба со Слуцким, Самойловым, Наровчатовым. «А уехал я,– пояснил Коржавин,– потому что перестало хватать воздуха».

Curriculum vitae (сокращенная версия) чем представить на его суд собственные воспоминания, позволю себе небольшое автобиографическое отступление. При этом замечу: у мемуаристов прошлого, да и у нынешних стало уже традицией начинать повествование с curriculum vitae. ДовериI. Доверительно – моему читателю тельная тональность такого рода сведений – вполне оправданный фон для последующих авторских очерков. Поэтому, не нарушая сложившуюся традицию, приведу краткое «жизнеописание» – именно так наиболее точно переводится это латинское выражение. Итак...

Родился я на исходе первой четверти ХХ века в славном городе Житомире. Отец мой – Трахтенберг Михаил Владимирович – работал на сахарном заводе, мать – Розалия Исааковна – занималась домашним хозяйством.

Спустя три года, в 1926 году семья переехала в Киев, и с того времени с этим городом, самобытным и ставшим родным, связана вся моя сознательная жизнь.

Раннее детство в Житомире не сохранилось в памяти. Уже в зрелом возрасте я ездил туда, но, по рассказам старожилов, с двадцатых годов город неузнаваемо изменился, и поэтому ожидаемых ассоциаций это посещение не вызвало.

Дальнейшие детские, а затем и юношеские годы связаны с воспоминаниями о киевской улице Тарасовской, где проживал с родителями в доме номер шесть, рядом со старой каланчой пожарной команды, на площадке которой всегда маячила, поблескивая на солнце, медная каска дежурного по команде. Почему то образ строгого пожарного в яркой каске запечатлелся особо.

Сорок четвертая средняя школа, в которой я учился, располагалась недалеко от дома на зеленой и тихой Жилянской улице.

Здесь и в других ближайших школах учились мои сверстники.

Одни проживали на той же Тарасовской, другие – по соседству.

Среди них мои, в последующем очень близкие, друзья – Олег Буданков, ставший солистом оркестра Киевского, а затем Большого театра оперы и балета в Москве, Григорий Кипнис, избравший профессию литератора и возглавлявший в Украине, как я уже писал, корреспондентский пункт «Литературной газеты», Константин Кульчицкий, снявшийся еще школьником в кинофильме «Том Сойер», а затем, не соблазнившись карьерой киноактера, вступивший на врачебную стезю и достигший признания в качестве ученого медика. А еще целая плеяда других будущих медиков, приобретших в Киеве широкую известность – инфекционист Марк Городецкий, терапевты Наум Полисский и Борис Эпштейн, фтизиатр Марк Немцов, специалист в области лечебной физкультуры Владимир Чайка, сын видного профессора уролога А.А.Чайки.

Среди моих сверстников – соседей по Тарасовской – были и поэт фронтовик Семен Гудзенко, и будущий публицист Александр Шлаен, и спортивный журналист Аркадий Галинский, и художник пейзажист Борис Коган Горенский, и сменивший уже в зрелые годы несколько экзотических профессий (последняя – инструктор по собаководству) Александр Чудновский.

Разные люди и разные судьбы...

Но самыми близкими и дорогими для меня были, конечно, родители, отдавшие моему воспитанию и дальнейшему становлению годы своей жизни и нелегких трудов. Всеми своими будущими успехами я обязан им – матери и отцу, отношения которых в семье были для меня светлым примером, которому в дальнейшем я всегда стремился следовать.

Вначале об отце. После переезда в Киев и окончания Рабочего университета, давшего ему техническое образование, он всю последующую жизнь посвятил работе на производстве. В тяжелейшие военные годы руководил транспортным цехом Челябинского электродного завода, потом работал уполномоченным Наркомата цветной металлургии по Южно Уральской железной дороге, затем начальником отдела технического обеспечения на одном из киевских предприятий, а в последние годы – директором деревообрабатывающего завода «Киевгорстроя».

Были у отца и постоянные увлечения – чтение художественной литературы и политической публицистики, общественная деятельность. Он был добрым человеком и всегда пользовался уважением и вниманием в среде знавших его, особенно, в рабочих коллективах, которые ему довелось возглавлять. Любил семью, был привязан к внукам. Не довелось дожить до их успехов. В возрасте 56 лет от сердечного приступа умер на работе. На восьмом участке Байкового кладбища, где покоится отец, установлен памятник. На черной мраморной стеле лаконичная надпись: «От семьи и завода». Здесь же похоронена и моя мать, всю свою жизнь посвятившая семье.

Светлая им память, любившим друг друга прекрасным людям, труженикам тяжелых военных и послевоенных лет...

Окончание мною школы и начало учебы в Киевском университете на филологическом факультете, где закончил только первый курс, а затем в Киевском медицинском институте на лечебном факультете совпало с началом сороковых годов, войной, эвакуацией на Урал. Вспоминаю тревожные летние месяцы первого военного года в Киеве, когда вместе с другими студентами участвовал в работах по строительству оборонительных сооружений, тяжелый переезд с институтом в Харьков, многодневную эвакуацию в Челябинск.

Суровые холодные годы в далеком уральском городе, заполненные трудом и учебой – знаменательная веха в жизни моей и моих товарищей. Здесь мы впервые и в полной мере осознали чувство личной ответственности каждого за судьбу страны.

В Челябинске на протяжении более двух лет я совмещал учебу в институте с работой на строительстве оборонно промышленного объекта в качестве инструментальщика «Челябэнергомонтажа», а также с общественной деятельностью. Был принят в партию, возглавлял студенческую профсоюзную организацию. За этими скупыми биографическими данными – дни и ночи повседневного труда и учебы, общих сопереживаний, объединявших в те годы всех нас – студентов и преподавателей, годы горечи военных поражений и радости первых побед.

