WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 14 |

«Александр СТРИЖЕВ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В ПЯТИ ТОМАХ ТОМ ТРЕТИЙ ХРОНИКА ОДНОЙ ДУШИ ПОВЕСТЬ. РАССКАЗЫ. ОЧЕРКИ Общество сохранения литературного наследия Москва 2007 1 ...»

-- [ Страница 1 ] --

Александр Стрижев

Александр СТРИЖЕВ

СОБРАНИЕ

СОЧИНЕНИЙ

В ПЯТИ ТОМАХ

ТОМ ТРЕТИЙ

ХРОНИКА ОДНОЙ ДУШИ

ПОВЕСТЬ. РАССКАЗЫ. ОЧЕРКИ

Общество сохранения

литературного наследия

Москва 2007 1 Александр Стрижев ИЗ МАЛЫХ ЛЕТ УДК 591.54(059.3)+821.161.1 3Стрижев А.Н.

ББК 26.237я25+84(2Рос=Рус)6 4 С85 Автор и Издательство выражают искреннюю и сердечную благодарность Владиславу Леонидовичу Малькевичу за инициативу и бескорыстную помощь в осуществлении этого издания.

Многая Вам лета!

Стрижев Александр Николаевич.

Собрание сочинений в пяти томах. Том 3.

Хроника одной души: повесть. Рассказы. Очерки / А.Н. Стрижев. — М.: О во сохранения лит. наследия, 2007. — 616 с.: ил. — ISBN 902484 07 3. — ISBN 978 5 902484 08 0.

Агентство СIP РГБ В этом томе представлены художественные произведения А.Н. Стри жева — повесть, рассказы, очерки и лирические зарисовки. Его повество вание о своем деревенском детстве в военное лихолетье предельно откро венно и прямо рисует картины деревенской жизни того времени, расска зывает о движениях чувств взрослых и ребенка. И всё это неотрывно от действительности вольной природы и беспросветного труда поселян. Пи сатель как бы растворен в своих героях, заодно с ними в горе и радостях повседневья.

Очерки о малоизвестных литераторах и живописцах насыщены позна вательными сведениями и, по существу, впервые вводят в широкий чита тельский оборот нетронутый пласт русской национальной культуры. Той же цели служат сказания о замечательных подвижниках благочестия и не бесных покровителях, просиявших в наших краях на спасительную и ду ховную потребу людям.

Сочный, образный язык произведений отмечен поэтическими досто инствами и уникальным стилем, свойственным автору.

На суперобложке — фрагмент картины художника Иллариона Пряниш никова «Воробьи».

ISBN 978 5 902484 ISBN 978 5 902484 © А.Н. Стрижев, © Общество сохранения литературного наследия (ОСЛН), Александр Стрижев

ИЗ МАЛЫХ ЛЕТ



Александр Стрижев ИЗ МАЛЫХ ЛЕТ Александр Стрижев

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

Жизнь коротка: иногда хочется сказать правду людям.

Николай Карамзин.

1817. Переписка.

Свинцовые облака переклубились, сползлись в одну тучу.

Полнеба заволокла темь, отняв у земли свет и радость. Резво накатываются ветры на старые ветлы, и купы кипят, кипят. Гром ахнул отрывистый, решительный. Началась гроза.

— В простенок скорей, в простенок, гром убьет! — понужда ет Авдотья Павловна меня и Витьку, внучат своих. Говорит с выкриком и суетится, волнуется. Не забыть завесить зеркало, трубу задвинуть, дверь плотнее притворить, садомню ребятню в простенок рассадить. А то как молния вдарит?

В окна сыплются крупные дождинки. Возле вётел, на утоп танном, расчищенном летошнем току, пузырится лужа. Струя ми раздоился ливень, переполняя взрез канавы, всклянь нали вая подставленные загодя тазы и вёдра. Вот небо ожглось блес кучей молнией, располосовав огнем лохматую тучу, и снова уда рил гром, гневный, резкий. Водяной вихорь с треском сшиб вет ловые сучья толщиной в руку, сорвал угол кровли, разбрасывая комья соломы на блёсткую, наводопелую дорогу, на выгон.

— Спаси, Господи, и сохрани! Владычица усердных, не ос тавь в беде! — жалостно молится бабушка, а у самой глаза вот вот заслезятся.

Не унимается гроза. Еще один гром расшибся где то рядом, изба вздрогнула, оконные ранки задрожали, защёлкали, послы шался шип змея. Иль показалось? То был последний гром. Как шарахнулся он да раскатился по небесам, темь от дождя еще пуще застлалась. Но вот смолкло кругом, ветер спал, и дождь отишил.

Хруст сминаемого листа жести и был последним громом.

Выбегай, выскакивай из душной избы! На дорогу склизкую выносись, в канавы теплые залезай, купель какая!

Заложка железная на двери звяк, и вот он, проулок промок ший вдрызг. Через выгон согнулась радуга, наспроти солнца цветет. Редкие капли еще стекают за шиворот, лезут в брови, повисают на подбрудке. Да усидеть ли, как реветь и лить пере стало? Страшный гром раздоказал свое и пропал. Илья пророк нынче, громовый праздник.

По проулку с криком бегут бабы, взголчились чего то. Чел ноком меж основой канав прошмыгнул Пашок Запекан, ото рвяжник из оторвяжников. И стекается народ к Кралёвым, что дворов через десять с конца проулка. От нас — через выгон, и поправее. Бегу куда все. У Кралёвых суетня, гам. Бабка воет, переднее окно вышиблено, в хате дым. Обглядевшись, замечаю:

печка до чела развалена, кирпичи осыпались, и по ним мыка ются, распищавшись, уже подросшие цыплята. Немой парень, коим отмечена в проулке эта изба, сидит на траве против вы шибленного окна. Сидит, хлебает молочную лапшу из семей

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

ной чашки. Облапил здоровущую обливную чашку и наяривает глубокой некрашеной ложкой.

— Чего издеялось тут? — спрашиваю Запекана.

— А чего, молонья в трубу залетела, боров развалила, кирпи чи вон валяются. Раму высадила. Немого с лавки спихнула на улицу. Думали, пожар возьмется, с вёдрами прибежали. А дым то от молоньи иль от таганка: на чурочках лапшу варили.





Из проема сырым воздушком повевает. Немой все ест, лож кой последние лапшинки сгребает.

— А ты потрогай его, кубыть, он речистым сделался? — тре щит Запеканова мать — Ляханка. Бабка Кралёва трясет за плечо мнука. — Мнучок, заговори, голос у тебя прорезался.

Но парень, жадно облизал ложку и деревянным стеблом за тыкал в сторону избы. Занемовал, залопотал незнамо что. И все где то его бессвязный крик бывал диким, а тут и вовсе на брёх песий пошибает. Да глаза еще менее понятливыми стали, тума нистой пленой подернулись, и слюни изо рта пузырятся. Не прорезался голос у Немого. Не сотворила молния чуда, хоть и высадила малого вместе с оконной рамой, не избеёдав ничуть.

Немой, может, и не сробел: ложку, и ту не выронил, от чашки не отцепишь.

Народ потёк по домам. Миша Бешеный, супостатина колче ногий, первым отковылял. Повернулся сердито, и хром, хром на костыле к своей Алёне, только липовая нога скрипит. Ребят ня прыснула как воробьи, ватагой. Вода в канавах теплая, ку быть парное молоко. В колдобину влюхаешься — по шейку бу дет. Портчонки и рубашонку задерёшь, снимать стыдно — теле шом да на глазах. В громовый праздник без грозы не обходится.

Так и пригудали: «Илья пророк на печке промок, в лоханке вы сох». Держатель гроз. На Спас медовый мне поравняется семь, в школу запишут. А боязно дюже. Запёка не учится, а постарше меня. И война гремит, война. Сказывают, к Рязаням подступа ет немец.

Усеки Ванек Марюнин побираться в Кулики ходил и, как лощиной правился в свое село, нашел там листочек бумажный.

Читать не свычен, картинку и ту не понял. Сунул в торбочку к кусочкам, и дёру, абы накормить мать лежоху, сестренок голо гузых. Дома вывалил куски, вытряхнулся и бумажный лоскут.

Марюня, мать, поглядела, повертела лоскут с картинкой и грит Ваньку: «Ступай к Бешеному, может, скажет, что прописано».

Побег Ванек к колченогому Мише — он как раз на крыльце си дел, патефон мальчишкам заводил — и к нему: «Дядя Миша, что за бумажка такая, о чем?» Перестал лялякать Бешеный с нами, ребятнёй, уставился в буквы. Их было немного тех букв, всего по слову с каждой стороны. «Политика!» — процедил прокурен ными губами колченогий пёс. На одной стороне напружена лужа.

Ленин в ботиночках, с портфельчиком под мышкой обегает грязь, боится замочиться; а усатый Сталин, в сапожищах, пря мо дрёп по луже, только брызги по сторонам. «Политика!» — выведено слово чернее грязи. На другой стороне мужик какой то со спущенными портками бежит. Даже подштанники съеха ли. Проймы подтяжки не держатся на плечах, тоже спущены.

Кинулся от огневой силищи. «Тимошенко», — прочел Колче ногий.

— Ты что мне дал? Откель принёс, туда и положи! Немцы раскидывают с еропланов. И молчок, а то голову положишь. А эти, вшинята, чего соплями гремят, а ну сгасни! — И Миша гав кнул, пугнул по пёсьи. — Сейчас в патефон посуляю, запоёшь у меня, сопля зелёная — слышалось вдогонку ворчанье.

Ноги чуть в спину не втыкаются. Скорей, скорей!..

И от Кралёвых также, стрепетками. В мокром воздухе резво вызванивали наперебой:

Радуга не истаяла покуда, один конец уперся в Плантский бугор, может, из Плантской речки воду сосёт, другой конец в нашу речку опущен, в Большеульскую. Наливается радуга цве том — зеленым, желтым, красным, еще каким то. Новая радуга,

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

кубыть, покрашена сочнее давешней, облегавшей небо после грома.

Дома на столе варушки чистят. Луговые опятки насосались дождевой воды, пухленькими поделались, подушечками. При несла их Машиха, тетка моя. Как дождь, подхватилась с бабка ми на большак. По обочинам в траве, может, наскребут вару шек по ведру, приносят и по два. Бегут наперегонки, собясь пер вой наскочить на грибные подковы. Рвут торопливо, как овцы щиплют. Дергают грибочки с ножками, захватывая в горсть траву и былки. В сушь варушек не видать, выжариваются, а в дождь веселенькими торчат, и всё в кружки, в хороводы собираются.

Осыпными бывают в нашем бедном подстепье.

— Пособи, Шурочек, и ты. — Бабушка, Авдотья Павловна, ласково смотрит на гору варушек, перемешанную с травой и былками. Чистые грибочки она сдвигает кучками в тазик с во дой. «Ну и жарево, ну и скуснятина», — думаю я, усаживаясь за стол и пододвигая к себе с полшапки опяток. Тетка гутарит, как и все, о грозе. Как на большаке застигла баб — думали, малень кий дождь соберется, а он пошел пороть, да громом чуть не при бил. Слыхала, что у Булавинского оврага пастуха пожгла мол ния; на большаке, ближе к Ольхам, телеграфный столб расще пала.

Грибочки перебраны. На сквороде от двухведерного чугуна маслецом уж сдобрены, горушкой сияют. Разжигай теперь груб ку, большую печь по утрам не топят. И вот торфочек в грубку накладен, а как щепочки затрещали веселей и дым из трубы за шевелился — выбегай глядеть, пошла житуха. Сковородка заси пела, грибочки задвигались, душком добрым потянуло. Вынай!

Теперь сукрой хлеба отломи и за обе щеки пхай. Гожо как, за уши не оттащишь от сквороды такой!

Дурачиться стали, гуськом ходить. Какую слыхали побаску, такую и орем.

— Да уймитесь, вражата, аж шум в ушах стоит, — цыкнул дед Яков.

Витек бросился на улицу, а я надулся, на табуретку перева лился. И тут в животе заелозило непонятно, волненье по жилам растеклось. Всплыл бабий разговор о Мише Бешеном и его Алё не. Алёна сильная, ярая. Бляшки по подолу и выше, тело так и ходит. У Миши передница широкая, шее тесно в вороту, куре вом несет. Чуть не верхом ездит, гаже не любят. Накостыляет, чего не так.

Встрапилось, и сам не пойму чего. Оказинный дурак Миша, а бабу теснит.

— Можно? — разнесся голос в распахнутую дверь.

— Заходи, не спрашивай.

Распрямилась бабушка, а перед ней краля, вся так и цветёт, навроде радуги.

— Я учительница, Катериной Алексеевной зовут, Красно щекова. Пришла мальчика вашего определить в школу.

— Пра? И то думаем, не время, что ль? Он уж и стишки ска зывает; пока Витька учит, Шурочек всё запомнит и перескажет.

Как гвоздочек вострый и памятливый. Одно боюсь — маловат и далеко ходить.

— Ничего, подрастет. Как запишем?

— Митюшин Шура. Семь лет поравняется на медовый Спас, двенадцать дён осталось.

Оторвался от табуретки. В хате светло, не учительница — видение. Шея белая, сама вся свежея, на плечах косынка, по краям косынки выведены птицы. Засовестился дюже, понурил ся, чуть не всхлипнул.

— И читать он мастак. Наш пострел — везде поспел!

Ну ка, Шура, скажи, как читал в Витьковой книжке: «Кот сыт, он ел сало». А то кот не сыт, как сала наелся? Свой бук варь ерой наш порезал и в подпол сунул. Принесли ему с база ра букварь, может, привобычится? А он остался один, все кар тинки повырезал и в подпол. Полезла я за дупляночкой туда, яиц взять и глазам не верю. Батюшки, аль повержилось? Вы резки не вырезки, картинки, кубыть? Догадалась, букварь ис куросанный. Что ж, изводянный, наделал, ругаю. А он: Витёк

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

разрезал букварь. И маснится. Должно быть, мал, пущай годок побудет дома.

