WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |

«Редактор Циля Воскобойникова Художественное оформление Галина Блейх Компьютерная верстка Кира Калихман Книга печатается в авторской редакции Мосты культуры, Москва ...»

-- [ Страница 1 ] --

Гарри Рожанский

СВОБОДНАЯ ОХОТА

Рассказы воздушного стрелка

Редактор Циля Воскобойникова

Художественное оформление Галина Блейх

Компьютерная верстка Кира Калихман

Книга печатается в авторской редакции

Мосты культуры, Москва Geshanm, Jerusalem

Тел./факс: (095) 684-3751 Tel./fax: (972)-2-624-2527

(095) 792-3856 Fax: (972)-2-624-2505 e-mail: gesharim@e-slovo.ru e-mail:house@geshanm.org www.gesharim.org ISBN 5-93273-198-2 © Рожанская Ш., 2005 © Мосты культуры/Гешарим, 2005 О моем лучшем друге Гарри Рожанском 1 сентября 1936 года, взяв портфель с учебниками, я вышел из дома, перешел Аничков мост и свернул налево. Впереди увидел массивное здание 22-й средней школы Куйбышевского района города Ленинграда. Войдя в новый, незнакомый мне 6-й класс, я сел за последнюю парту. Там уже сидел ученик, который сразу мне понравился. Не смогу объяснить, но он как-то располагал к себе.

Тогда я не думал, что это не случай, а судьба, которая свела нас вместе.

После занятий мы вместе пошли домой. Оказалось, что живет он тоже на улице Толмачева, только на другой стороне: я жил по нечетной - он по четной, рядом с кинотеатром «Рот-фронт». Мы подошли к моему дому и долго разговаривали. Так началась наша долгая дружба, которой в наступившем году исполнилось бы лет. Иногда судьба разбрасывала нас в разные стороны, но мы, несмотря ни на что, снова встречались.

Теперь, выходя из школы, все свободное время проводили вместе. У нас были общие интересы и увлечения: охота и парусный спорт.

Когда после окончания школы пришло время выбора профессии, мы без колебания пошли в авиацию и подали заявления в Ленинградское военное авиатехническое училище. Ускоренный выпуск практически совпал с началом Великой Отечественной войны. Гарри Давидович проходил службу в авиационных частях 16-й воздушной армии Ленинградского фронта. За успешные боевые действия он был награжден орденами Красной Звезды и Отечественной войны и многими медалями. Он относится к тому поколению, которому пришлось сдержать фашистское нашествие и одержать победу, чего не удалось сделать ни одному государству.




Накануне штурма Кенигсберга произошло чудо. Наш самолет был подбит и совершил вынужденную посадку на аэродроме Виттенберг. Представьте себе нашу радость, когда мы неожиданно встретились. До поздней ночи, перебивая друг друга, делились своими переживаниями и воспоминаниями. И снова расставание на долгие годы.

Уволившись из армии после войны, Гарри поступил в Ленинградский юридический институт и окончил его через три года, сдавая все экзамены экстерном. Чтобы в то голодное время содержать семью, пришлось одновременно работать.

Работая в юридической консультации, выделялся отличным знанием законов, чутким отношением к посетителям и быстрым решением спорных дел. Он имел удивительное качество сплачивать вокруг себя достойных, умных и образованных людей. Его отличало высокое чувство долга, отзывчивость и готовность прийти на помощь.

Последнее время он работал начальником юридического отдела мясокомбината им. Кирова. Его принципиальность в решении деловых вопросов привела к необходимости увольнения с работы.

Это ускорило принятие решения уехать на историческую Родину, в Израиль.

Все свое свободное время Гарри посвящал парусным регатам и дальним спортивным плаваниям. Будучи яхтенным капитаном, неоднократно побеждал на городских и всесоюзных парусных соревнованиях, за что получил звание «мастера спорта».

13 апреля многочисленные друзья и товарищи Гарри Давидовича в Израиле и России будут отмечать его день рождения, но, к сожалению, его уже нет среди нас. Чем меньше остается непосредственных участников тех исторических событий, тем больше появляется искаженных и тенденциозных повествований.

Истинная история всегда слагается из отдельных рассказов и повестей очевидцев. Издание его рассказов, написанных своеобразным, но образным языком, будет хорошей памятью Гарри Давидовичу Рожанскому.