Воспоминания о событиях тех лет занимают в летописи Киевского медицинского института почетное место. Вместе с тем к ним следует еще возвращаться. Ведь с каждым годом остается все меньше тех, кто может поведать о том времени.

Самый знаменательный день – шестое ноября 1943 года, когда пришло известие об освобождении Киева. Помню слезы радости родных и товарищей, слезы печали и горя тех, кто узнал о гибели своих близких. Впервые прозвучали два страшных слова «Бабий Яр»...

После Нового года мы начали готовиться к возращению в Киев. А летом – томительная дорога в переполненных душных железнодорожных вагонах мимо выжженных городов и сел, приезд в родные места, работа по восстановлению института, учеба первых послевоенных лет.

Пребывание мое в Киеве после возвращения было недолгим.

Дирекцией института я был командирован в Челябинск и Магнитогорск, где предстояло организовать получение и отгрузку оборудования для студенческих общежитий. Как дамоклов меч висела заветная цифра – 400 железных кроватей из отходов металлургического комбината. Но сколько радости испытал я, когда удалось получить их и отгрузить в Киев, какую наивную гордость, что справился с необычной миссией, в интересах которой был облечен должностью «помощник директора института»!

Выпускные экзамены сдал в 1946 году, получил диплом с отличием и Ученым советом института был рекомендован на научную работу. Последовали дни раздумий о предстоящей деятельности. Как выпускника лечебного факультета, влекла терапия.

Но совет моего будущего учителя – директора Института Льва Ивановича Медведя, одновременно возглавлявшего в те годы кафедру гигиены труда, сыграл решающую роль. Сдав конкурсные экзамены, был зачислен в аспирантуру при этой кафедре и тем самым определил свою последующую судьбу, избрав областью профессиональной деятельности профилактическую медицину.

К учебе в аспирантуре приступил осенью 1946 года. Немногочисленные сотрудники, преподававшие на кафедре, которая располагалась тогда на бульваре Шевченко, 1, в частности, доцент В.А.Лебедев, встретили молодого аспиранта с некоторой настороженностью. Причина тому – стремление начинающего медика заняться экспериментальными исследованиями, условий для которых на кафедре практически не было. Доминировала преимущественно преподавательская деятельность и описательные гигиенические наблюдения. Но затем все образовалось, и по заданию руководителя кафедры я приступил к экспериментам. Уже через два года, в сентябре 1948 года, была завершена серия исследований, результаты которых позволили совместно с научным руководителем Л.И.Медведем представить на V Украинском съезде гигиенистов, эпидемиологов, микробиологов и инфекционистов доклад на тему «К токсикологии этилмеркурфосфата и этилмеркурхлорида». Одновременно по итогам проведенных исследований был опубликован ряд статей в журналах «Фармакология и токсикология», «Врачебное дело», «Гигиена и санитария».

Кандидатскую диссертацию, тема которой – «Токсикология органических соединений ртути (экспериментальные и гигиенические исследования)» защитил в 1950 году, после чего был зачислен ассистентом, а затем, по конкурсу, избран доцентом кафедры гигиены труда.

Пятидесятые и шестидесятые годы были насыщены педагогической деятельностью, которая сочеталась с исследовательской работой. Опубликовал совместно со своим коллегой и другом Владимиром Фролькисом, работавшим в то время на кафедре нормальной физиологии, методическую работу о совершенствовании преподавания гигиены и физиологии труда.

Сфера моих научных интересов в те годы вышла за пределы преимущественно токсикологических и гигиенических исследований и была расширена за счет работ в области физиологии мышечной и умственной деятельности человека. Итоги последних в виде публикаций были отражены в журнале «Бюллетень экспериментальной биологии и медицины» (представлены академиком Н.Н.Горевым), «Физиологическом журнале» и других, а также в виде научно популярных изданий, одно из которых, посвященное физиологическим аспектам активного отдыха, вышло с предисловием академика Г.В.Фольборта, ряд других – совместно с членом корреспондентом Академии медицинских наук Г.Х.Шахбазяном, возглавившим кафедру после Л.И.Медведя.

С именами этих двух ученых гигиенистов без малого 26 лет была связана моя научно педагогическая деятельность в Киевском медицинском институте. Они щедро передали мне свой бесценный творческий опыт, за что я им глубоко признателен и обязан.

В начале шестидесятых годов мною было задумано, а затем совместно с Г.Шахбазяном воплощено в жизнь издание коллективного научного труда, посвященного токсическим воздействиям малой интенсивности,– проблеме, разработке которой в последующем были отданы многие годы моей исследовательской деятельности. Думается, этот труд не утратил и сегодня своей теоретической и прикладной значимости. В число его авторов, кроме Г.Шахбазяна и Л.Медведя, вошли такие признанные ученые, как Н.В.Лазарев, И.Г.Фридлянд, Ю.С.Каган, Э.А.Дрогичина, С.И.Ашбель. За этим изданием последовал и ряд других публикаций по приоритетным проблемам гигиены и физиологии труда, промышленной токсикологии, а в последующие годы и медицинской экологии.

В 1964 году защитил докторскую диссертацию на тему «Микромеркуриализм как гигиеническая проблема», получил звание профессора.

В 1972 году перешел на работу в Киевский институт гигиены труда и профзаболеваний, где была организована лаборатория промышленной токсикологии и гигиены труда при использовании химических веществ. С тех пор возглавляю это научное подразделение, где в последующие годы работали мои бывшие студенты, ныне кандидаты и доктора наук.