— Чего годить, учиться время, — обрезал дед. — Развинтит ся с тобой, а грамота орлу такому разь не дастся! — И, помолчав:

— Дык, война идет, приведётся ли в школу поступать?

— Записывать надо. А немцу до нас не достать, осядет.

— Никак к Кеиву подступил?

Катерина Алексеевна вспыхнула — вот уж кровь с молоком!

— и, будто не расслышав хмурый дедов голос, с порога отозва лась:

— С сентября — учеба, присылайте.

Отозвалась и пропала, как пропадает белогрудая ласточка.

Поди, поймай.

Расхлестнулись августовские дни, с их молодой картошкой, хлебной новиной, с их невозможной маятой. В Колчеве, наспро ти Третьей лощинки, где кривой Марюнин поднял бумажный лоскут, роем камышовую яму. Тут наметили клетку торфа, бли же нет. Срывка земли — одиннадцать лопат, потом на столько же лопат камышовый слой. Пока докопаешься до него — руки отвалятся. Расчисткой ямы занимаются все, кто способен выб росить хоть горсть срытой земли. Вот и дибят с утра до ночи ста рухи да мелкота. Баб и подростков на поля угнали: рожь приби рать, под озимь пахать и волочить. А как до торфа дорылись, нарезать его идут за мужиком каким иль просят половчее бабу.

Неспривычки, крошек много получается. Комья ж нужны ров ные, что твоя буханка. Такие способнее на ломти поделить, а как подсохнут — городушки из них вывершивать, совсем сухие в сарай кузовом стаскивать.

Торф наворачивают у нас комьями, а на Городке — в дерев не рядом — продолговатыми пряниками нарезают. Резаком вжик вжик. Да и сказать, разница есть. У них топка за дворами, вышел — и сразу болото. Камыш там подпирает к самой траве, срывка — одна лопата. Мы же, традевские1, копаем под речкой, В селе Традей, или Тарадей, никакой тары никогда не делали. Традей — от мещерского слова «тралей» — речка в кустах. На Тамбовщине (те перь прирезали к Рязанщине) много мещерских названий мест и урочищ.

на высоком берегу. Земли там нанесено очуметь сколько. Да и торф вонючий, роешь его, а он то сизый, вроде гущи от щелока, то синий, как подсинка. Но и у нас нет нет да и попадется ду шистый слой; ленками в нем протянуты древние стебли. Жел ток желтком рассыпается такой камыш. И жаркий, духовитый, легкий — угару от него никакого! Бывает, целое бревно попада ется. Лопатой не перерубишь, топор нужен. Однова дед Ков шок, сосед наш Чапурин, приволок на себе оказинный кряж. И топил не камышом, дровами.

Относят комья от ямы и стар и мал. Душа радуется, как по больше кучу натаскаешь. Подвянут, подсохнут чуть — на тачку и ко двору. Там режь ломтями на просушку. Тачки возить — сила нужна. И немалая, ведь колеса от брошенных конных плугов, стронешь — сами не покатятся. Тягаешь, тягаешь с братцем, думаешь, пуп развяжется. На гору и подавно не вывезти. Часть комьев снимаем, остальное на горку, остаток выносим на руках.

Одно гожо — еда завелась. Картошку уже подщупывают вов сю. Сунешь ладонь в борозду, и вот он, клубень с колбёшку. С куста по одному, по два клубня — больше не бери. С полведерка накопаешь — и домой. Там Авдотья Павловна дополнит ведро водой, помешает картошку бадчиком, и гляди, как промыта.

Шкурка облезла, белые с красными концами картофелины по чти готовы в чугун лезть. Вареный молодой картофель, да с сольцой, с огурцом зеленцом — лучшей еды не надоть. Хлёбово — затируха из новой ржи. Ходят, потаясь, смыгать колосья вдоль нивки.

Бабы носят с полей сор. Развалят на залежах что натолкали в мешки, а в куче окажется клыкастый осот, тянучая повитель, жесткий пырей, синий журавальник, мучнистая лебеда и дво шистая глухая крапива. Сор этот — корм корове. Не запасешься им загодя, зимой крышу положишь в ясли. Сено то урвать нео ткуда, кругом все распахано. А в лощину залезешь, живоглоты срок припаяют. Мальчонка с косой придет — отколотят, косу поломают. Ни ни, чтобы корову свою кормил. И сор бы не да вали, да все посевы заросли. Раз полешь, руки колешь — отбро шенное возьми. И сколько ни рви дурную траву — не убавляет ся. Может, чуть просо поочистили, а конопельник, картовник,

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

желтая свекла — как лесом обросли. Заставлять чистить поля не надо, всем селом высыпают — кормочек то нужен. Кто в ме шок, кто в запон сует сор. Дюже нужен, хоть какой. С залежи сухой сор поднимают на жерди под сараем, на потолок чердак, складывают в предбанниках, на погребицах, по сеням распихи вают, прячут в анбарах, у кого они есть. Только анбаров давным почти не осталось, поразобрали на конные дворы, когда в кол хоз загоняли.

На медовый Спас медом не похвалишься, на яблочный — яблока не съешь. Сады извели щ щ при коммунах. Зачем ябло ки? Вот насадим общий сад, тогда и хрумкай. Насадили, но де ревья повяли, а кои уцелели — стоят культяпые, навроде без кистей инвалиды. Говорят, на малодворках — в Кукушке, что подле лесу, обчественный сад урос. Но и там яблок не жевали.

Коммуна... Кому на, кому — нет! Только одни качели общие удались, всем хватало покачаться, кто хотел. «Туда сюда и об ратно, тебе и мене приятно». Да, качели всегда удавались. Кир пичный барак на Кукушке — гадюшник, в нем одно зло и сра мословие. Ништ эт жизнь была? И там зажили чуть, как комму на развалилась. Разгородились, сараев понатыкали, коров и по росят завели. Своя корова в дому — срамиться да лихоститься некогда.

Август военный... До села не докатилась война, а все дышит боем. У баб запеклись губы от горя: мужиков похватали без про медленья. И падают они под пулями, как снопы. Одним семьям уж похоронки пришли, одним писем не присылают — без вести загибли. Перепуганная власть бедой стращает: чьи сыны сдадутся — матерей и всю родню законопатим в Сибирь. А кто учил сы нов сдаваться, да и сдаются ли на войне скопом? Мыкается сер дце посельское, растошнехонько на белом свете!

— В школу, в школу вставай, — растолкала на рассвете ба бушка. — Нынче в школу пойдешь, как велела Катерина Лек севна.

Блохи жгут в ватолах, а не вставал бы. Вынырнул, потянул ся, а как за стол присел да кислого молочка с прикуской съел, и вовсе оборкался. В платок с черными окомушками книжку за вернул с бумагой и вставчиком, кепку на затылок — и вдогон за проулочной ребятней. До села, где школа стоит, своим поряд ком тромусюсь. Вон белая звонница на горе, рядом школа. Звон ница так и сияет, благостно свет разливает. Издали не догада ешься, как загажена и какой теперешний дух устоялся на ее сту пенях из тесаного камня. Однова зашел на паперть и было полез с кем то наверх, как тут же вторпанился в котях заветренный.

Всё, всё загажено, не продохнешь на каменной лестнице. В са мом храме, обезображенном со всех сторон, клуб. Там собрания бывают, на которые старики не ходят. Сзади проулка, за моим двором, тоже колокольня видна, покруглей нашей и попасмур ней. Но и на ней благодать играет, утром и ввечеру. То храм в Куликах, говорят, загаженный еще боле. А ставили храмы в одну пору. Только недостало для нашего чуть кирпича, пошли тра девские мужики к куликовским занимать. Те дали, да наказали вернуть, а наши кубыть и сами не знают: взял лычко — отдай ремешок. Подошло время освящать церкви. Вдарили в колокол, заблагостили к обедне народ скликать. Куликовский колокол бухнул: «Отдай долг, отдай долг!» Наши колокола потоньше, заз вонными голосами отозвались: «Живы будем, раздобудем — от дадим. Живы будем, раздобудим — отдадим». И занятый кир пич традевские мужики потом отдали, а колокола так и перего варивались на разные голоса. Прямо, как люди.

Школа, вот она! Жгутами вываливаются и вваливаются маль чишки и девчонки через зев дверной. И уж в коридоре краской обдает, казенным духом, дурнотой шибает. Наш класс светлый, на партах санках сидим по двое. Катерина Алексеевна вошла с улыбочкой, собой приодетая не то чтоб нарядно, а не по наше му. Мы то в чем попадя. Вон Танька Митькина в лаптях при перлась, на ее напарнике, Петьке Оглоблине, фуражка непомер ной величины — «варшава»; так называют фуражки и шапки здоровенные. Встали, поздоровкались, сели — познакомились!

— Будем учиться, — звонко и выразительно созналась учи тельница. — Раздам сейчас тетради в косую линейку, но трогать их обождите. Начнем, как расскажу. — Класс что то насторо жился, в переднем ряду от двери занималась возня.

— Катерина Алексеевна, чего Залупец Оглоблин суляется?

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

— Оглоблин, встань! Я буду ставить в угол, кто безобразни чает. И потом, почему ты не снял фуражку? Тут не улица.

Парты сани задвигались, загудели. Прозвище Петька Оглоб лина никого не обидело, все слыхали это прозвище и раньше.

Дано не нами, а всем проулком.

— А ты, Похлёбка, вертишься, как вошь на гребешке, и свет застишь. За тобой окна не видать. — Петёк по простецки слю щил лицо вымя, отместил Таньке и прозвище ее выказал.

— Рассаживать не стану. Кто безобразничает — того в угол, — твердо прервал колготу высокий и какой то наособицу близ кий женский голос.

Пошел урок, первый час в светлом сельском классе. Хоте лось, чтоб он не прерывался; с моей первой парты учительница вся видна. И белая ее шея, и губы нежные, как легкокрылая мят лушка на яблоневом цветке, и руки белые, ласковые. Вспомнил про антоновское яблоко, им бабушка снабдила, осеняя крестом в дорогу. Когда шел, яблоко из кармана оттулилось. Раскусил бы эту хрусткую мякоть с ее сладостью, да сумился обождать.

Буду возвращаться, тогда и схряпаю. Сунул в крапиву в укром ном местечке. А теперь ноет под ложечкой: не стибрил кто?

Один урок прошел и два. Раздался желанный звонок: дежур ная баба пробежала с медным поддужным в письменах колоколь чиком, отчаянно трясла им, пресекая занятия. Настала большая перемена. Класс вывалил на волю. Кто побежал за школу под мывать каменную завалину — опростаться ж надо; кто затеял толкотню, беготню. Второй класс устроил давку в коридоре и на волю не идет. Но вот сорвались все с места, гунули на подворье фершала. Там жеребца Дунича с кобылой спаривают. Самого фершала нет, поди, спиртом балуется, запил. У его только и спирт в селе, в склянках больших держится. Заступила помощ ница фершала, рябая девка. Вот она отвела в сторону забинто ванный хвост кобылы, Дунич вскинул передние копыта на ча лую подругу, фершалица вставила черный ствол в подхвостни цу. Вздрогнули оба животных работяг, наливаясь судорогами;

прокатилось яростное ржание. Ствол вынут, с черного яблока стекает жидкая плоть. Рябая девка — на рыле горох молотили — подставила блюдечко под прядающую струйку. Зачем ей плоть?

Мордастый второгодник из четвертого гутарит, что рябая счи тает каких то живчиков в капле, а они так и гоняются один за другим. Крупинка за крупинкой гоняется с дубинкой.

Пока не дозволили повторить, Дунич чуть не укусил кобылу за плечо: во какой горячий и злой! Никто не расходился, хоть звонок и раздавался. Катерина Алексеевна вошла в пустынный класс — за партой сидела одна Похлебка.

Танька выпорхнула налегке из деревянных саночек, лаптиш ками шаркнула, подбежала к заднему окну.

— Вон они, вон!

Катерина Алексеевна взглянула на ветпункт как раз в тот миг, когда Дунич опять вскинул копыта на чалую кобылу. Прогну лась евонная подруга, жеребец заржал. Отошла Краснощекова от окна, сверкнув глазами. Хотела вспыхнуть, а сказала совсем негромко, почти про себя: «Вот он, идиотизм деревенской жиз ни». И в сторону Похлебки:

— Ступай позови. С первого дня охальничают.

Все разом вперлись в класс. Захлопали крыльями парт, за галдели было и осеклись тоже все разом. Катерина Алексеевна, наша душа учительница, насупилась, кубыть надулась. И толь ко шелест речи, ее же речи, сорвал пасмурное облачко. Потек урок о крючках и палочках, о нажиме пера, с которого сползали тончайшие струйки лазурных чернил. И запекался на желобоч ке перышка золотистый налет. Перо лягушечка, восемьдесят шестой номер.

Занятия прервались неожиданно. В класс вошел Очкан — директор школы, за ним втиснулся муругий Сниготок. Велели всем идти на военное дело. Что ни класс — строй, так строем по старшинству и попехали к Барской речке. Передом — четвер тый, выше у нас нет. Сниготок командир шебутной, всем недо волен, на всех орет. У Барской речки высоченная плотина, со рванная когда и старики не упомнят. У самого низа расставле ны деревянные фрицы, целиться в них будем из деревянных винтовок, только что обделанных плотником. Туда же велено швырять окованные толкушки гранаты. Прикладываться оче редь подойдет не скоро, но ждем смирно. Четвертый швыряет

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

толкушки. Один швыряет, другие подбирают. Вот кто то заки нул гранату не по команде, и надо ж, прямехонько попал в Ма лашкина малого. Он только нагнулся поднять толкушку, а дру гая ему бац по голове окованным концом. Кровища свистнула.