Николай Миронов, профессор, мастер спорта, яхтенный капитан Мы не были знакомы с Гарри в те годы, о которых рассказывает эта книга. Судьба свела нас уже здесь, в Израиле, в первые месяцы нашей репатриации, в 90-м году. И сейчас, через много лет, прошедших с той поры, трудно себе представить, как сложилась бы наша жизнь, если бы рядом не было этого удивительного человека.

Гарри был наделен многими талантами. Особенно ярок он был р отношениях с людьми. Каждый мог найти у него поддержку, причем чаще всего не надо было об этом просить - он чувствовал, IJTO человек нуждается в помощи, и первым предлагал ее. Если не ivjor помочь сам, то сводил с нужными людьми, которые способны были это сделать. Он был остроумен и оптимистичен и заражал этим оптимизмом других.

Сходился с людьми очень легко. Умел быть снисходительным, Гфощая им мелкие недостатки. Но, обладая острым чувством справедливости, без сожаления расставался с теми, кто совершал неблаговидные, на его взгляд, поступки.

Всю свою трудовую жизнь после войны и учебы и до самой репатриации он проработал юристом. Приехав в Израиль, самоучкой освоил столярное дело, и в его доме и в домах близких ему людей появилось множество вещей, изготовленных его руками. От предметов мебели до мелких подарочных поделок, сделанных не только добротно, но и с большим художественным вкусом.





В конце своей жизни, на девятом десятке лет(!), когда здоровье це позволило заниматься физическим трудом, Гарри начал писать эту книгу. Он говорил, что прежде всего хочет написать о тех людях, с которыми судьба свела его в те далекие уже годы и многих из которых уже нет на этом свете.

Эта книга написана за считанные месяцы. Словно зная, что ему отпущено немного времени, он спешил. Но при этом скрупулезно работал над каждым словом, преодолевая приступы многочисленных болезней и несмотря на ослабевшее зрение.

Через несколько дней после того, как книга была закончена, Гарри не стало, и в этом, вероятно, есть что-то символическое...

«Чужой земли не хотим, но и своей земли ни пяди не отдадим».

С плаката, как слезы, падали дождевые капли. Немцы были уже в Белоруссии, Прибалтике, Украине и даже на Псковщине.

Еще пели: «Любимый город может спать спокойно», а немцы уже бомбили этот город. На вокзалах кричали и ревели дети. Плакали матери и провожающие. Эшелоны эвакуировали жителей города. Из-за общей сумятицы иногда навстречу наступающим немцам. Многие поезда разбомбили в пути. Бессемейные женщины, студенты и люди старшего возраста, не годные к службе в армии, мобилизовались на рытье окопов и противотанковых рвов. Создавались отряды самообороны. Учились, как сбрасывать зажигалки с чердаков. Формировалось народное ополчение. Винтовки были одна на троих, и то часто учебные (стволы просверлены).

- И один в поле воин, - трещали газеты.

- И лопатой можно сражаться, - утверждали они.

- Пуля дура, да штык молодец, - учили командиры из запаса.

- Отобьем автоматы у фашиста, - говорили комиссары.

Дни и события мелькали как в калейдоскопе, но только в черносерых тонах. На душе было беспокойно, хотя лето было яркое, почти без дождей.

В отдел кадров штаба 13-й воздушной армии (угол Дворцовой площади и Невского проспекта), в котором я служил рядовым по первому году, прибежал Оська Рыжий. Сказал:

- Видел Соломона Давидкина, просил прислать открытку о вызове в военкомат. Просил ничего не говорить матери: если узнает, что он доброволец, - умрет!

Я знал большую семью Соломона. Его мать, сорокапятилетнюю женщину, в прошлом году парализовало. Поэтому он и получил отсрочку от призыва в Красную Армию полгода назад. В тот сороковой, когда брали прямо из школы.

Я сочинил липу и шлепнул смазанный штампик 13-й армии, а Оська опустил эту «повестку» в почтовый ящик на дверях большой коммунальной квартиры...

Эйфория первых дней войны помутила разум.

Провожали Соломона только две наши школьные подруги Таня Большая (Михайлова) и Таня Маленькая (Вейцер). Ни Рыжий, ни я прийти не смогли. Соломон погиб. Могила его неизвестна. Семья умерла от голода. Не проводить товарища - плохая примета!