На протяжении вот уже трех с половиной десятков лет в лаборатории проводятся экспериментальные и гигиенические исслеI. Доверительно – моему читателю дования по обоснованию принципов и методов гигиенического нормирования потенциально токсичных химических веществ, проблемам нормы, адаптации, предпатологии и патологии химического генеза, кардиотоксическому действию ксенобиотиков, механизмам и проявлениям влияния на организм соединений тяжелых металлов как загрязнителей производственной и окружающей среды, а также по ряду современных аспектов медицинской экологии. Особое место заняли работы по разработке профилактических мероприятий, в том числе законодательных, в области охраны здоровья человека, предотвращения воздействия на него ртути и ее органических и неорганических соединений.

Результаты проведенных исследований обобщены в ряде научных монографий и руководств, среди которых «Методы изучения хронического действия химических и биологических загрязнителей» (1987), «Проблема нормы в токсикологии: современные представления и методические подходы, основные параметры и константы» (1991), «Химические факторы производственной среды и сердечно сосудистая система» (1992), «Тяжелые металлы во внешней среде: гигиенические и экологические аспекты» (1994), «Книга о ядах и отравлениях. Очерки токсикологии» (2002), «Очерки возрастной токсикологии»

(2005, 2006).

Некоторые из моих трудов были в последующем изданы за рубежом (Швеция, Китай, Польша). Две из указанных монографий были удостоены академической премии Президиума Академии медицинских наук Украины.

Научная деятельность лаборатории и успехи ее сотрудников подробно освещены в проспекте и сборнике трудов института, издание которых под редакцией академика Ю.И.Кундиева было приурочено к семидесятилетнему юбилею института, отмеченному в 1998 году.

Знаменательными явились для меня последние десятилетия минувшего века, в течение которых был избран членом корреспондентом Национальной Академии наук, Академии медицинских наук, а затем действительным членом (академиком) Академии медицинских наук Украины, удостоен почетного звания Заслуженного деятеля науки и техники и Государственной премии Украины за работы по токсикологии соединений тяжелых металлов, отнесенных Всемирной организацией здравоохранения к глобальным загрязнителям окружающей среды.

В течение всей своей педагогической и научной деятельности сочетал исследовательскую работу с подготовкой молодых кадров научных сотрудников, консультативной работой в сфере практического здравоохранения, активной рецензионной деятельностью. Сегодня в моем персональном активе руководство диссертациями более пятидесяти кандидатов и докторов наук, некоторые из них возглавляют кафедры вузов, научные подразделения исследовательских институтов.

Удостоен ряда государственных наград, среди которых наиболее ценю две скромные медали «За оборону Киева» и «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

В завершение, очень кратко, об интересах и увлечениях. Еще с юношеских лет меня привлекало литературное творчество.

В довоенные годы посещал студию, которой руководил известный литературовед и критик Евгений Адельгейм. Сочинял небольшие рассказы, подготовил и прочитал лекцию о творчестве Эдуарда Багрицкого. Это увлечение, сохранившееся и в зрелые годы, вылилось в пристрастие к сочинению научно популярных книг, очерков и публицистических статей, к выступлениям в печати по острым проблемам, связанным с организацией науки, общественными коллизиями, совершенствованием деятельности в области профилактической медицины, токсикологии, медицинской экологии.

Отдаю дань истории медицины. Одна из последних работ, приуроченная к пятидесятилетию первого послевоенного съезда представителей профилактической медицины, посвящена предшественникам. Всегда сохраняю о них светлую память.

И, наконец, личностное. Моя семья – жена и друг Лена Медведь, с которой вот уже более полувека мы разделяем любовь, радости и невзгоды, успехи и потери, мой сын Владимир, во многом унаследовавший семейные черты и традиции, ставший ученым медиком, моя дочь Ксана – художник, с детства посвятившая себя творческой деятельности, внуки Алеша, Маша и Ирина, которым еще предстоит пройти свой жизненный путь, познать его сложности и радости, жена сына – Алла Затуловская, зять – Сергей Хотимский, дорогие мне люди, одаренные и творческие. У всех членов моей семьи – старших и младших – свои заботы, повседневный труд и свершения. Дай им Бог успехов, достоинства, множества удач и положительных эмоций, столь необходимых всем нам, особенно сегодня.

В curriculum vitae полагается еще сказать о том, что считает автор жизнеописания наиболее значимым в пройденном пути, чем удовлетворен, и что хотел бы отметить особо. Думаю, что могу с чистой совестью сказать о неизменном желании с полной отдачей выполнять свой долг и о стремлении, чтобы близкие, друзья и коллеги могли по реальным делам оценить мой скромный труд.

Полвека творческого пути в науке – не простой итог, по существу вся сознательная жизнь. Удовлетворен тем, что за долгие годы этого пути кое что удалось сделать, передать преемникам свои мысли, идеи, книги, творческие результаты и своих учеников.

Рано подводить итоги? Наверное, это так. Жизнь продолжается.

Прошлое, которое с нами ак верно и как печально сказаК но писателем о прошлом, которое всегда с нами. Никуда не деться от сознания того, что прожитые годы – далекие и не столь уж далекие – канули в Лету, и пути назад, действительно, нет. Но пока жив человек, пока не иссякла духовная энергия, устремленная к созиданию, творческому поиску, новым свершениям и новым надеждам, память постоянно возвращает нас к пережитому и выстраданному. И не только память, на которую не всегда можно надежно положиться, а и наглядные свидетельства минувших лет. Среди них, прежде всего, личный архив, даже самый скромный. О многом могут напомнить каждому из нас забытые письма, заметки, старые документы, публикации ушедших десятилетий. Вопрос в том, должны ли они всегда оставаться лишь индивидуальным достоянием? Ведь подобные материалы – не просто отзвуки давно минувшей и недавней жизни. Это – прошлое, которое всегда с нами.