Очкан ругается почем зря, Сниготок драться лезет на того, кто кинул не так. Тут и закончился боевой выход на фрицев. Распу стили по домам.

Неуемен вёдренный сентябрьский день. Весь пропитан лу чами и запахами вянущих трав. Синева поднебесья нависает за каждой поветью. Головастые подсолнухи зажелтелись восковы ми затылками. Иссеченные лица их уставлены долу. Золотис тый налет и лазурь чернил не заронились ли на перышко с воли?

Под окнами вдовы догорают мальвы. Симкина баба степенная, неразговорчивая, а красоту любит. Только у нее на всем проул ке и посажены мальвы да георгины. Ее сын, Каганец, тоже пер вячок. Плетется рядом, и задумчивый такой, прямо сентябрем глядит. Отца то уж нет, все никак не забудет его теплого дыха нья. А цветы ихние горят жаром, и один посох другого выше.

Георгины головастые, цветастые, прямо праздник живой. Ото рвать глаз невозможно. Каганцов отец сажал цветы весной, хо тел осенью ими любоваться. А не привелось. Надо, надо отры вать глаза от цветов, еще столько топать вдоль дворов. Анто новка извлечена из крапивы и съедена расколотыми кусками.

На зубах еще держится сладость. Наглотался сахарной душис той хряпы пополам с солнышком, растворенным в теплом воз духе. Кругом разлита благость Божия! Напояй ею уста, она пи тательница душ наших.

А дома то, дома то что деется! Добро прячут. Хоть и всего то добра сундук на семерых, и тот наполовину пустой, если не всунуть в него облезлые полушубки, дедкин зипун старинный да суконки — зимние онучи. На самом дне и есть добро заветное — две холстины. Сами дергали посконь, сами расстилали ее по росам, сами мяли и чесали моченец, мыкали мочки, сами пряли и ткали. Свои две холстины, прибереженные на конец жизни.

Одно корыто другим накрыто — гроб понесут, а на чем? На хол стинах, вытканных своими руками. Они то и есть самые завет ные. Сундук этот зарыли на скотном дворе, сверху накидали кучу назьму. Неуж немец догадается сдвинуть кучу? Поди, нет. Весь хлеб в кадку влез. Да и откуда! Клочок ржи в огороде — три кре стца, вот и намолотили ворошок; каждое зернышко уцелело, своим курам не дали растащить. Кадку с рожью дед Яков зарыл в бане. Разобрал каменку, вырыл яму, туда и спустил кадушку.

Сверху торпищем накрыл, потом землицей закидал и над всем печь склал. Вывел, как была. Неуж немец скумекает печь разоб рать? Все велено прятать. А прятать нечего.

В мы ты есе Скыть Филькин и райкомовец Смагин пере стали есть и спать. Все делают на ходу. Немец бабахает чуть не в Рязанях, прорвется — ему шаром покати — ни капли бензина, ни пуда хлеба. А куда, как? Ведь работать надо, трактор не ло шадь, по мослам колом не огреешь, матюгом не стронешь с ме ста! А самый сев озими. Хоть не пахали землю, черябали только, но и ее зерном посыпь — проверка строжайшая. Сам секретарь райкома Телегин следит за севом каждого поля. И прячь, и ос тавляй. Лучше б выгрести дочиста, как при раскулачивании.

— Товарищ Смагин, скыть, Дюковская мы ты ес отсеется, и всё угоняй отседа. Хэтэзэ, мэтэзэ не нужны на расход, так скыть, лишни будут. Лошадей Рогожкин угонит, конюшни по дожгет. Чист бас. Придут, а у нас чист бас.

— Как в письме, как сам Тарасов постановил. Не более, а то перехлест. — Губы белые, пиджак из жеребка в паутине — толь ко что связки бумаг из чулана доставал, жег в овраге. И за бума гами мы ты есовскими прется немец. Во окаянный!

Не прятали ничего одни Марюнины. У них и сундука давно нет. Лежни отсветные, весь год лелёшничают на соломе, кома торфа не отковырнут. А живут. Положим, кусочками пробавля ются: какая ни жратва, а сума не даст от глада похарчиться. Но топка, где они топку берут? Это один кривой Иван знает. Ве ревкой всегда опоясан. То вязанку соломы подцепит, то доску от моста оторвет иль каких гнилушек на коровнике насбирает.

Когда нечего в печь положить, углы со своей избы сшибает. Пол в сенях разобрал и сжег в Великий пост, когда вода разлилась.

Даже ступе подол обрубил. Нет у Марюниных сараюшки самой убогой, и раскрывать можно лишь хату. Да она и так покрыта с пята надесята.

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

Кормилец — кривой Иван, тот, что нашел бумажный лоскут в Третьей лощинке. Вот и сейчас он лошадь возле своей хаты остановил. На дрогах бочка с сывороткой, свиньям возит с дво ровского молзавода. Вся деревня туда носит поставки супоста там — двести сорок литров с коровы. Можешь маслом, тогда на пуды считай. На заводе молоко прокрутят, разделят на сливки и обрат, одно государству, другое — в чан. Из чана то и возит Марюнин бочками сыворотку. Мутноватая кислая вода и белые комья жидкого творога — вот что такое сыворотка. Ведро этой свиной еды Ванек домой отопрет. Накладет комьев, какие по туже, и ужин на столе. Обедали картошкой польной, рассыпча той и улыбчивой, она вроде молодой бабы на празднике. Кар тошка с свинарника же. При свиньях кормиться можно. Им даже мясо выписывают, от прирезанных лошадей. Кожу сдай, кони ну — страви. Дохлятину — туда же. Ванёк знает, какой кусок взять, попользуется убоинкой. А то калабы — конопляного жмы ха полкруга добудет. Тады совсем гожо: раздолбят на оскретки и сосут вместо конфект. Конопелька, она и сладит, и жирком под бивает.

Марюнины живут на миру и пробавляются мирским. Зайдет их девчонка Наталька — годком постарше меня, — прислонится к притолоке и стоит робочкой. А сама есть хочет.

— Наталька, ты б прошла к столу, сядь поешь, — Авдотья Павловна и кусок хлеба подвигает, картошку достает.

— Да когда б отказалась, а нонче возьму, — слезливо про мямлит Наталька. С первесны она все за чувелем бегала. Нало мает кислых ствольев, напихает в рот. А как оскомина, зачнет пучок складывать, матри и Катьке с Ваньком. Каждый Марю нин ест из под ноги и с руки, но о своих не забывает. Ни ни, а то каюк.

Чувель по канавам сбирает, на Журавлиное болото ходит с братом. Пока Наталька ломает стволья, Ванёк из утиных гнезд яйца в кепку кладет. На осоковые кочки залезет, через ржавую воду перемахнает, а утиных бледных яиц добудет. Часть выпьют тут же, под крики пиголиц, остальные несут матри и Катьке.

Летними днями за агальцами пустятся. Каждую коряжку, каждый камень на дне ощупывает Ванёк руками. Вьюнов, ско зобчиков, плотвичку — всего нацапает. Только улов невелик, речка — одно название. В полую воду грохочет — версты за три слыхать, а в межень пересигнуть можно: отмытые голыши ле жат через шаг. Жарят рыбешку на черепице. Костерочек сложат из сухих коровьих блинов, а черепица вместо сковороды. Цыга не и то складнее живут. В Петровки Марюнин насбирает садом ню со всего проулка, ведет в артельский сад рвать кислушную завязь. Медвежка, скрыжапель, титовка — держитесь! Култыш ки без призору, без надзору. По книгам числятся в основных средствах, наравне с постройками, а средств этих не должно уменьшаться. Вот и не корчуют заломленных, кривобоких яб лонь. Завязью опудят мальчишки, не дадут зароду окрепнуть.

Покислились, разговелись, ничего что скулы свело! Набузова ли, домой кто сколько напихал в карманы и за пазуху. Самые крупные яблоки отыскал Ванёк, друг об дружку отбивает, и вправду так слаще.

Никто не пробавляется, как нищеблуды Марюнины. Но так ли уж лучше? На что Трясун Игнатов скуп и домовит, а и у него сусеки пусты. Посуда есть, топка напасена, а с едой плоховато.

Лебеду и Трясун жнет впорядь со всеми. К картошке лебеда при сошка. Каша и хлебушек от по праздникам богородичным, ста линская рожь пшеница — лебеда на каждый день. И то, когда наготовишь загодя. В первоосенье самое жнитво лебеды. Стеб ли ее задеревенели, верхушки пожелтели, клубочки развалис тые. Ощерились трещинами, а в них черные зернышки, навро де мака видны. Эти зернышки и будут подспорьем к хлебу. На таскаешь вязанками сжатых стеблей, насушишь при солнышке, обмолотишь палкой на торпище, сшитом из грубого холста, вот тебе и сталинская рожь пшеница! Только мели и в дежу подсы пай, к муке да к картошке. Хлеб не хлеб, а есть можно. И все едят, Трясун тоже.

На осеннего Богослова Марюнин коноводил за подсолныш ками. Посеяла их городовская артель далеко, верст пять от села.

Идти до Городка сперва, а там дикими местами пробираться, яругами да лощинами. День теплынью веял наредкость. Еще так по летнему жгет солнце! Рубахи прожаривает на плечах до запа ха гари. Изнуренный на зное суходол шибает в нос истомлен

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

ным разнотравьем, черствое оно тут и низкорослое. Разгорячен ные полынки горькавы и терпки, пахучий колосок, подсохший на корню, так и кадит сенным духом. На песках еще донник до стаивает чадливый, осмыгни веточку и понюхай на память. Угар но в клыкастых татарниках, кумашные клубки приторны до об морока. Только не все клубки двошат, многие избыли цвет, лох матыми поделались. Яруги дики, на глинистых срывах ни еди ной морочки не растет. Лишь камни черепами белеют. Тут то молчком и нужно подбираться к полю. Караульщик Идол на каланче сидит, зырит бельмами во все стороны. Каланчу сам сколотил.

А вот и поле. Ползком, на четырках, только не в рост. И бе гом, бегом — в листистую сень. Стволья шершавые, листья как терка, а сами решета каковы: одно шире другого! Нагни подсол нух, чтоб восковой затылок поравнялся с твоим подбородком.

Зубами, пальцами надорви ему жилистую шею, и вот оно, на битое серыми семенами решето. Так его, на снизку! И еще рви, на всех хватит лузговой утехи. Снизка потяжелела, можно бы и еще, но что, что ты, Иван, замер?!

— Идол бежит...

Кровь в жилах захолодела. Наутек разом бросились, к яру гам, к диким срывам. Ступни, пятки, пальцы совсем не твои — без разбору натыкаются на сохлые комья, будыльё, осколки кремня. Боль и кровь пережигаются страхом. Абы в яр соско чить. Идол вылетел с поля тоже и вот вот схватит. Караульщик злой и мстительный, измываться начнет. Заступиться некому будет, кто убежал — не вернется. Бросить снизку с решетом?

Легче станет. Легче... Нет! Еще, еще поднатужься, наяривай.

Пустым не останусь! Марюнин передом машисто скачет. Вон и в овраг сиганул, за ним зайчатами посыпался весь шурум бу рум. Господи, никак и я со всеми! Захленулся воздухом, а дыха нье перехватывает. Теперь по днищу яруги, не отставай. Елень быстра, да не стреле ж сестра! Идол еще гонится.

Скололся! Сшибся со следу: мы в один отнорок оврага, а он ткнулся в другой. Отстал, полез наверх. Брехню его почти не слыхать. Пес с ним... Перешли на рысь, а к роднику и вовсе рас холодились.

— Ну как на своих двоих, поди, на жеребце не догнать? — Марюнин вроде бы вышучивает, а сам и их как подбадривает!

Вот и гожо. Никто не отстал, подсолнухов не побросали, будет что лузгать вечерами. — Дурашливо заржал, зубоскаля. — «Бло ха и Вошь повезли на мельницу рожь. — Блоха, ты дюже плоха.

— А ты, Вошь, совсем не везешь!» — пригудает Ванек свою все гдашнюю побаску. В дубняке развалились. Дерева в лощине ко рявые, сучки одни, вот и не трогает их топор. Да на воле не каж дый прут по заказу гнут. Марюнин дрёпнулся, раскидав мосла тые ноги. По всему, доволен дюжеть. Ну как не прибаснуть? И вывел:

И повело поехало, не унимается Кривой. Размечтался, что ль? Под конец прибаснул:

Рырай ра, рарай ра, рырай ра, ры ра. Рукава карман кор зинка, чулки варежки резинка. Рырай ра, рырай ра. — Приба сает и будто на гармошке подыгрывает. Голь на выдумки таро вата. И совсем, кубыть, невзначай:

Гожо осмыгивать подсолнухи от засохших цветочков, так и осыпаются с морщинистого решета. Первые ряды семян самые ядреные: раскусишь, а там середина — с боб. Чего жареные ждать, покель сырые раскусывай да ешь! Солнышко марит, мак

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

выцы жгет. Пить далеко не надо, вот он, родник. Чья то чуткая рука обложила досточками. И бьется, бьется бульками вода, взмывая песчинками. Во всю деревянную обечайку разлита чи стейшая родниковая влага. Припади, окуни губы, всасывай в себя дар Божий, покуда удоволишься. Можно и ладонью под носить, своя ладонь не меньше корцаґ иль половника. На дне родника какой то волос свернут. Не из конского ли хвоста вы пал? Ой, не замай! Это червяк такой, впиявится — не оторвешь.

Родник то дикий. Гутарят, надысь тут водяную крысу видали.

Поболкалась, поболкалась, а как люди — шнырь в дубки.

Плывет Богородицына пряжа. Все жнивье опутала. Тянется и тянется через весь осенний день, пропитанный овинным ду хом. Нигде конца и краю нет. Окрестные дали ширьше небес.