До войны были у меня три друга, с которыми я жил на одной лестничной площадке. Толя Барышев отличался тем, что единственный имел велосипед. Все ребята нашего двора катались по очереди, которую он устанавливал.

Даня Френкель писал безошибочно диктанты в школе, не зная ни одного правила русского языка. Он и задачи решал в уме быстрее всех. Даня мог изучить еще и другие языки или стать большим математиком. Но мать содержала его одна. Отец погиб в лагерях еще в тридцать пятом году.

Моня Белостоцкий с девятого класса ушел в Военно-Инженерное училище и в начале войны был уже лейтенантом-сапером.

На фронт мне тоже не довелось их проводить. Все они погибли в самом начале войны. Могилы их неизвестны.

Не провожать друзей на войну - очень плохая примета!

- Сколько дал ты мне денег? - спросила меня кондуктор трамвая номер три, белокурая девушка с белым порезом на левой щечке. Этот шрамик нисколько не уродовал, а, наоборот, придавал прелесть и загадочность выражению ее лица.

- Разве ты не видишь? Пятнадцать копеек.

- А откуда ты едешь?

- С Васильевского.

- Вот туда, - и я мотнул головой в сторону Генерального штаба. - Тебя что, пыльным мешком по голове ударили? - начал я злиться. - Спроси еще, к кому и зачем.

- Извини. Я проверяла. Может, ты шпион, который по ночам ракеты пускает для фрицевских самолетов.

- Почему ты так подумала?

- Больно ты чисто одет, даже с противогазом через плечо. И нос у тебя длинноватый. Вот и подумала, а может, ты немец?

Начало - Нет, я как раз наоборот. Хочешь проверить?

- Хочу, но не здесь.

Я спрыгнул на ходу, проезжая свой штаб...

...4 сентября (в первый день артобстрела города) я услышал, что один из снарядов попал в трамвай маршрута номер три. Была ли там моя знакомая, не знаю. Но народу было много, потому что трамваи ходили уже редко.

Командующий армией Новиков внезапно приехал из части и, зайдя в свой кабинет, увидел на черном кожаном диване красные туфельки, обнимающие голую задницу его ординарца сержанта Геращенко. Ординарец вскочил, встал по стойке «смирно» с упавшими галифе. Красные туфельки, прикрывая лицо юбкой и оголив таким образом сладкую часть тела, пролетели мимо в дверь. Но генерал узнал прелестницу. Это была вольнонаемная Шведова - заведующая делопроизводством из отдела кадров штаба.

Геращенко в этот же день отправили на передовую в пехоту.

Шведову выгнали «по собственному желанию». На ее место прибыл, вызванный из части, Иван Жук (такой же, как и я, рядовой первого года службы).

- Курыть хочешь? - доставая пачку папирос, спросил меня Иван.

- Ну и хорошо. Самому больше достанется...

Потом спросил:

- А ты здесь давно?

- Нет, с пятого июня.

- Значит, понятно, что ты не участник борделя, оставленного Шведовой. Ничего, разберемся. Я секретарем сельсовета на гражданке работал, - самоуверенно сказал Жук...

5 июля 1941 года.

Дорогая Танюшечка, милая моя дочурка!

За счастье и светлое будущее всех народов борется весь СССР.

Боремся дорогие тебе я - твой отец, твои друзья: Гарри, Соломон, Ося.

Верь, родимая! В недалеком будущем, торжествуя победу, вновь соберемся мы все вместе с мамой в Ленинграде.

Любящий и уважающий тебя папа.

июль 1941 года, {изменившимся почерком) Проходим учебу и тренировки. Живем в лесу. Обещают заменить учебные винтовки на боевые и выдать по гранате... {неразборчиво)... Надо вам с мамой уехать... {неразборчиво)...Советую в Киров или Новгород... Уверен в нашей Победе.

Будьте здоровы! Привет всем в квартире!

15 марта 1943 года.

Извещение Куйбышевского райвоенкомата г. Ленинграда:

«Ваш отец, красноармеец Вейцер Павел Самойлович, уроженец г. Двинска, 1890 г. рождения, пропал без вести в июле месяце года.

Похоронен {прочерк).

Настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства о пенсии. (Приказ НКО СССР 138). Печать. Куйбышевский райвоенкомат {подпись размашисто)».

Военком лгал. Он-то знал, что семьям пропавших без вести никакие пенсии не назначались и, естественно, не выплачивались.