Неумолимо течение времени, которое не преодолеешь, не остановишь и не постигнешь в полной мере человеческим сознанием. Ибо невозможно смириться с тем, что столь немного, в сущности, отведено для жизни человека. Время – это всего лишь миг. Примечательный факт. На вопрос о том, что является наиболее впечатляющим и даже устрашающим для нас в этой жизни, Жерар Филип – популярнейший лицедей Франции – ответил коротко и обреченно: «время»... Понятно желание «остановить мгновенье», запечатлеть прошлое, возвратиться к минувшим годам поисков, сомнений, творческих успехов и неудач.

Возвратиться и к тому, что было запечатлено в печатном слове.

Может быть, реализуя подобное стремление и заглядывая в предшествующие годы, мы все же усомнимся в том, что «пути в прошлое нет». Ведь оценить этот путь следует еще и затем, чтобы постичь настоящее, продолжить в нем творить и созидать.

Уместно также напомнить замечания Николая Пирогова, высказанные им в «Дневнике старого врача». Приведу лишь следующую выдержку: «...издавна принято узнавать о других через других. Мало охотников писать свои автобиографии. Одним целую жизнь некогда; другим вовсе не интересно, а иногда и зазорно оглядеться на свою жизнь, не хочется вспоминать прошлого; иные – и из самых мыслящих – полагают, что после действительно писать о себе нечего: все будет передано другими;

наконец, многих удерживают страх и разного рода соображения. Разумеется, в наше скептическое время доверие к открытой исповеди еще более утратилось». Добавлю от себя: определение «скептическое» отражает в известной мере также нынешний столь непростой этап нашего общественного развития.

Времена и прошедшие, и нынешние весьма противоречивы.

Недавно прочел сказанное известным кинорежиссером, нашим земляком Петром Тодоровским: «С одной стороны, поистине бесценные обретения – от свободы передвижения до духовной свободы... С другой – озверение, погоня за материальными благами, дефицит доброты и сочувствия, разобщенность общества, падение ценности человеческой жизни.., колоссальный разрыв между богатством и бедностью». Не отсюда ли и тревожные поэтические раздумья Евгения Евтушенко, которые позволю себе процитировать – поэт опубликовал их год назад:

Я отрекся от старого мира Отряхнул его прах с моих ног.

Мне не надо златого кумира Почему же я так одинок?

Почему же грущу по эпохам, а сегодняшний мир мне не мил?

Почему собираю по крохам старый, нами разрушенный мир?

И все же, несмотря на время, когда доминирует подчас тенденция тотального отрицания прошлого, я решил напомнить о нем своим современникам и будущим преемникам. Более полувека в науке – период, заслуживающий того, чтобы оглядеться на предшествующие годы, вспомнить о свершенном.

Если накопленный опыт представит интерес для молодых, вступающих сегодня, на переломе тысячелетий, на путь исследовательских поисков в области профилактической медицины, то тем самым мои усилия будут в полной мере оправданны.

Хотелось бы обратиться с советом к тем, кто нас заменит: познавая искусство научного творчества и развивая новые идеи и направления, не забывайте того, что им предшествовало, вникните в смысл и факты, которые были осмыслены до вас. Помните о преемственности и традициях. Созидайте, а не разрушайте.

Ибо, как это поразительно точно сказано у Александра Блока:

«разрушая, мы все те же рабы старого мира. Нарушение традиций – та же традиция». А еще раньше Александр Пушкин утверждал: «Уважение к прошлому – вот качество, которое отделяет образованность от дикарства». Эту своеобразную перекличку литераторов разных эпох дополняет мнение нашей современницы Людмилы Улицкой: «Если человек все про свою жизнь забыл – и родителей, и любовь, и все радости, и все потери – тогда зачем он жил?».

А сейчас поразмышляем, читатель, на тему нынешней неоднозначной оценки и трактовки прошлого. Замечу, что нельзя суI. Доверительно – моему читателю дить о минувших событиях, игнорируя их восприятие в период, когда они происходили. Равно как нельзя о них судить, руководствуясь современными представлениями, столь разнообразными, сколь складывающимися из множества впечатлений, подчас очень зыбких. И, конечно, следует понимать субъективность оценок как реалий прошлого, так и преобразований настоящего. Ведь на этих оценках сказываются и чисто человеческие черты характера, и особенности индивидуального восприятия житейских событий, и пережитое ранее, и более поздние, не только сугубо личные пристрастия, но и пристрастия общественные, гражданские, политические. Понять и осмыслить минувшее необходимо в интересах будущего. И здесь при всех сложностях, обусловленных перечисленными выше обстоятельствами, следует максимально стремиться к оценкам правдивым и суждениям непредвзятым, к объективному пониманию и освещению того, что прожито и пережито.

Читая воспоминания, биографические книги и мемуарные повествования своих современников, убеждаешься, что подобные мысли неизбежно их посещают при работе над такого рода заметками о событиях и людях. Примерно такой подзаголовок – «время в событиях и лицах» я прочел недавно под названием книги «Крушение иллюзий» известного в свое время журналиста, возглавлявшего вначале «Комсомольскую правду», а затем «Известия», Алексея Аджубея. Далеко не все из нового поколения знают, что Аджубей был связан с Никитой Сергеевичем Хрущевым – имя этого политического деятеля и десятилетие руководства им огромной страной широко известны – не только в силу служебных обязанностей, но и как муж его дочери.