Чего, и прищурившись, не зришь летом, теперь как на ладони.

Вон Криволуцкая ветряная мельница — над полем крестик; вон Смелская каланча в полный рост, даже перекладины заметны.

Гожо б набег и туда сделать. Возле каланчи Свищов пруд, барин там жил. Теперь от поместья одни ямы, но ежевики, ежевики завались! Тусменная, сочная — сама просится в рот. И не ма жется, глотай, не ленись; а что пыряет кустами — сноровистым будь. Раскатаешь губы, так и прутик забидит.

Свищов барин хлеба разводил. Знал толк в зернах. Из его ржи печеный круг раздымчатым делался, ноздреватым. И пахучий, пахучий ломоть такой, прямо над горсточкой ели, не уронить бы крошки. И это в сытный год! Жать ходили за серебряные де нежки, бабам по двугривенному в день платил, мужику на мо лотьбе — рупь. Не мало. Воз огурцов три рубли стоил, столько же и шевровые сапоги. Конная молотилка выколачивала снопы мигом, только суй в барабан. Зерно текло рекою, с тока — в ан бары. И Авдотья Павловна ходила жать хлебушек к Свищову. С утра до темени гнала свою постать, обрыскивая с серпом — с сутулым, горбатеньким, загонку и две. Устали не знала, дибели дружка перед дружкой, крестцы то на виду ставишь. Кто сколь ко осилил — знают все. И снопы все тяжелые, полновесные, еле свясло сходится.

Ноне тут тоже нива хлебная. Пшеницу яровую только что гоняли брать вручную. Вся школа вывалила, и мал и велик. А пшеничка мелкая уросла, прямо беда. Косцы не приладились смахнуть — колосья врасхлест. Дергали мы горстями, пылищу подняли не пуще той, что на большаке, когда по нему табун не сется. Вот какой хлебушек от стал получаться. Землица осерча ла на сбродливых людей.

Одна каланча осталась прежней. Только тогда на ней дозор ный ночевал, с Шацкой пожарной каланчой светом перемиги вался. Желтым стеклом фонарь поворотит — спокойно кругом, красный свет полоснул — гони что есть мочи пожарные подво ды с помпами. Теперь по проволоке переговариваются, а тогда сообщения велись сигналами — еще быстрей. Двадцать верст от этой каланчи до Шацкой, разве свету помеха? В туман и дождь видны были, а летом, когда огонь особенно зол, дозорные как на ладони. В гражданскую краснюки развалили нижние лест ницы, чтобы не залез кто сигналить из дозорных Александра Степановича1, фонари порушили — не тушить велели, а делать пожары. Отчаянные ребята и без лестниц залезают на самую вер хотуру, вырезая на столе свои имена.

По селу шли задами, зеленым столбом, отбивающим коноп ляники от огородов. У домашних земляные лица, угрюмые все.

На окопы загребают баб. Машиха тетка отбыла две недели на рытье окопов, без рук осталась — так наломалась. Вчера только до хаты добралась, щ щ не отдохнула, нонче опять гонят. Пред седатель Рогожкин Василь Андрев сам в тарантасе прикатил;

вытрескал бельмы, стучал кулаком, чуть у стола крышку не про шиб. Машиха в слезы, бабушка в слезы — ничего не помогает.

Поедешь рыть окопы, и никаких! Что, очередь свою отбыла?

Очередь отбудешь, когда война замирится. Усладить Рогожкина нечем, трескает одно винище, а его взять неоткуда. Другие бабы винищем откупились, от них и отлипли. А тут только отбыла срок, опять снаряжайся! Не поеду, чирья тебе в кадык! Да что за жисть такая, что за власть?! Чуркина шайка злыдни разводит.

Не пойдет Машиха на окопы. Спрячем ее, тюфяками зава лим, скажем, ушла на Смелу к дяде Каве. Когда вернется, не Александр Степанович Антонов — заступник народный, светлая го лова.

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

знаем. И мать на окопы грозятся угнать. Двое детей, двое цып ляточек — кто о них думать собирается? Как скот домашний, что он есть, что его нет — только три шкуры дерут: отдай и мя сом, и молоком, и шерстью; так и с людьми — не нужны, пока малы, а подросли — заглабают, и вся недолга. Чуркина шайка, не власть!

Закинул подсолнухи на плоскую крышу лапаса, не глядел б на земляные лица. Бабьих слез море вылито, и все без толку, когда дурью ломаются на верхах. Картошку копать пора подо шла — натина то уж срезана, и не дуются больше клубни. Выво рачивай кусты лопатой, пусть ведро гремит от стука в бока, каж дая картовочка дадена Богом на пропитание твое. Дед накапы вает, мы, садомня, собираем в ведра да в тачку ссыпаем. Скри пят колеса, при каждом наезде на сохлые комья кузов трещит, вот вот развалится. Возле двора картошка пообсохнет, на свет поглядит — и в подпол ссаживай ее, в погреб. Нынче на нее вся надёжа. Лебеду в напарницы возьмем, хоть и дурна собой. Пе ребедуем зиму. С небольшими перерывами лебеду едят, почи тай, двадцать лет. Детство проводили на лебеде, взрослели, же нились, так и не наевшись вволю чистого хлеба. Серп и молот — смерть и голод!..

А ученье из головы не выходит. Катерина Алексеевна зада ет слога читать, а я их прошел сам летось. Читаю букварь на дальних страницах. «Дал давал, дул задул», — вожу пальцем по листу.

— Черноть чего пишут в книжке. Ишь ты, пасарму вставили.

Зачитаешься совсем, — досадует бабушка.

И как не досадовать, коли «задул» в нашем селе — срамное слово. Задует бабу мужик, она и забрюхатит. Такое, да чтоб ма ленькому выговаривать? Уши оборвут, осердясь, а тут в букваре прописано. Поди, пишут то их супостаты? Читать стал потише, мало что навпихали для первячков!

Бегут осенние дни, подравниваясь к ночам. Света зажигать не дозволяют, сидим впотьмах. Соберемся у Запекана, залезем на печь, заведем сказки. Рассказчик Запекан страстный. Его сказки слаще жизни, страшнее смерти. Никто в них не толпит ся, не толкается. Человек и воля, между ними чудо — задушев ное или недоброе. Прорастает чудо в какую хошь сторону, но человека и волю чудо одолеть не может. Хоть и пыжится. Под невольная жизнь — сплошное подчинение злу, пожирающему людей, как падаль.

Опять бабы взголчились: Фимушку Скрыпку выселяют Бог весть куда! Как стращали анчутки, так и делают. Сын Скрып кин — Лапёр будто в плен сдался. Всю часть немец слаущил, за когтил, а Лапер виноват. Зачем отдался в руки, зачем живым попался? Беднее Скрыпки одни Марюнины. Нет у нее ни овцы, ни поросенка. Две курицы и козленок — вся живность. Хата хо лодная, жильем не пахнет, а все больше мышами и лежалой ве тошью. Окна наполовину забиты досточками и засыпаны тор фяной золой, чтоб дух держался и не лез в щели. Сама придет утром чуть свет: «Авдотьюшка, дай жарку». Положит ей бабуш ка жарку в совочек, прислушается к Скрыпкиной речи. И о чем речь? Как холодно на улице, сиверко завернул рано. Картошка уросла мелкая и жидкая, ничего то у нее, у Скрыпки, нет. Не то говорит, не то плачет. Козленочка завела, чтоб кормочек стра вить — в полочках таскала с межи. И вся то хата валится, задняя стена выпирает, нижние венцы гнилые, крыша прохудела. Дождь льет скрозь потолок.

Оттого и Скрыпка, что скрыпит жалостливо, душу манежит.

Лапер был детина несмелый, молчаливый. Не в мать, не скры пел. Работал в артели возчиком горючего: на дрогах замасленная бочка и сам такой же замуслёканный. Было в Сапожок на тракто риста хотел учиться поехать — не взяли, с грамотишкой плохова то. Ел картошку с хлебом, колупал огород по весне, на гулянку в село ходил. Вот и весь Лапер. А теперь, вишь, предатель.

За Скрыпкой пришла подвода. Вещичек — какие то узелки.

Сама плачет молча, а бабы всхлипывают, глотая слова. Хрипун и Ваня Юля — епутаты сельсовета — хозяйничают в Скрыпки ной избе, отрывают доски с полатей, заколачивают двери и окна.

Крест накрест, вот так. Куда повезут? На Урал, в Дзержинск комаров кормить. Где Урал, где окаянный Дзержинск — никто из баб не знает, одно вдомек — на смерть гонят. Епутаты и увез ли недальнюю нашу соседку, всего через четыре двора жила.

Епутаты и картошку ее вырыли.

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

А первый соседний двор тоже пуст. Жил в нем Петя Сково родник с брехучей своей Лозой. Его мать — Танёк скупостью страдала отсветной. Зимой снегу не выпросишь. Петя гундосил сам по себе, а скупым уродился в мать. Бывало подойдет к моей бабушке на огороде и заведет шарманку:

— Ты, тетка, мои падалки в своей натине не поднимай. Ког да срежешь натину, яблоки отлежатся, я их сам соберу.

— Какие это твои падалки в моей натине? Срежь сучки яб лонь, чтоб не застили моей картошке, тогда за червивой скорос пелкой не полезешь на чужие борозды, — обрежет Авдотья Пав ловна.

Когда полет картошку или срезает ботву, коли в нашей кар тошке отыщется какое яблочко Сковородника, как не взять да не принести внучаткам? В подоткнутый запон положит, а дома вынет и скажет:

— Отмякли, кубыть, душистыми поделплись. Поешь поешь.

Как похарчилась Танёк на старости, задумал Сковородник с Лозой из села мотать, куда подальше. Они скупостью добыва ют, а их налогами, налогами обкладывают, жилы вытягивают.

Не дашь — растребушим! Посулились епупаты сгробастать Петю при очередной разверстке на мужиков. А разверстки не мино вать, без нее не обойдутся. В прошлом годе пять мужиков загре мело. За что? Когда развёрстка — ни за что! Бусыгина Митрия законопатили за Библию. Рогожкин, председатель, пришел тре бовать самогонки, а тот не дай. Всегда де поил, а на эту оказию не припас. «Займи, да дойми», — не унимался председатель, на все село главный туз. Не побежал Митрий занимать, сороковую бочку заливать. «Ах, так!» метнулся Рогожкин в судный угол, там на полке посередь пустых банок толстая книга лежала. Хвать книгу.

— А, ты Библию почитываешь! Сгною, растудыт твою мать!

Вспокаешься, да поздно будет.

И припаяли Бусыгину срок, и еще четырех крестьян законо патили. Петя Сковородник скумекал, раз посулили — сделают, щ щ никогда их посула не позабывалась. Заколотил сам избу и, потаясть от всех, с Лозой брехучей сбежал с села. Кому то ска зал, что в Сибирь подался.

— Ну, там яблок с смолистых иголок поешь, — вроде как руг нулась вдогонку Авдотья Павловна. — А то всё глабал, богатеть хотел. Живи, как все, с цепи не сорвешься.

А люди разбегались от родных печек: кто на рудники, кто в Кустанай иль в самую дремь дремучую, в Сибирь. Только б не доконали в своей избе, где качался в зыбке.

В село начали присылать безотцовщину. Из детдомов, что ли, их берут? Казеннов Через сто двух подростков взял: Ваньку Маркина и Володьку Безродного. Своих детей у Через сто нет.

Жена, Варька, не хуже кошки, сидит у окна днями, на дорожку поглядывает. Переживет одного старика, за другого выходит.

Сейчас за Казенновым. Через сто ворочает и на огороде, и по домашности, а Варька дальше крыльца не выходит. Им то и на вязали беспризорников.

— По пуду в месяц, через сто, дают — вот и взял, — оправды вался Казеннов в селе перед встречными мужиками. Ходить в село стал часто, то в сельсовет, то в контору. Мешок всегда при ём.

Маркин — парень тихий, но догадник страшный. Вот уж и самопал смастерил, и где то спичек раздобыл. Может, на него и спички дают? Счистил серу с головок, чем не порох! Натолочил через дуло в ствол, рубленых гвоздочков напихал, собрал бес портошную команду, и айда жидов стрелять, воробьев, значит.

На Семен день воробьев пропасть, сам черт кадушками меряет под гребло — вот как много. Облепят анбарную крышу, кубыть армяками закидают. В анбаре чувица ссыпана, может, ее чуют?

Подкрались за бурьянами, Маркин за клен спрятался. На же лезной кровле жидов кишмя кишит. Спевка у них, что ль, ка кая? Руку вытянул, самопал наставил, одной рукой зажег спич ку — ловок, нечего сказать, — и к запальнику пламя поднес. Бац!

Огненная струя стеганула крышу, птичек с полдюжины готово.

Собрал, и с трофеем к тетке Варьке. Ато не едят? Едят почем зря, ажнык ложки трещат.

Володька промышляет по другому. Ни с кем не знается и знаться не хочет. Хорьком прячется под сараем. Зато и отчубу чил надысь. Вез ольховский мужик воз вина. Ящики на телеге затянуты брезентом и веревками притужены. Мужик идет сбо ку лошади, вожжи держит. Безродный подкрался сзади телеги,

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

уцепился за брус. Лагунка не лагунка с дегтем мотается, а это Володек. Ладненько. Руку просунул под брезент, четвертинку из ящика — раз! И в карман. Сорвался с бруса рывком, а надо плавно, тогда б мужик не заметил. А тот кинул вожжи, и понес ся за грабителем. Только где ж ему тягаться в беге. Володек хор чиными спрыжками скачет, а мужик хоть и нарезает споро, да отстает. Шмыг в сарай, хорька нет. Мужик — туда. Как скрозь землю провалился, горячий камень ему за пазуху. И закуты все обшарил, и солому перерыл — нет. На выходе задрал морду квер ху. Вот он, змееныш, где спрятался! На перекладинах ворот, под скат залез. За ногу, и на землю. Через сто выскочил отнимать парнишку, не дает бить. Это, говорит, мальчонка государствен ный, я его блюсть должен. На прокорм взял, пока война не за мирится. Мужик вертит Володькино ухо, звереет. Отдали ему четвертинку, откачнулся. Спасибо народ сбежался да Через сто дома был. Варька как возле окна сидела, так и не ворохнулась.

Кошка она и есть кошка.

Вечерами холодать стало. Ветер плаксун намывает дождя.

Осветилась эта темь только письмом от тятьки — с фронта при слал. Треугольничек из тетради в клеточку, а в нем слова все та кие дорогие: живой, кланяюсь всем, в хозяйстве как? Бабушка поет «Живые помощи» — самая солдатская молитва, со дна моря поднимает, от супостата оберегает. «Живый в помощи Всевыш няго», — слышите ее негромкий голос. Мы стоим на коленях перед Спасителем: из киота Его лик такой благостный и близ кий. Лампада мерцает сквозь красное стекло. «Приидите труж дающиеся и обремененные и Аз упокою вы», — начертано на книге, которую держит Спаситель. Евангельская строчка эта много раз растолкована дедом. Бородатый хлебопашец, дед Яков, как доходил до этой строчки в Евандиле, останавливал чтение, задумывался, и молитвенный покой в избе прерывался беседой.

Дед вроде бы беседовал с собой и внучатами, но его слушали и бабы. Не забудет порядочный домохозяин просветить боже ственной истиной и баб взгальных. Вон Машиха с окопов вер нулась по другому разу, руки в кровавых мозолях, спину не ра зогнуть — так ухрясталась, а и тегка Машиха прислушалась к тому, что глаголет ее батюшка.

Для меня молитвы — радость и свет. Не помню, когда бы я их не знал. И не спрашивают, сам читаю молитвы, да речисто так, с жаром. Не нарадуется Авдотья Павловна, вот молодец, недаром голова кругленькая, а то тычкой у кого — те тупые и супротивные. Не перекрестившись, за стол не сядем и не выле зем. Перед праздником молебны большие, на коленях просим Господа ниспослать утешение, силу и щедроты. Жемчужными зернами нанизываются слова молитвы, в груди теснится рвение к покаянию, все выше растет колос умиления. «Всякое дыхание да хвалит Господа!» Только не дают славить Его. Епутаты рвут и мечут, измываются над старыми, в ком хранится вера; ребят не щадно стыдят и забижают учителя, обзывают верующих ненор мальными, продергивают в стенной газете. Районная подтираш ка спускает с цепи писак на цельные, богатые душой семьи.

Только и поутихли сейчас, от войны хвост поджали. Кое кто из сельской головки и сам креститься начал, молитв не знает, а все слово нужное подберет. Лизня Курапчиха на что была отпетая дуравнища: колокола скидывала со звонницы, образа крушила и жгла, на собраниях глотку драла, получая за всё горловые по дачки. Не ее ль на ероплане катали в виду села? Всю головку катали и ее посадили — почет. На птичнике Курапчиха заведо вала курями — и холила, и ела, не хуже лисы. Начальство яиш ницей тешила, вожжалась со всеми, кто острастку задать постав лен. Вот и отпетая Курапчиха перекрестилась. Не узнать, как отишила. Всё к бабкам норовит поближе, молитвы списывает на листках да учит. Покаялась душевно, душа и очищается. На сборища партейные с неохоткой ходит, говорит, бросила б и совсем, кабы уехать куда. Худородная земля вдруг заплодоноси ла, и плоды ее — добро.

На Щимилках — улица у нас такая вдоль речки зеленая — старик Колзин попом заделался. Бабушки упросили службу ве сти. Поначалу отнекивался, а как повел службу, прямо как в хра ме. Лампадки теплятся, восковые свечи пылают, душа взыскует сло Божия. Старушки поют не все — кто молитвы забыл, а кто и не знал их. Зато ближе к Колзину три монашки Лепилиных так ладно управляются с самым трудным и тягучим строем, что заслушаешься. Им подтягивают полторы дюжины голосов, на

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

труженных, надтреснутых, но задушевных и теплых. Молит вы Богородице прошибают до слез, ведь роднее ничего на свете нет. Когда с бабушкой пришел к Колзиным, в избе держался еще полной восторга запев: «Честнейшую Херувим и славнейшую без сравнения Серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу Тя величаем». Молящиеся коленопрекло ненно плакали, иные навзрыд. Как зеленая веточка на повален ном дереве, держалась в уголку Таня Митькина. И она хочет прилепиться к благости веры. Не выела ржавчина достоинства человеческого, а какая лютая ржа! Девочка перед иконой — не затухающий цветочек сельный перед солнышком. Обогрело тебя, родимое, очистило от скверны. И поперед так держись...

Старик Колзин в рубахе из суровья, порты на нем тоже до мотканые, крашенные в полоску, на ногах поношенные сапоги из опойки. Батюшка с кадилом да в ризах, а Колзин по простец ки, мужик ведь. Он и батюшка, и дьякон; прокимен пропел и сам же за Евангелие принялся. «Во время оно...» — раздались великие слова. Все стоим, нагнувшись, в поклоне. Обедня это или всенощное бдение? Скорее повечерие. Жарко пылают ду шистые свечи, из окладов глядятся благостные лики святых. В окно помывают достольные красочки — цветочки осенние.

Колзин и все старухи, как вчера, ходили в свой храм. В селе одна была радость — просторный, боголепный храм. Ни в трак тир Вилкова, ни в лавку Мягкова и Шапошникова не валил ва лом народ, как в церковь. Два священника — отец Владимир Черменский и отец Василий Чернитовский службу правили ис тово, душевно. Каждое слово молитвы распевали речисто, внят но. Хором заправлял Дулеп Соломин — мужик чтимый в селе. В хоре Колзин и обучился церковному чину, прочувствовал каж дый знак, каждый взмах, подаваемый батюшкой. А теперь сам подает. Не стало у нас ни храма, ни батюшек: разорили, угнали.

Повылезла из щелей рвань и пьянь, ополчились первым делом на церковь. Колокола поскидали, образа побили, батюшек за точили в съезжую избу, там на них комсомольцы верхом езди ли. «Но, долгогривые!» — орали двуногие звери, возликовавшие в своей дьявольской ловитве. Не собирался больше хор пропеть Богородице акафист, засохли губы у людей в скорбях и печали.

Меня, сказывают, крестили последним. В тот год и порушили анчихристы храм наш ненаглядный. Осталась одна нагольная принудиловка, под волчьим началом.

— Господи, посети и исцели немощи наша, — шепчет Авдо тья Павловна, отходя от дома Колзина. — Поди, сто пудов с души свалила, так легко сделалось. Спаси и помилуй. Опричь Тебя ни на кого надёжи нет.

По Щимилкам на мельницу потянулся народ, кто с мешком, кто с тачкой. Жернова перетирают новину, мука теплым ручьем бежит из рукава. Мельница водяная, на запруде стоит. Вода по лоточку вроде бы и мелкая текет, а какое огромадное колесо вер тит. Дубовый вал из редчайшего кряжа поворачивается медлен но, не пуще медведя в берлоге, а как кулачки яблоневые стучат, ровно челюсти у озябшего, когда зуб на зуб не попадает. А тут зубья кулачки впопад, и крутят, и крутят верхний постав плы вун. От воды силища. Под колесами ревет оглашенно, омути ще, белый от пены, ходуном ходит, как и вся мельница, скрипу чая, переполненная гулом и седой пылью. У Корзюкова, мель ника, одни зубы видны, яростные, наглые. Муку отпускает не без скастки против принятого зерна, да еще загребущий батман за помол. Сердце разрывается, когда Корзюков лезет в мешок с совком бокастым. Раз, раз — и отполовинил. Теперь ступай, баб ка, хлеб затирать. У, окаянный!

Журавушки в жаркие страны потянулись. За моря летают, а все одно — курлы! Надтреснутыми голосами курлычут, проно сясь над остывающими пожнями, над холодеющим полем. Под небесье бледное, не гуще снятого молока. Там то и виден жу равлиный ключ, трепетный, подвижный. «Прощай, матушка Русь, я к теплу потянусь!» — будто восклицают родимые. А люди им вслед: «Колесом дорога, колесом дорога! Возвращайтесь до мой обратно!» И с Журавлиного болота, поди, парочка серых поднялась. Занятная такая парочка была. Выглянем, бывало, изо ржи, как есть, стоят! Голенастые из себя, шеи длиннее гусако вой, ходят осмотрительно, будто по молодому льду. «Жаравль межи не знает — и через ступает», — припомнится бабушкина притча. Наступит куда пожелает, только с рассудком всё делает, ништо с нас пример брать? Высунулись изо ржи поболе, и тут

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

же спугнули. Оба журавля на отскочиху подались, еле видны, как далеко.

Журавлиное болото посередь поля чернеется. Полевой до рогой к нему идешь, вроде бы ничего и нет. Колосья, колосья да васильки. Цветочки красочки тут наособицу нарядны. Каждый кустик выведен как на картинке. Вот загляденье! Попадутся, ненарочно, и такие, что за дворами. Но стать какова! Стороже вым дозором застыл арепейник — ему не пущать, полошить чер тей, оттого и чертополох; молодцевато вытянулись конёвники.

По закрайку болота и подавно россыпи самородных цветочков играют. На Вознесенье отседа купальницу несут пуками, у нее головки бубенчиками. Дальше — кущи осок, прогалины. Поле зешь — исхватаешь пальцы на ногах в кровь. Дерется, не дается перешагивать. А лезть надо, все лезут — и ты лезь. Добыча — бледные утиные яйца.

Теперь Журавлиное болото овдовело, одиночеством сквозит на подходе и вблизи. Да после съема хлеба сюда носит разве од ного Ванька Марюнина с ребятней. Его во всякое время тянет оглядывать закоулки. Окладина, видите ли, ему потребовалась.

А сам по дороге зыркает, где что ухватить. Борозда картошки не вся в поле вырыта — его, кто под копешку соломки хлебушек ссыпал — случалось такое находить — тоже его. Там ведь поля совхозные, немереные, сказать, ничейные. И люди побойчее наших: чуть чего — мешок в копешку, а когда съедут с поля — ночкой то его и махнет домой. Всё проверит кривой Иван. На худой конец вязанку соломы припрет домой — и то гожо. Или в коровнике воробьиных яиц навынимает. В соломенную кров лю запустит пятерню, и вот они, веснушчатые яички. Коров ник наподдальке от села ставлен, тут как то всё дико, пустынно.

Ребятня рада возмужалому коноводу: не страшно с ним, и рас сказами попотчует. Одним забиваться — до беды: Настя Про сандевская словит, иль Кусачка напужает. Слоняются эти про стоволосые самокрутки по полям да конопляникам, кубыть что забыли там. За сурковскими огородами так шастала одна, и что ты думаешь, в конопях нашла почтаря. Валяется навзничь, руки раскинул, рядом сумка с деньгами — переводы из Щацкова вез, поотдаль наган откинут. Застрелился почтарь то. Всё при нем нашлось, ничто не пропало. Отчего встрапилось пулю в лоб?

Заместо него начальником почты поставили бабу, разбитную и ворющую, Райкой звать. Ни один посылок не пропустит, не вскрыв. Делает это потаясь от получателей.

— Сынколёк, груздочек! — кличет бабушка.

Одно и добро, вставай —в школу иди. А там и не учат: воен ное дело да поле — все занятия. Спасибо Катерине Алексеевне, пока тащимся к ниве по дороге, и цветочки назовет, и облака покажет — стираными рубахами полощутся на ветру, и какая птичка где гнездышко вьет, всё расскажет. Так и гуртуемся воз ле учительницы. И завсегда улыбчивая, нарядная. Что ни наде нет — всё по ней, что ни повяжет — прихорошится. Видение!

Голос с хохотком, а хохоток — чистый колокольчик. Нонче мор ковь собирать идем. Марюнин напахивает сохой, а мелкота со бирает. Ванек напахивает споро, старательно. Одна баба дюже залюбовалась: у тебя, говорит, Иван, морковь из штанов, что ль, валится? И впрямь много ее. И продолговатенькая, и круг ленькая, и рогатенькая — не положил бы в рот, да положишь, так скусна. Домой по одной штучке взяли. Одна, зато не бедна — со свеклу большую.

Вернулся щ щ завидно. Светлынь достольная! Воздух ост рый от осенних костров. Изо всех жилочек тянешься поспеть к обмолоту проса. Кургузые снопы ставят хороводом, в кружок. В середине земляное пятно тока. Развяжут два снопа, расстелят головами друг к дружке и давай колотить цепами. Брызжет в стороны загорелое зерно, в снопы шарахается. Мое дело кур от гонять, околотки, солому значит, оттаскивать к кормам. После молотьбы отвевают душу от тела, и тут ты будь. Мякину и лузгу под сарай сноси, шире мешок держи, когда насыпают отборное зернышко! Под самый хохол завяжут чувал, и вот она каша. Мы ль не кашники? Сколько ни положи — съедим. Хороша кашка, да мала чашка!

Вечером — в Сковородникову избу. Там поселился прислан ный издалека мужик, Горячев зовут. У него чахоточная жена и простой детина Петя. Расчудной этот Петя Горячев. Любимое занятие — песни. Орет с утра до вечера, на балалайке бренчит.