Алексей Аджубей не без основания относит себя к «шестидесятникам» – людям бывшего СССР, которые с энтузиазмом и надеждой восприняли ХХ съезд партии, на котором именно Хрущевым был разоблачен «культ личности». Завершая книгу, Аджубей поделился с читателем своими взглядами на отношение к прошлому, его событиям и людям. Эти взгляды близки к тому, о чем я писал ранее. Но, разумеется, у опытного публициста они представлены более впечатляюще. Приведу следующие выдержки.

Прошлое не исчезает бесследно. Даже если его стремятся забыть, вычеркнуть из памяти, спрятать за семью замками в стальных сейфах спецхранов. Даже если его предают анафеме.

Можно сжечь неугодные кому то документы, фото и киноI. Доверительно – моему читателю пленки, в конце концов, объявить белое черным, а черное белым,– все равно раньше или позже минувшее становится достоянием общества, получает истинную оценку. Но что значит истинную? Ведь она может быть субъективной...

Наша история сложна и запутанна, в ней так много и трагических и лживых страниц, мы так долго не имели возможности знать подробности ее развития и правду о тех, кто это развитие определял, что неудивительна наша растерянность. Как неудивительно и то, что долгим оказался путь к осмыслению минувшего, к освобождению от мертвящих догм. Мы еще в начале этого пути, свет только забрезжил. Я не понимаю тех, кто впадает в отчаяние, не верит в торжество свободы и справедливости. Но не принимаю и призывов начать все с чистого листа, будто из прошлого нам нечего взять в будущее. Что же, отбросить прошлое и остаться иванами, не помнящими родства?.. Правда истории все более крепко соединяется с историей правды.

Несомненно, сказанное не только впечатляет, но и, уверен, вызывает у честного и непредубежденного читателя понимание и одобрение. Хотя с момента выхода в свет аджубеевского «Краха иллюзий» прошло уже более десяти лет, вслед за автором могу только повторить: долгим оказывается путь к осмыслению минувшего... Мы еще и сегодня в начале этого пути.

Когда в отдельных публикациях, в выступлениях, диалогах или воспоминаниях сверстников я встречаю имена товарищей из далекого детства и юности или, перебирая старые фотографии, всматриваюсь в их потускневшие от времени лица, еще и еще раз вспоминаю свою родную 44 ю школу. В моем домашнем кабинете над рабочим столом висит уже изрядно выцветшая фотография нашего класса – сорок ребят вместе с классным руководителем и учительницей русского языка. Копию этого снимка, сделанного в преддверии сороковых годов, я поместил в очерке «Друзья и коллеги», предпослав ему в качестве эпиграфа справедливое назидание мудрого Фалеса – «О друзьях должно помнить не в присутствии их, но и в отсутствии».

Владимир Огнев в своих заметках «Блики памяти», говоря о городе своего детства, написал на редкость верно о том, что города – как люди. Знают рассвет, стареют в безвестности, угасают.

Это великое счастье, что город моего детства – Киев – не угас и не впал в безвестность. Во многом, ранее я уже писал об этом, город продолжает сохранять свой неповторимый колорит, традиI. Доверительно – моему читателю ционные приметы далеких лет. По прежнему расцветают весной неизменные каштаны, разрастаются зеленые кручи над берегами Днепра, звенят детским разноголосьем школьные здания на старых улицах, среди которых и моя 44 я школа.

Уместен ли сегодня столь сентиментальный поэтический настрой? Как вопрошал Гельдерлин, к чему поэты в эти скудные времена? Но, может быть, именно такой настрой, особенно рождаемый воспоминаниями о минувшем, способен скрасить прозаичность повседневных будней, волнующее всех нас ожидание иных времен. Ведь сегодня – новое столетие. Но при всем том, что осознание этого обстоятельства настраивает на лирические воспоминания о далекой поре детства и юности, память настойчиво возвращает нас к годам самой жестокой в истории человечества войны, унесшей миллионы жизней.

Все меньше сегодня насчитываем мы своих сверстников, участвовавших в тех страшных событиях, все чаще приходит мысль о том, что их свидетельства, воспоминания, рассказы о самых неожиданных и невыдуманных эпизодах, встречах и отнюдь не однозначных впечатлениях следовало бы записать. Среди них – Михаил Коломийченко, Николай Амосов, Никита Маньковский, Александр Грандо, Олег Родзаевский, Кузьма Веремеенко, Николай Ситковский, Евгений Скляренко, Елена Лукьянова, Николай Данилевский, Аркадий Степаненко, Алексей Солнцев, Яков Сольский, Иван Шумада, Василий Братусь, Михаил Умовист, Александра Сокол, Макар Черенько, Виктор Карпенко, Иван Бобрик, Ростислав Шадлун, Юрий Бачинский, Иван Макаренко, Борис Эпштейн, Евгений Подрушняк, Салтанат Танин, Анатолий Позмогов, Юрий Барштейн. Многих из названных выше уже нет среди нас. Не могу не вспомнить уже не раз упоминавшихся мною светлой памяти давних товарищей по школьным и студенческим годам – Семена Гудзенко, Гришу Кипниса, Андрея Ромоданова, Митю Ротштейна, Мишу Двойрина, Бориса Клеймана, Наума Дразнина, Фиму Витебского, особо – братьев Володю и Абрама Фролькисов, моих двоюродных братьев Семена и Исая Трахтенбергов. А сколько безвестных, совсем молодых, ничего еще не успевших в этой жизни, ушедших на фронт и так и не вернувшихся с войны! Имя им – легион! О некоторых узнаем только сейчас, более полувека спустя. Об одном из таких, ранее безвестных моих сверстников недавно стало известно из короткой публикации М.Кавердинской.