И всё о своем Задубровье, к которому немец подкатил. Прибас

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

ки слышны и на улице, когда идешь мимо окон. Чу, улавлива ешь Петин голос:

Поломался один мотив, принялся за другой:

— Уймись, Петя, — просит хворая мать. Петя забирает всех своих дружков, угланьё неоперённое, и в летнюю избу. Даром, что ль, Танёк скупой была. Всего понатыкала, и летних, и зим них хором, и чуланов да подклетий. Дом, как бубен звонкий;

сарай рубленный в лапу; хлева с высоким назьмом; анбарушки — кладовки растворяются внутрь двора. И всё то везде навпи хано. Коробья и укладки липового луба; ушаты, схваченные об ручами из орешника; плетушки из прута; сундуки с потайными замками; сусеки, кади, поставцы, набирухи; зобняґ для мелкого сена; ночёвки, долбленые, под муку. Всё, решительно всё те перь вытащено отовсюду и брошено где попало. Простой Петя растворил чуланы и анбарушки, вывалил содержимое на запус телое дворище, и что было добром — превратилось в разноцвет ный хлам. Поглядел бы Сковородник на свое разлюбезное жи лище, сердце б лопнуло от тоски.

Наяривает Петя на балалайке, Маркин подпевает. Только не любит он деревенских прибасок, в нем хранится удальство го родских ночлежек. Завел свои. Вот он подобрался к любимому «Гоп со смыком». И как ловко подделывается под заправского уркана. Кивком головы смахнет чуб к затылку, голос усилится:

Довольна ребятня чумазая, переглядываемся озорно. В по лутемной летней избе свет струится лишь в боковое окошко, и то без всякого тепла. Мышами пахнет, ветошью лежалой и тле ном, разлитым в нежилом помещении. Маркин нонче в особен ном ударе, рука подживать стала. Неделю назад чуть не загиб.

Утолачивал спичечный порох в самопал, как и всегда через дуло, и то ль резко ударил по палочке, то ль еще что, вдруг выстрел, резкий, с огнем. Боль невозможная, из руки кровища хлобы щет. Палочка просадила ладонь. Вытащил ее, утиркой обмотал кисть, Ванька не из пугливых. Теперь Маркин сам ударяет завя занной рукой по струнам. Играет ловко, нарядно, перебирая затейливые лады!

Нет, не блатной Ванька, а фартовые песни страсть как лю бит. И прибасать умеет. Откуда их перенял? Не помнит. В кубо вую в очереди за кипятком стоял — слышал, по вагонам поби рался — слышал, в детдоме — сам пел. Теперь у тетки Варьки, как у Христа за пазухой. Она тихая, накормит всем, чего сама ест, и к окну. Через сто мужик терпеливый, не прерывает Вань ку, не осаживает. На людях Ваньку ништ с Володькой сравнить?

Тот — вылитый хорек, даже внешне как две капли воды. Поет

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

Маркин и жалостливые песни, у нищих, что ль, подцепил? Тя нет и тянет гнусаво:

Стеблон Чапурин — белобрысый и ухажористый парень, с ресницами, как овсяные зерна, — и тот чуть слезу не пустил.

Мы уж угрюмые сидим, головы поопускали. Прервался Мар кин, отложил балалайку.

— Расскажи что нибудь, Петя.

— Этт мигом. — Слюни подобрал, нормальным сделался. — Кто скажет, что такое РСФСР?

— Ну, знаем, — сказал Стеблон. — Ребята, смотрите, Федя сапог разорвал. Собери первые буквы, и будет РСФСР.

— А СССР? Ты скажи, СССР что такое?

— Не знаю, — отмахнулся Стеблон от Петькиного вопроса.

— Тот то и оно, а то я, я, сам все знаю. Посамей тебя в хлеву сидят! Смерть Сталина спасет Россию. Собери буквы началь ные и покумекай.

Ну и мастак ты, Петя, задавать вопросы, — ввязался в разго вор Маркин. — Но попомни, и посамей тебя в хлеву посижива ют. — Маркин еще собрался чем то поддеть простого, да сам Горячев вошел. Худой, заросший свиной щетиной, весь пропи танный машинным маслом и солидолом. Работает в мытыесе, у Филькина. Механик, говорят, хоть куда, да хворый, как и жена, чахоткой страдает. При Горячеве не разговоришься. И песен не любит. Чего простого накачивать песнями? Пускай ума набира ется. Занялся переодеваться.

— Пошли, — намекнул Маркин.

И вся команда гунула из Сковородниковых палат. На воз дух то куда как гожо! Погода устоялась отменная. Ржавые лис тья на ветлах кипят под нажимом легкого ветра. Свистит после дний скворец у скворечницы, грачами, как головешками, заки дано пустое поле. А вон и коршун кружит. Кубыть, к нашему двору подлетает? Побегу ка пошумлю. «Кшу кшу, гнездо горит, деток спалит!» — что есть мочи кричу. Повернул, поплыл даль ше. И вон уже ставит столбы над Запекановыми огородами, там цыпляточек высматривает. Усеки у нас курицу коршуняка под цепил, какая тяжелая, а поднял. Летит низко, влепился, вког тился в бедняжку — страсть. Хорошо, Машиха увидала. Коро мысло в руки, и за ним. Ругается, коромысло шибает повыше, он и отпустил курицу. Когда отрубали голову, живая еще была.

А перья сняли — синяки по всему телу, от когтей дырки. Кор шуньё такое бедовое, из под наседки норовит цыплочка выхва тить. Не будь курушка злой, так бы и делал, да она налетит на вражину горбоносую, раскрылится и с квохтаньем в драку. От прянет, улетит в высокое небо чернопёрый тать.

Прогнал коршуна, на радостях запел с ухмылочкой:

Истошный вопль розодрал тишину в проулке. Напрямик по выгону бежала бабка Пашкина, мать моей матери. «Ой, Ваську убили! Ваську убили!» — недровым голосом вопила она. Все, кто был в избе, высыпали к ней навстречу. Под руки ввели на по

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

рог, к столу усадили. Ручьями катятся слезы, волосы свалялись, золой перепачканы. Раздирающий душу крик переполнил избу.

Васька, любимец нашей семьи, добрый и веселый, сильный и сметливый, вот он какой Васька Пашкин. И нет, нет его! Гра дом катятся слезы, захлебываюсь слезами, горе то какое!

Два раза горел в танке Васька и оставался жив. На третий раз снаряд прожег броню и тело. Похоронка скупыми слова опове щала, что погиб смертью храбрых. Первая жертва в семье. Пе ред глазами Васька живой. Вот он в гостях у нас. В переднем углу сел, у окна. Рука замотана бинтом и на привязи через пле чо. Заводил трактор рукояткой, получилась отдача в обратную сторону. Саданула рукоятка по правой руке, кисть расшибла.

Не унывает Васька, поправлюсь, чего там. Отшучивается, а ба бушка моя все жалкуется. Как да чего, на лошадях лучше было пахать.

Еще Васькина свадьба запомнилась. Играли так, что у гар мошки трехрядки язычки отвалились. Пышки сладкие ели, ба ранину руками из чашек брали, самогонку четвертями носили без счету. «Матрена Васильевна, — выкрикивали мужики Паш киной бабке, — ставь еще гусыню». И новая четверть пошла по рукам. На саркравай денег в тарелку накидали, целую пучанку.

Васька с Катюней стоят, улыбаются, тарелку держат. Катюня не дюже красива, глазастая, да из хорошей семьи. Кулешовы — люди степенные, правильные. Ее отец — Семен — мастер, ка ких поискать; за ним не надо переделывать. Свяжет раму — как выльет, наличники поставит — картинка. И умный, каждое слово в такцию попадает. Жена — Надежка, правда, болящая, но от природы то она была хорошая, потом колдунья попортила.

Страдает порчей много лет. На свадьбу не взяли ее, пластом ле жит за печкой, бес мучит. Нет на свадьбе и деда Пашкина, Лек сандрыча. Напился щ щ до гостей, до княжого пира, пришлось связывать утирками и запереть в бане. Сам Васька связывал отца, и вместе с старшим братаном оттащил огородами в баню. Лек сандрыч пьяница отсветный. Выпьет с наперсток, а горстями не соберешь. Шумит, буянит, хоть сам крошечный, на мужика то не похож. Да дед и не мужицких кровей. Тетка Гашка, как ее все зовут в родне, пригуляла Лександрыча в Шацком, от господ.

Жила с господами в покоях, ну в подоле и принесла мальчика отцу и матери. Те тихие были, смирные, всё Богу молились. Чет ки и Псалтырь из руки не выпускали. Мальчика выкормили, на ноги поставили. Только мужицким делом он занимался плохо, запрячь лошадь не выучился как следует. Отправили к кумовь ям в Москву, может, ремеслом овладеет. Столярное искусство действительно далось деду, Ивану Александровичу, но недолго он им занимался. Присушило вино, в запоях тяжелее стакана не поднимал. Свадьбы сына провести по людски и то не смог.

Васьки нет...

Убивается Матрена Васильевна, рыдают все близкие. Оста лась жена Катюня, на коленях Толюшок, полтора года. Похо ронки на село посыпались будто из худого мешка. Воют почти в каждом дворе. Не задевает война лишь Муну Купрева, муну са мородного. Спелая у него лысина, прямо дыня, посадка глаз волчья. Детей у Муны и не могло быть, муна ведь. Болезнью черной кто то страдал из его стариков, оттого и бессилен, отто го и баба порожняя у Купрева. Муна, а бородка растет и усы вроде, как у людей. Похож до невозможности на того, кто с пор тфельчиком, в ботиночках лужу обегает. Только Муну война не трогает, другие все с ней детьми повязаны. Село и фронт нераз рывны, пуповиной родства повиты. Изба и окоп держатся оди нашно — людьми.

Некому по Ваське панихиду отслужить. Старик Колзин мо лится за себя и за ближних и треб не отправляет, вся надежда на монашек Лепилиных. Их три добрые, кроткие старушки — Саша, Лиза и Василиса. Живут в отдельном проулочке, он так и назы вается — Лепилин. Двор обсажен синелью — одна крыша и вид на, даже огород обведен кустами синели. Когда цветет на Воз несенье, весь проулок синельный, и такою благостью от него веет. Старухи крестятся, вздыхают, останавливаясь, Господа вспоминают. Молодые заглядывают на синельные кусты с улы бочкой, а кто и заломит кисточку — не беда. Ребятишки бегают к синелям за листочками: приложишь листик к потертой пятке — болеть и перестанет. Был у Лепилиных сестер братец родной, Никодим. Всё, бывало, посреди пустого двора стоял. Скотины не держали монашки, а двор то был, и и большой, с выгулом.

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

Зарос выгул журавельником синим да чистотелом — ласточки ной травой, да льнянкой, похожей на зажженные свечечки.

Никодим был немым от природы, но умным и обходительным, грамотой владел. Посереди двора любил стоять, в отворенные ворота глядеть. Глаза синие, что цветочки луговой герани — журавельника, над головой — синее небо. И синель, синель! Зем ный мир — всего лишь подножие к престолу в Божьем храме, молитвой приближай себя к вечному житию.

И Лепилины молились. Спас и Богородица слышали их мо литвенные бдения. Ничто не нарушало покоя монашеской оби тели. Вода и свет от Бога, толика картофеля — с овощника, не видного за синелькой, остальное из рук добрых людей. Саша и Лиза подрабатывали стежкой одеял. Всё село спало под их ват ными одеялами. Тепло, красиво — по синему сатину струятся крепкие стежки, каждая ниточка продернута вручную, под слад кое пение псалмов. Благодарили съестными припасами, торфоч ком. Так и жили монашки, вспоминая свою монастырскую мо лодость, свою киновию, основанную чуть ли не самим Серафи мом Саровским — ангелом России, чудотворцем и скоропомош ником. Послушание сестер было самым чувствительным: воз жигать свечи, протирать деревянным маслицем светильники и паникадило, ставить налои по чину службы. За литургией Ле пилины благоговейно вслушивались в задушевные слова боже ственных песнопений, боясь упустить их стройный внутренний смысл. Девичьи голоса, сливаясь в хор, наполняли храм свеже стью, нежным ликованьем. Годы остановились, пресеклось их бешеное мчание, так заметное в мирской жизни. В киновии — девичьем монастыре не тело, а дух — благий наставник, ему же дни вечные. Заутреня чуть свет, жаркая обедня, когда играет ут реннее солнце, повечерие на склоне сияния лучей, вечерня при звездах — то не день и не год, то жизнь вся до сочетания тела с землей. За вратами монастыря замечали сестры одни цветы, их то и оживляли на полотенцах и кушаках, выводили на толстом ватном одеяле, дарящем людям тепло.

Однова Лиза, Саша и Василиса обреклись вышить большие воздухи, чтоб поднесть их своему храму к престольному празд нику. Вышивали напересменку. Розы, живые розы поднимались с канвы, застилая невинными лепестками и листьями всё отве денное им пространство. Узорочье трав, диковинное сочетанье птице цветов, и над всем сиянием Креста, венчающего терпе нье, — вот какое сладостное чудо возникало под перстами чут ких монашек. И вдруг над всей киновией безглагольность по коя, молитвенную тишину разорвал дьявольский рык. Не на важдение ли сатаны, князя тьмы? Нет, то плотно грохнулся на Русь большевик, земля погнулась и застонала. Полопались орга нические начала жизни, как сор под вихрем вскружилась огол телая толпа смутьянов, предводимая мохнатой лапой беса. Вло милось бесово отродье в храмы Божии, разграбило и оскверни ло это небо на земле, пустило молву. И киновия совсем не свя тая, дескать. И к мужскому монастырю ход потайный прорыт, и в колодце черепа задушенных младенцов счетом сто пятьдесят отыскались, и мощи угодников поддельные. Лишь бы ославить, опоганить святое место — вот чего добивались сеятели сквер ны. Задурелая толпа, охмелев от бесчинств, измывалась над слу жителями Бога, над ведомым Им стадом. Власть вымучивала ценности.

Попрятались монашенки на Посаде, кто у кого, да оттуда ласточками по родимым гнездам. В Традеи — сельцо свое Лепи лины возвернулись в самую распутицу, когда половодье мосты срывало, плотины да гати рушило. На средикрестной неделе в Великий пост, в пору печали всего сущего на земле и на небе, упали в слезах перед иконами исповедницы Христа. То были иконы их батюшки, степенного, работящего крестьянина. «По мяни нас, Господи, егда приидиши во царствие Твоем», — на взрыд, глотая слезы, пропели сестры слова великопостного мо ления. В неслыханном смятении пребывали их души во всем пути к дому, а перед иконами, при молитве домашней как то сразу успокоились душеньки, отогнав прочь всякую тревогу. Душев ное просияние верующих не прерывали затем ни утеснители, ни глад, ни всё скудеющее сочувствие ближних. Лепилины ос тались деятельны в молитве и добром труде, насылающим лю дям тепло и радость.

Некому отпевать убиенного Ваську, всё душевное прибежи ще — монашки. И вот я с матерью возле их ворот. Не отпирает

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

немой Никодим — похарчился тому с год, навек слив синеву глаз с цветами сельными, да теперь через ворота и не ходят сестри цы. Раньше ход был какой то особый, через надворишнюю дверь, сейчас, как у всех, — с улицы и в сени. Постучались, ще колда звякнула, в дверях Лиза. Мать в голос: брата убили, Вась ку. Прошли в избу. Покойно, в окна веточки зеленые помыва ют, Саша и Василиса творят молитвы перед образами. Большие, строгие образа, на Спасе риза серебряная, потускнелая как мар товский лед. Перекрестились от души. «Спаси вас Христос» — сказали, вникаем в слова облегчения, в слова истины Божией.

Моление кончено. О Ваське монашки знают: в сельсовет пачка ми приходят похоронки, и когда кто по вызову идет туда за страшной вестью, слышит там и о других убиенных. Потом рас сказывает по дороге, заливаясь слезами. А уж чужие люди рас суждают. «Это который Титчёнков то, Сибака, что ль? Уласов с Сурков тоже! Как жалко Товарника то, парень безобидный был».

И так о всех, с мирской едкостью, впрочем, не злой нисколько.

Об убиенных гутарят, вроде живые еще. Лепилины по всем по гибшим читают на селе. Псалтырь читают, словно покойник перед глазами, в переднем углу лежит. Читают молитвы за упо кой души. К Лепилиным все с бедой стучатся. Так редко кто придет, одеяла уже не шьются. Благодарят домашними скопа ми: яичков с десяток принесут, маслица топленого фунтик. А монашки ничего и не просят, принесешь — возьмут, нет — всё равно читают. Сынов деревни как траву косит смерть, и помя нуть их надо добром, по христианскому обыкновению.

Утирками расшитыми обведены строгие иконы. Ими занят весь передний угол с обеих сторон. Заглавную икону Нерукот ворного Спаса осеняют те самые воздухи, над которыми в мо настыре радели Лиза и Саша. Сквозь решетку канвы проступи ли живые цветы, выпорхнули диковинные птицы. Есть у мона шек и светская картина — пастух в шляпе и с палкой в руке, пасет овец. Вдали горы, может быть, иудейская Галилея, хотя лицо парня тамбовское: в Святых местах — всяк свой человек!

Картина не рисована, не писана, из тонких пластиночек проб ки сложена. Складывала ее чуткими руками Василиса. Стадо овечек и сам пастух на картине вроде настоящие, овцу можно и за ухо потрогать. Выпрыгивают за рамку овечки, и пастух в чуй ке за ними же лезет, так объемен и явен. Но рассматривать мо нашкины чуда мешает мать: нечего тешиться, псалмы слушай.

Лиза разогнула толстую книгу в черной коже с застежкой: Псал тырь торжественный, каждая страница разрисована травками с сучечками. Восковыми пятнами помараны листы дуба, померт велые по осени, но знавшие зеленую юность и могучую моло дость. Читает Лиза печально, пропитывая слова горечью и ка кой то невыразимой терпкостью раскаяния. Не тленом пахну ло с этих страниц, а неизбывным благоуханьем пряной земли, щедротным духом плодородия. Молились по убиенному Васи лию до вечерней зари, пока не выплыл круглый месяц из подта лых облаков. Домой шли в дождь, мелкий бусенец осыпал с ма ковки до пят, и такой решительный, страсть.

Пока макали ноги в грязь и лужи, припомнились бабушки ны стихи, невесть когда ею разученные. «Осень наступила, вы сохли цветы, и гладят уныло голые кусты. Вянет и желтеет трав ка на лугах, только зеленеет озимь на полях». Стихи эти расска зывала, как свои деревенские вести, немудреные, знакомые большей частью в деталях. «Воды зашумели быстрого ручья, птички улетели в теплые края». Никаких иных стихов Авдотья Павловна не знала и вроде бы не прислушивалась к стихам, ког да мы, садомня, наперебой, чегозили складные строчки. Зато сказки, притчи, духовные стихи любит. И знает их не перечесть сколько. Пословицами так и сыплет. Как картошку без соли не съешь, так и речь без пословицы нейдет на ум. А язык востер, коли слова умно заточены. «С умом суму носить, а без ума и суму потеряешь», — любимое бабушкино разнословье. О деньгах ли речь зашла, ввернет о деньгах: «Без денег — бездельник». Спро си, чтоб сказала пословицу, и одной не припомнит. А в разгово ре будто сами наворачиваются с языка, соскакивают одна дру гой прекраснее.

Но больше всех пословиц знает Хрипунова мать — бабка Полянка. Она гутарить мастерица, приходит на цельный день с энтим делом. Сидит возле печки не раздеваясь, язык как поме ло, то в одну сторону, то в другую. Вот Полянка повела разговор

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

о своем замужестве, о том, как муж бил. После битья скрутит руки, на бадью посадит и в колодец спускает. А колодец глубо кий, двенадцать саженей. Дрожмя дрожит в колодце, и не от холода, от страха. Ну ка не вынет? Вынет, когда захочет. А то придет пьяный, Полянку разыскивает, найдет в анбаре, зачнет плеткой охаживать. По зрящему бьет, запороть может. Научи лась баба ступу в постель подкладывать. Колотит, колотит через одеяло плеткой, а ступе не больно. Догадлива была, ишь, как сумилась спрятаться.

А свекры Полянке гудучая досталась, так поедом и ела. Тя желая Полянка была, последний месяц исходил, а посидеть лиш нюю минуту боялась, всё чего то по домашности делала. И вот подперло родить первенца. Никак места не найдет, так и под мывает угнездиться получше. Зашла в свиной катух. Тут то хоть одной побыть, опустилась на солому, а то невмоготу: чует, воды отходят. И возьмись, свекор по двору пошел, как завидел, пря мехонько приперся. Ты, говорит, чем занята? Да я нюхаю возле поросят, дюжить навоняли гожо. «Оно и так — так, оно и так — так». И пошел. Тут то Хрипун на свет попросился. Да ручка под вернулась, всё опростаться мешала. По первости измучилась Полянка вся. А как плод вышел, да пуповину перекусила — от легнуло. Собрала младенца в тряпицы — и в дом. Много наро жала детей Полянка, и глупых, и умных, счастливых и несчаст ливых, но таких зрящих, как Хрипун, больше не было. И носила его вроде, как все носят — подле сердца, а получился лютее лю того зверя. Знатьё б этого, лучше б на свет не пускала, своими руками б задушила.

Рос Хрипун Талалаев злобным и неотходчивым. Так и норо вил что нибудь отъявленное выкинуть. Раз свою злобу сорвал на волчонке, на маленьком беззащитном существе. Обызрел волчиное гнездо возле оврага, мимо которого текла мелкая ре чушка, и прямо покой потерял. Дай ка сотворю страшное зве ряткам. Взял мешок да ножик и белым днем направился к гнез ду. Пустынно кругом было, не шумаркнет никто — тихо. А уж волчиха почуяла недоброе. Оставила выводок у норы, и бегом тю тю. Выводком разживется еще, а ежели живота лишится, то вся ветвь отломится. Оттого и не защищают серые детенышей, не расчет. Подбежал Хрипун к волчаткам — игрют, как ни в чем не бывало. Ну, прямо кутята пушистые. В мешок, в мешок ки дает теплые комочки, пусть скулят, плачут, не на того напали! А вот этого лобастого, дай кось, в мешок не посажу. Так его: за жал между коленками, у пазанков надрезал шкурку, потом над резы засучил, расхватил по белой линии живот — и чулком с орущего волчонка содрал кожу. Не содрогнется злобное сердце:

не на того напал! Содеял Хрипун свое живодерское дело, швыр нул ободранного волчонка на землю. Судороги бьют липкий комок жизни, а не гибнет, не расстается с белым светом сразу...

Вытер ножик об штанину, мешок на горбизну — и домой, в По ляны. Как чуть поостыл его след, волчиха вернулась к гнезду, деток проведать. Липкий комок мяса, пронизанный судорога ми, еще тянулся мордочкой к мамкиным сосцам — возьми об ратно жизнь! Завыла четвероногая мать, и голос ее, переполнен ный ужаса, разорвал тишину пустынного оврага, перечеркну того безымянной речонкой. Сорвалась рыдающая волчиха, свер кнула полоумными глазами и понеслась напропалую. Взбеси лась от горя, и образ изверга для нее растворился в двуногой твари. Много покусала она людей, пугая прохожих и проезжих, но убийцу своих детей так и не поймала. Изверг подрастал, на ливался злобой, пока кровавая заря не позвала его на хищные подвиги, так любезные новому времени.

Давно у Полянки мужика нет, опился, винищем захленулся.

Да и жила она по молодости не в нашем селе, а в Полянах, верст за двадцать в сторону. Там мужики дюжеть прикладистые, злю щие, не приведи Господь. Полянкин муж окочурился, но ко рень свой поганый оставил: Хрипун и буйствует, и пьет. «Чи рья то тебе в кадык, анчутка!» — ругнется бабушка, заслышав, как бузует Хрипун. А он мать свою, и ту клянет последними сло вами. Жена, Поля, чернее земли ходит, заколотил совсем. Ребя тишки — голь перекатная, в школу выйти не в чем. Всё в горло пошло, сороковая бочка прямо. Пил и пил, пока горло не пере хватило. И раньше то хрипел, оттого и Хрипун, а теперь и вовсе колоколец забрякал, навроде как трёкало на лошадной шее. Бу

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

дут, окаянный, на тебе черти воду возить, как в ад попадешь!

Спросят, как в колхоз загонял, люльки с младенцами швырял в сени. С такой острастки повелись заики, горбуны, припадоч ные. Им ли не завидовать расшибленным сразу? Епутат, ядрена вошь!..

От монашек вернулись мокрые до ниточки. Сменочка на шлась, переоделись. Опять Господа вспомнили, всей семьей перед иконами постояли, молитвой утешились. И лучше, легче стало. Так легко, будто и впрямь сто пудов с себя свалили. В на топленной избе было тепло, сухо, а на воле то какая стыдь, и ветер по разбойничьи свищет, хоть уши затыкай. Даже ранки в окнах стучат, будто у кого зуб на зуб не попадает с озноба...

Начались чисто осенние труды. На Сергия раным ранехонь ко принялись рубить капусту. Свезенные кочаны горкой воз вышались на погребице. И вот сечки навострены, колода на лав ке, подтаскивай вилки за кочерыжки, счищай ножиком хруст кие скулы натуго сомкнутого листья, мельчи в крошево. Серая капустка выходит из грубоватых с прозеленью листьев. То му жикам на щи со свининой. От крестьянкого харча никакая ус таль не берет. Обсниманная белая головка даст нежную капуст ку, бабам и ребятишкам для здоровья. Шеи от нее делаются бе лые, в нутрях поселяется крепость. Ешь соленую капусту из дош ника, и в щах ешь, капуста — не пуста. Хлеб да капуста лихого не попустят. Когда везут с нижников, с огородов подречных, нет первее барынина на селе. Так и скажут: на Сергия первая бары ня — капуста. Дольше держаться на корню негоже, морозец при хватить может. А коли жиганутся вилки — для солки не уберег ли. Осень нынче круто забирает, потому и свезли раньше Сер гиева дня, а уж на Сергия то рубим. Куда как лихо стучат сечки.

Потом капустное крошево перетираем с крупной солью. Дви жения всё мягкие, деловые. Наше дело — очищенные кочерыж ки глодать, вон сколько на столе навалено. Кочерыжка и очи щенная ядреная — с мартовскую сосульку. Белая, крепкая, от хватишь кусок зубами — во рту леденит, соком балует. На коче рыжки сходятся гутарливые соседки, которые помоложе, и ре бятня вострозубая. Баба возьмется песню сыграть.

Праскуняха Юрчихина с Стеблоном вкатила помогать коче рыжки хрустать. Бунтуются, охальничают. «Я те заволоку то сделаю, я те сип то взботитеню!» — грозится Стеблон. А она хи хи хи, так тебе и поддамся? Не девка, чистый атаман. Бабы пе ресудами занялись, оно ведь так: на чужой роток не накинешь платок. Чего хочут, то и скажут. За глаза и царя ругают.

— Ой, што там, што там?! — завопила Машиха. — Кубыть, горят на Сурках?

Выскочили из хаты. С Сурковского бугра к небу тянется столб дыма. Пожар! Обутку на ноги, кепку на затылок — и туда. Гудит, ревет огонь, разворачивая дом буйством пламени. Пересигнули речку, влезли на бугор. Дак это Кулешовы горят! Их двор. Се мен Кулешов, откуда взята за Ваську Катюня. Их соседи — тоже Кулешовы, давно еще поделился один двор на два, — так и эти Кулешовы горят. Крыши то вплотную, ворота дощатые только и разделяли. Сбегается народ с ведрами, а ко двору не подсту питься — так и обжигает. «Дунича, Дунича с пожарки скорей, помпу!» — орет бородатый мужик из толпы. А Дунич и без того скачет что есть мочи, на телеге помпа и брезентовая кишка, свер нутая колесом. Пока раскатывали да надставляли — бугор ве лик, до речки далеко, — пока кишка надулась, дворы совсем объялись огнем. Какая то старуха бегает с иконой вокруг домов, крестится на пожар, а он не слушается ее, ревет по бешеному.