Вот очень коротко о содержании этого неприхотливого рассказа.

Киевский школьник Гриша жил до войны на углу Паньковской и Толстого в маленьком дворе – это совсем близко от моей Тарасовской, и я сейчас безуспешно пытаюсь вспомнить, не встречал ли его в те годы в 44 й школе или на той же Тарасовской в гурьбе беспечных мальчишек. Сразу же после начала войны он поступил в летную школу, успешно ее окончил и ушел на фронт.

Воевал, как и все, пережившие суровое лихолетье и дожившие до его завершения, строил планы на будущее, ждал возвращения в освобожденный Киев. Но не суждено было свершиться надеждам. В день окончания войны самолет, в экипаже которого был и наш юный земляк, немцы сбили под Прагой. Жизнь, короткая как мгновение!.. Еще один драматический эпизод из жестоких будней войны, еще один бывший школьник не вернулся в родной город, где только сейчас, благодаря перу доброй киевлянки, мы узнали о нем. Вспомнились строки Александра Межирова:

Полумужчины, полудети, на фронт ушедшие из школ...

Да мы и не жили на свете, наш возраст в силу не вошел.

И еще раз мысленно читаю гудзенковские строфы:

У погодков моих нет ни жен, ни стихов, ни покоя, Только сила и юность. А когда возвратимся с войны, Все долюбим сполна и напишем, ровесник, такое, Что отцами солдатами будут гордиться сыны.

Ну, а кто не вернется? Кому долюбить не придется?

Ну, а кто в сорок первом пулей сражен?

Зарыдает ровесница, мать на пороге забьется – У погодков моих ни стихов, ни покоя, ни жен.

Эти строфы – из стихотворения «Мое поколение». Не помню, когда оно было напечатано. Как писал в своем очерке «Мальчик с моей улицы» Гриша Кипнис, многие из стихов нашего товарища по юношеским годам увидели свет лишь через десятилетия после его смерти.

Не могу в этом очерке не поделиться с читателем, хотя бы фрагментарно, своим восприятием минувших знаковых событий. В прошедшем столетии самой знаменательной и знаковой, думается, была горбачевская перестройка. Незримыми нитями связана она с другой вехой нашего, столь сложного прошлого – временем, относящимся еще к началу шестидесятых годов и названным периодом оттепели. Кстати говоря, слово «оттепель»

применительно к послесталинскому времени у всех нас ассоциировалось с известным произведением Эренбурга под одноименным названием. Уместно, однако, заметить, что такое определение еще ранее было дано Герценом политическому климату в России после смерти Николая І. Замечу, что и слово «перестройка», воспринятое нами как примета горбачевских новаций, заимствовано из политического словаря эпохи реформ Александра ІІ. И уж совсем удивительным может показаться то, что слово «гласность»

также взято из той же эпохи.

Тридцать лет разделяют эти события – хрущевскую оттепель и горбачевскую перестройку. Как и мои современники, я сегодня не сомневаюсь в том, что первое из них было предтечей второго. И заслуга в этом во многом принадлежит послесталинскому лидеру страны Никите Хрущеву – человеку неординарному, по своему честному, и в то же время весьма противоречивому.

Но сам факт, что Хрущев оказался первым главой Союза, ушедшим в отставку при жизни! Впрочем, точнее будет сказать:

«отправленным в отставку», хотя это существа дела не меняет.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
 
Похожие работы:

«Адриан Моул: Годы капуччино //Фантом Пресс, Москва FB2: “OCR Альдебаран ” admin@aldebaran.ru, 2005-03-14, version 1.0 UUID: 449B3930-5DA5-45EB-9224-963B45589E2D PDF: fb2pdf-j.20111230, 13.01.2012 Сью Таунсенд Адриан Моул: Годы капуччино (Адриан Моул #5) Мы так долго ждали. Мы уже не надеялись. Но он возвращается! Ему уже 30, но он нисколько не изменился. Жизнь его — сплошные переживания. Сотни вопросов не дают ему покоя. Виагра — это мошенничество или панацея? Воссоединится ли он наконец с...»

«Актуальные вопросы внешней политики Приднестровья (2012–2013 гг.) Выпуск первый Евразийская интеграция, российско-приднестровские отношения, переговорный процесс, работа экспертных (рабочих) групп по мерам укрепления доверия и развитию взаимодействия УДК 327 (478) ББК Ф4 (4Мол5) А43 По заказу Министерства иностранных дел Приднестровской Молдавской Республики Подготовлено при поддержке Медиацентра Евразийское Приднестровье Актуальные вопросы внешней политики Приднестровья (2012–2013 гг.). А43...»

«Федеральное Собрание Российской Федерации Совет Федерации КОМИССИЯ ПО НАЦИОНАЛЬНОЙ МОРСКОЙ ПОЛИТИКЕ Информационный бюллетень № 12 Материалы совещания на тему О границах морского порта Мурманск и законодательном обеспечении развития Мурманского транспортного узла 5 марта 2008 года в г. Мурманске ИЗДАНИЕ СОВЕТА ФЕДЕРАЦИИ ББК 67.404.2 УДК 347.79 М74 Комиссия Совета Федерации по национальной морской политике Под редакцией В.А. Попова Составители: А.Н. Быстров, А.П. Соколов, В.И. Цымбал От...»

«АНАЛИТИЧЕСКАЯ ЗАПИСКА 2005 год: некоторые итоги и перспективы ОГЛАВЛЕНИЕ Введение 1. Состояние Запада 2. Суть человека как основа праведной политики 3. Политический спектр России 3.1. Либералы — сами изошли. 3.2. Основные политические проекты антилиберализма 3.3. Национал-вождизм и наследственная монархия — управленческая суть 3.4. Национал-вождистские сценарии и угроза фашизма в России 3.5. Монархический “Сергиевский проект” — явная неадекватность 3.6. Кащеево яйцо библейцев — “тайны” Египта и...»

«Оценка прогресса выполнения международных обязательств по разработке вакцины против ВИЧ и проведению биомедицинских исследований в сфере профилактики дискуссионная статья ICASO (Февраль 2011 г.) О Международном совете СПИД-сервисных организаций (ICASO): Организация ICASO основана в 1991 году. Ее миссия состоит в мобилизации и поддержке разнообразных организаций на базе сообществ в целях организации эффективного глобального противодействия ВИЧ/СПИДу. В качестве ведущего мирового объединения...»

«Александр Игнатенко ИСЛАМ И ПОЛИТИКА институт религии и политики 2004 УДК 297:321.02 ББК 86.38:66.2(0) И26 Редактор Анна Фарбер СОДЕРЖАНИЕ Дизайн Сергей Андриевич К читателю 7 Эндогенный радикализм в исламе 8 От Филиппин до Косова Исламизм как глобальный дестабилизирующий фактор Самоопределение исламского мира Зеленый Internetционал Исламский радикализм Игнатенко А.А. как побочный эффект холодной войны И26 Ислам и политика: Сборник статей Нутряное и ветряное М.: Институт религии и политики,...»

«Назарбаев, Нурсултан Абишевич Без правых и левых [Текст]: страницы автобиографии, размышления, позиция. : ответы на вопросы издательства/[диалог с Н. А. Назарбаевым вел А. П. Житнухин].- М., Мол. гвардия, 1991.- ISBN 5-235-01923-7 (в пер.).с. Издательство знакомит читателя с популярным политическим деятелем - первым Президентом Казахстана Н. А. Назарбаевым. Книга включает автобиографические очерки Н.А. Назарбаева и его размышления над прошлым и проблемами наших дней в остром диалоге с...»

«Николай Иванович Москвин — ceKpt тарь Смоленского обкома КПСС. В начале Великой Отечественной войны был политруком батареи артиллерийского полка. Западкее Витебска полк попал в окружение. Долго сражались артиллеристы в тылу врага, но прорваться к своим войскам смогли далеко не все. Н. И. Москвнн, раненный при попытке прорваться через боевые порядки первого эшелона фашистских войск, остался на оккупированной территории. Тягостные недели выздоровления в приютившей его крестьянской семье,...»

«МОНИТОРИНГ MB #03/2012RU, 17 апреля 2013 ПОЛИТИЧЕСКИЙ МЕДИАБАРОМЕТР BISS (октябрь-декабрь 2012 г.) Преамбула Белорусский институт стратегических исследований (BISS) представляет третий выпуск квартального отчета – Политический медиабарометр BISS (октябрь – декабрь 2012 г.). Данный отчет содержит информацию о коммуникациях политических сил и ее отражении в СМИ в период после парламентских выборов 2012 года. Следуя нашей миссии независимого белорусского аналитического центра, мы создали этот...»

«ДОМОСТИ Е В ОренбургскОй митрОпОлии № 10-12 (176-178) октябрь-декабрь 2013 I Ведомости Оренбургской митрополии • № 10-12 (176-178) 2013 Митрополит Оренбургский и Саракташский Валентин в Никольском кафедральном соборе Оренбурга ДОМОСТ Издание Оренбургской митрополии И Е Русской Православной Церкви В № 10-12 (176-178) октябрь-декабрь 2013 г. Издается по благословению Высокопреосвященнейшего ВАЛЕНТИНА, митрополита Оренбургского и Саракташского ОренбургскОй СОДЕРЖАНИЕ: митрОпОлии ХРОНОГРАФ Служения...»

«И. ШИМАНСКИЙ УЧЕНИЕ СВЯТЫХ ОТЦОВ И ПОДВИЖНИКОВ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ С ГЛАВНЫМИ грех о вн ы м ! СТРАСТЯМИ И О ХРИСТИАНСКИХ \ 1 \ · тгд. A hJ 1/ІА· любви, смирении, кротости, воздержании и целомудрии В двух частях УДК 2 1 2 1 7.ББК 86.372 Ш61 По благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси АЛЕКСИЯ Шиманский Г.И. Ш61 Учение святых отцов и подвижников Православной Церк­ ви о борьбе с главными греховными страстями и о добродете­ лях. — М.: Изд. Сретенского монастыря, 2006. — 672 с. ISBN...»

«МИГРАЦИЯ И ДЕМОГРАФИЧЕСКИЙ КРИЗИС В РОССИИ Под редакцией Ж.А. Зайончковской Е.В. Тюрюкановой Институт народнохозяйственного Центр миграционных прогнозирования РАН исследований 2010 1 Эта книга написана на основе исследования Управление миграцией в условиях демографического кризиса, проведенного Центром миграционных исследований в 2008 – 2010 гг. при поддержке Фонда Джона Д. и Кэтрин Т. МакАртуров и Института народнохозяйственного прогнозирования РАН. В данной публикации использованы также...»