«И овцы на дворе горят!» — разнесся пронзительный плач.

Летят огненные галки во все стороны улицы. Где сели на со ломенную крышу — и угнездилось пламя. Все крыши обросли

ЗЕМНОЕ ВЕРСТАНИЕ

людьми, в руках ведра с водой. Отстоять, отстоять от пожара другие избы, Кулешовы уж Бог с ними, не загасить! Через деся ток дворов перелетела огненная галка, чуть не с полверсты. Те перь Хромовичевы занялись гореть. Туда рванулся народ. Крик, плач. Помог Дунич, на нем примчались вмиг. Тут колодец ря дом, кишку в колодец, на телеге двое парней что есть силы ка чают помпу. Струя свежей воды охлестнула крышу, въелась в самый очаг огня. Пуще повалил дым, пожар заглох.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 14 |
 


Похожие работы:

«6 Ярская-Смирнова Е.Р. Социокультурный анализ нетипичности. Саратов: СГТУ, 1997. ВВЕДЕНИЕ Актуальность темы определяется необходимостью теоретического развития новых подходов к осмыслению социокультурных проблем нетипичности и важностью методологической разработки исследования современных идентичностей. При этом социокультурная рефлексия нетипичности во многом позволяет объяснить положение детей-инвалидов в современном обществе и выходит на разработку способов социального включения нетипичных...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное агентство по образованию РФ Владивостокский государственный университет экономики и сервиса _ Т.М. КИМ ТУРИСТСКИЙ И ГОСТИНИЧНО-РЕСТОРАННЫЙ МАРКЕТИНГ Практикум Владивосток Издательство ВГУЭС 2009 ББК 65.433 К 40 Ким Т.М. К 40 ТУРИСТСКИЙ И ГОСТИНИЧНО-РЕСТОРАННЫЙ МАРКЕТИНГ: практикум. – Владивосток: Изд-во ВГУЭС, 2009. – 64 с. Практикум по дисциплине Туристский и гостинично-ресторанный маркетинг составлен в соответствии с...»

«СТРОИТЕЛЬНЫЕ НОРМЫ И ПРАВИЛА ОБЩЕСТВЕННЫЕ ЗДАНИЯ И СООРУЖЕНИЯ СНиП 2.08.02-89* РАЗРАБОТАНЫ Научно-архитектурным центром общественных и производственных зданий и сооружений Госкомархитектуры (Ю.А. Шаронов, В.И. Подольский), ЦНИИЭП учебных зданий Госкомархитектуры (канд. архит. А.М. Гарнец, канд. техн. наук 3. И. Эстров — руководители темы; д-р архит. В.И. Степанов; кандидаты архит. Г.Н. Цытович, Е.Б. Дворкина, С.Ф. Наумов, Н.Н. Щетинина; канд. техн. наук П.Е. Герке; B.C. Вольман), ЦНИИЭП...»

«У.Д.К.: С7437.0183(043.3) ТОМИЛИНА ЛИЛИАНА ФОРМИРОВАНИЕ ЭТНОЦЕННОСТНЫХ ОРИЕНТАЦИЙ У ВОСПИТАННИКОВ ДЕТСКОГО ДОМА В УСЛОВИЯХ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ Специальность 531.01 - Общая теория воспитания Докторская диссертация педагогических наук Научный руководитель: Силистрару Николае, Доктор хабилитат педагогических наук, профессор Автор: Кишинэу, © ТОМИЛИНА Лилиана СОДЕРЖАНИЕ АДНОТАЦИЯ... СПИСОК...»

«БИБЛИОТЕКА ПОЭТА ОСНОВАНА М. Г О Р Ь К И М Редакционная коллегия Ф. Я. Прийма (главный редактор), И. В. Абашидзе, Н. П. Бажан, А. Н. Болдырев, А. С. Бушмин, Н. М. Грибачев, А. В. Западов, К. Ш. Кулиев, Э. Б. Межелайтис, С. А. Рустам, А. А. Сурков Большая серия Второе издание СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ САЯТ-НОВА СТИХОТВОРЕНИЯ Вступительная статья В. С. Налбандяна Составление и примечания Г. А. Татосяна ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ • 1982 С (Аз) 1 С 12 Литературное наследие поэта-певца Саят-Новы (настоящее...»

«КАФЕ ДРА СЕПАРАТИЗм В СОВРЕмЕННОм мИРЕ: ПОЛИТИКО-ТЕРРИТОРИАЛЬНЫЙ АСПЕКТ А.В. Баранов* Сепаратизм — территориальное политическое движение, цель которого — отделить от государства часть его пространства и создать своё независимое государство. Под сепаратизмом понимают и политические программы, и действия по достижению независимости [29, c. 3; 46, c. 197–216, 231–237; 55]. Его аргументация обычно сводится к радикально понимаемому принципу самоопределения. Как отмечает В.А. Тишков, международные...»

«МИНИСТЕРСТВО КУЛЬТУРЫ ВОЛГОГРАДСКОЙ ОБЛАСТИ Государственное казенное учреждение Волгоградской области Государственный архив Волгоградской области Фонды личного происхождения. Государственный архив Волгоградской области: справочник. Часть 1. Составитель: Петрова Ирина Сергеевна, главный специалист отдела использования документов, научно-исследовательской работы и социально-правовой информации, к.и.н. Волгоград, 2013 Содержание Предисловие.. Абалихин Б.С.... Агашина М.К......»

«ПОЭТОГРАД №4 Ноябрь 2010 Издатель Холдинговая компания ВестКонсалтинг Газета выходит с 2010 года 2 раза в месяц новости поэтограда КоЛонКа рЕдаКтора Лермонтовские дни в санкт-Петербурге Межрайонная центра- на и интересная культурная программа. лизованная библиотеч- Началась она 12 октября с путешествия в истоВ номере: ная система имени М. Ю. рию особняка Мусиных-Пушкиных, где распоЛермонтова при подде- лагается библиотека. В этот день прошло ржке Комитета по культу- открытие выставки...»

«АКАДЕМИЯ НАУК АБХАЗИИ АБХАЗСКИЙ ИНСТИТУТ ГУМАНИТАРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ ИМ. Д.И.ГУЛИА З. Д. ДЖАПУА АБХАЗСКИЕ ЭПИЧЕСКИЕ СКАЗАНИЯ О САСРЫКУА И АБРЫСКИЛЕ (СИСТЕМАТИКА И ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ТЕКСТОВ. ТЕКСТЫ И ПЕРЕВОДЫ) Издательство Алашара СУХУМ 2003 2 ББК 82.3(5 Абх.) Д 40 Ответственные редакторы: д. филол.н., чл.-корр. РАН В. М. Гацак д. филол. н., академик АНА Ш. Х. Салакая Рецензент: к. филол. н. Р. А. Хашба 82.3 (5 Абх.) Джапуа З. Д. Д 40 Абхазские эпические сказания о Сасрыкуа и Абрыскиле (Систематика и...»

«ВНУТРЕННИЙ ПРЕДИКТОР СССР 200-летию со дня рождения А.С. Пушкина посвящается МЕДНЫЙ ВСАДНИК — ЭТО ВАМ НЕ МЕДНЫЙ ЗМИЙ. О самой древней мафии в системе образов А. С. Пушкина _ _ _ © Публикуемые материалы являются достоянием Русской культуры, по какой причине никто не обладает в отношении них персональными авторскими правами. В случае присвоения себе в установленном законом порядке авторских прав юридическим или физическим лицом, совершивший это столкнется с воздаянием за воровство, выражающемся в...»

«МИНИСТЕРСТВО КУЛЬТУРЫ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФГБОУ ВПО ПЕРМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ИНСТИТУТ ИСКУССТВА И КУЛЬТУРЫ ОТЧЕТ О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ПЕРМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ИНСТИТУТА ИСКУССТВА И КУЛЬТУРЫ (2011 - 2012 уч. г.) СОДЕРЖАНИЕ I. УПРАВЛЕНЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ II. УЧЕБНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ III. НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ IV. ДОПОЛНИТЕЛЬНОЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ V. ТВОРЧЕСКО-ИСПОЛНИТЕЛЬСКАЯ И КОНЦЕРТНО-ПРОДЮСЕРСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ VI. МЕЖДУНАРОДНОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО VII. ВОСПИТАТЕЛЬНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ...»

«Наименование учебного курса Методы педагогических исследований в адаптивной физической культуре Курс Методы педагогических исследований в адаптивной физической культуре является дисциплиной естественнонаучного цикла, читаемой в соответствии с учебным планом вуза и дающей системное представление будущему выпускнику о методологии и методах педагогического исследования, способах проведения и оформления результатов научных исследований. Курс рассчитан на освоение студентами методологии...»

«Приложение 4 Список проектов издания научных трудов - победителей Основного конкурса РГНФ 2013 года к решению бюро совета РГНФ от 14 февраля 2013 г. Тип Организация, через которую Год Номер заявки Руководитель Название проекта происходит финансирование окончания Эпистемологический стиль в русской интеллектуальной культуре XIX – XX веков: От 13-03-16022 д Автономова Н.С. Издательство РОССПЭН личности к традиции (25 п.л.) Петербургская резиденция А. Д. Меншикова в первой трети XVIII века:...»

«ЧЕТВЕРГ 26 мая 2011 г. КАК СТАНОВЯТСЯ 5 № 36 (9919) ПРЕДПРИНИМАТЕЛЯМИ О с н о в а н а в о к т я б р е 1 9 3 1 г. 12 НОВОСТИ СПОРТА + Погода, купон ия частных ябр объявления 1 ноя о2 н 5 п 5 ию С 1 по мая с ГА З Е Т А С Ы С Е Р Т С К О Г О РА Й О Н А Ее величество книга Весенние месяцы вобрали в себя немало праздников, связанных с чтением. 2 апреля – Международ ный день детской книги, 23 апреля – Всемирный день книги и авторско го права, 24 мая – День славянской письменности и культуры, и, нако...»

«ВМЕСТЕ издание информационного портала hippy.ru 1 июня 2005 года, Москва, Царицыно, Сосна №3 Мы хотим жить под чистым небом в мире, где не убивают. ВМЕСТЕ, №3 Альтернативные города Киев-Сахалин-Киев. Светлана Пономарева (Киев) Хиппня Козельская. Лонг (Орденка) Красноярск. Аффект, Глинская Н., Митя Косяков(Красноярск) Чикаго. Анатолий Курлат (Нью-Йорк) Альтернативная культура Сага о Системе - главы из книги 1999 года. Евгений Балакирев (Владивосток) Канон. Гуру и Сергей Шутов (Мос0ква, 1982)...»

«Калинаускас И. Н. В поисках Света — СПб.: Фонд “Лики культур”, 2001. — 232 с. (Серия: Тайна Мастера Игры Игоря Калинаускаса).УДК 159.9 ББК 87.3 Калинаускас И. Н. В поисках Света Свет вылепил меня из тьмы. Игорь. 55 лет Я сделан из невидимого огня. Егор. 5 лет Написано Слово о сказанном Слове. Какой аромат в нарисованном плове? И карта, увы, не расскажет дорогу. Но, может быть, книга кому-то в подмогу Средь шума мирского услышать Отца, И, в поисках Света, дойти до Лица. Абу Силг Игры в...»

«Найда Марина Сергеевна ФОРМИРОВАНИЕ ПРАКТИКО-ОРИЕНТИРОВАННЫХ УМЕНИЙ БУДУЩЕГО СПЕЦИАЛИСТА ПО ФИЗИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЕ (В СИСТЕМЕ СРЕДНЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ) Специальность 13.00.08 – Теория и методика профессионального образования Диссертации на соискание ученой степени кандидата педагогических наук Научный руководитель : Савчук Александр Николаевич, кандидат педагогических наук, профессор Красноярск- ОГЛАВЛЕНИЕ Стр. Введение.. ГЛАВА 1 ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ...»

«Электронный конспект лекций по дисциплине Философия и методология науки составлен на основе учебного пособия для аспирантов и магистрантов Философия и методология науки Под ред. проф. А.И. Зеленкова Минск 2010 ВВЕДЕНИЕ Современные тенденции в развитии образования предполагают интенсивное освоение специализированных образовательных программ на постдипломном уровне. В соответствии с отечественными традициями такие программы реализуются в процессе подготовки научнопедагогических кадров....»

«Совёнок №2-2010 представляет собой научно-методические материалы и практические разработки педагогического коллектива ГОУ СОШ № 167 по реализации этнокультурного русского компонента образования в рамках инновационной и экспериментальной деятельности за 2009-2010 учебный год. Представленные материалы являются участниками, победителями и дипломантами конкурсных мероприятий окружного, городского, всероссийского и международного уровня. Главный редактор: директор школы Никора Е.А. Разработчик...»

«KИTABXANALAR MИLLИ MЯDЯNИYYЯTИN DИRЧЯLИШ RESURSUDUR БИБЛИОТЕКИ – КАК РЕСУРС НАЦИОНАЛЬНО-КУЛЬТУРНОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ Toplu Azrbaycan Respublikas Prezidentinin 2008-ci il 6 oktyabr tarixli Srncam il tsdiq edilmi Azrbaycan Respublikasnda kitabxana-informasiya sahsinin 2008-2013-c illrd inkiaf zr Dvlt Proqramnn hyata keirilmsi zr Tdbirlr Plannn 2.5.5. bndinin icras mqsdi il nr olunur. Сборник напечатан в целях исполнения пункта 2.5.5. Плана мероприятий по выполнению Государственной Программы развития...»






 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.