«СЕРИЯ АНТИЧНАЯ БИБЛИОТЕКА ИССЛЕДОВАНИЯ М. В. С К Р Ж И Н С К А Я БУДНИ И ПРАЗДНИКИ ОЛЬВИИ в V I — I вв. до н. э. М. В. СКРЖИНСКАЯ СЕРИЯ АНТИЧНАЯ БИБЛИОТЕКА БУДНИ И ПРАЗДНИКИ ОЛЬВИИ в VI—I вв. до н. э. Научное издание ИССЛЕДОВАНИЯ Издательство Издательство АЛЕТЕЙЯ АЛЕТЕЙЯ Санкт-Петербург Санкт-Петербург 2000 • ББК Т3(2) УДК 93(262.5-17) С Светлой памяти моего учителя Скржинская М. В. и старшего друга профессора С 45 Будни и праздники...»

«Министерство образования и молодежной политики Ставропольского края Государственное бюджетное образовательное учреждение среднего профессионального образования Ставропольский колледж сервисных технологий и коммерции РЕЗУЛЬТАТЫ САМООБСЛЕДОВАНИЯ ПО СОСТОЯНИЮ НА 01 АПРЕЛЯ 2014 ГОДА Рассмотрены на заседании Педагогического совета колледжа от 18 апреля 2014 г., протокол № 4 Директор, к.п.н Н.П. Деньгина СТАВРОПОЛЬ 2014 Содержание Организационно-правовое обеспечение образовательной деятельности 1...»

«ОРГАНИЗАЦИЯ A ОБЪЕДИНЕННЫХ НАЦИЙ Distr. ГЕНЕРАЛЬНАЯ АССАМБЛЕЯ GENERAL A/HRC/WG.6/3/LIE/1 5 September 2008 RUSSIAN Original: ENGLISH СОВЕТ ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА Рабочая группа по универсальному периодическому обзору Третья сессия Женева, 1-15 декабря 2008 года НАЦИОНАЛЬНЫЙ ДОКЛАД, ПРЕДСТАВЛЕННЫЙ В СООТВЕТСТВИИ С ПУНКТОМ 15 А) ПРИЛОЖЕНИЯ К РЕЗОЛЮЦИИ 5/ СОВЕТА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА Лихтенштейн Настоящий доклад до его передачи в службы письменного перевода Организации Объединенных Наций не...»

«МИНИСТЕРСТВО ПРИРОДНЫХ РЕСУРСОВ И ЭКОЛОГИИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ГИДРОМЕТЕОРОЛОГИИ И МОНИТОРИНГУ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ ШЕСТОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ СООБЩЕНИЕ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ представленное в соответствии со статьями 4 и 12 Рамочной Конвенции Организации Объединенных Наций об изменении климата и статьей 7 Киотского протокола Москва 2013 Шестое национальное сообщение Российской Федерации Редакционная коллегия: А.В. Фролов, канд. геогр. наук, А.А. Макоско, д-р.техн. наук, проф., В.Г....»

«A/64/334 Организация Объединенных Наций Генеральная Ассамблея Distr.: General 28 August 2009 Russian Original: English Шестьдесят четвертая сессия Пункт 71(c) предварительной повестки дня * Поощрение и защита прав человека: положение в области прав человека и доклады специальных докладчиков и представителей Положение в области прав человека в Мьянме Доклад Генерального секретаря Резюме Настоящий доклад представляется в соответствии с пунктом 6 резолюции 63/245 Генеральной Ассамблеи и охватывает...»

«ПРАВИТЕЛЬСТВО ОМСКОЙ ОБЛАСТИ ПОСТАНОВЛЕНИЕ от 6 июля 2005 г. N 76-п ОБ УТВЕРЖДЕНИИ ПОРЯДКА ВЕДЕНИЯ КРАСНОЙ КНИГИ ОМСКОЙ ОБЛАСТИ И ПЕРЕЧНЕЙ РЕДКИХ И НАХОДЯЩИХСЯ ПОД УГРОЗОЙ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ РАСТЕНИЙ, ЖИВОТНЫХ И ДРУГИХ ОРГАНИЗМОВ, ЗАНЕСЕННЫХ В КРАСНУЮ КНИГУ ОМСКОЙ ОБЛАСТИ (в ред. Постановления Правительства Омской области от 02.11.2005 N 121-п) В соответствии с пунктом 4 Указа Губернатора Омской области от 22 апреля 2005 года N 44 О Красной книге Омской области Правительство Омской области...»

«Внешнеторговая деятельность Торговая политика России в отношении древесины и изделий из нее 1. ВВЕДЕНИЕ М.Б. Пойкер Россия обладает крупнейшими в мире запасами лесного фонда. На ее долю приходится пятая часть мирового лесного покрова, леса занимают около 70% территории страны. Лесопромышленный комплекс (ЛПК), опирающийся на один из главных возобновляемых ресурсов УДК 339:63(470+571) России, обеспечивает около миллиона рабочих мест и ББК 65.42 П-479 определяет состояние десятка монопрофильных...»

«Издание Министерства диаспоры РА www.hayernaysor.am 87 Заголовки дня Политика Эдвард Налбандян: Подходы международного сообщества в • карабахском конфликте совпадают с позицией Армении Глава администрации президента России почтил память жертв • Геноцида армян Президент РА обсудил с Питером Семнеби отношения Армения-ЕС • и региональные процессы Рассекречивание документов Госдепа США вызовет настоящий • дипломатический цунами, уверен Киро Маноян Серж Саргсян 30 ноября отбудет в Астану для участия...»






 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.