Поэтому документом для пенсии его извещение не являлось. Но зато вселяло надежду: «А может, жив!»

30.06.84 г. (через 43 года). Газета «Смена»:

«Вейцер Павел Самойлович - инженер, доброволец, зачислен в ополчение Московского района г. Ленинграда. Рядовой. 17 июля связь с ним прервалась...»

Письмо без даты.

Недавно в газете «Смена» увидел фотографию Вашего отца.

Еще не читая статьи, я узнал его. Мы еще до войны встречались, когда я работал на 1-й ЛГС начальником цеха.

Мы попали во второй батальон первого стрелкового полка. Я был командиром роты. 15 июля 1941 года были уже на фронте и участвовали в тяжелых сражениях недалеко от станции Веймарн.

Начало Хам наш батальон и полк понес страшные потери. Я был ранен в бедро и с группой таких же раненых остался лежать во ржи, а полк отступил. В этот момент и погиб, видимо, Павел Самойлович. Ночью нашу группу подобрали выходящие из окружения командиры и бойцы из 41 корпуса.

Но среди раненых не было Павла Самойловича. Помню, что во ржи, что рядом с деревней Ивановка, осталось много убитых.

Позднее стало известно, что их захоронили местные жители. Погиб и комиссар полка. Что касается командования нашего полка и дивизии, то они совершенно не знали не только о судьбе рядовых, но даже и офицеров. Я был в списке убитых, хотя меня спасли люди из другой части. Я убежден, Павел Самойлович погиб не 17, а 15 июля. Он сражался, как герой, а не пропал без вести.

Письмо это не помогло в получении пособия.

Огромная комната была сплошь заставлена большими дубовыми шкафами (видимо, работы царских времен). В комнате пахло крысами и затхлостью от плесени слежавшихся личных дел офицерского состава всей воздушной армии. Здесь, у окна, где можно было еще свободно дышать, стояли три обычных письменных стола и большой стол под ящики для картотеки. Это было наше с Иваном рабочее место.

Пришел начальник отдела кадров штаба армии полковник Воробьев. Мы вытянулись по стойке «смирно». Он сказал:

- Вольно, ребятки! Я вызвал вас из частей для того, чтобы вы навели порядок в этом бедламе. - И он обвел взглядом шкафы. Многих дел не хватает. Картотеки нормальной нет. Мертвые числятся живыми, а живые - мертвыми. Вы - ребятки грамотные, молодые. Надеюсь, справитесь. Жить будете здесь, а не в казарме.

Обедать будете в столовой зенитной батареи на Университетской набережной. Выходить в город только по разрешению.

- А спать где? - спросил Иван.

- Потесните шкафы и получите две койки.

- А ужин - завтрак? - спросил я.

- Раздобудьте электроплитку. Разрешаю. Сортир на втором этаже. Офицерский. Вот и первое повышение, солдаты! - улыбнулся он и продолжал:

- Справитесь - получите офицерские звания. Не справитесь - мне труба, вам штрафная рота.

- А как в город-то ходить? - спросил Иван.

- Получите постоянные пропуска и командировки. Только не забудьте менять в охране парольные печати. Иначе заметет патруль, можно и под вышку попасть. Помните приказ Сталина!

- А кто у нас начальник будет? - спросил я. - Майор Красовицкий?

- Нет. У майора Красовицкого и так руки тряслись из-за контузии в Испании. А после истории со Шведовой карандаш в руке держать не может. Будет майор Жданов. Старый служака. Еще с гражданской войны офицер. Красовицкий перейдет на оперативную работу. А сейчас боевой приказ, - добавил он. - Разбирайте и складывайте дела для эвакуации за Урал. В ПАРМе (передвижные авиаремонтные мастерские), который в бывшем Буддийском храме, знаешь? - обратился он ко мне.

Я кивнул.

- Будете сжигать архив.

- А ящики и транспорт? - спросил Иван.

- Это не ваша забота. Это обеспечит Жданов. Один из вас поедет с охраной эшелона.

- По коням! - скомандовал полковник. - Вы - ребята молодые, яйца у вас свежие.

Теперь мы изо дня в день жгли старые дела. Жгли в небольшой топке небольшого котла ПАРМа. Слежавшаяся, спрессованная бумага с крысиным пометом горела плохо. Приходилось все время шуровать ее в топке. Одежда наша прогорала и тлела. Мы угорали, задыхались, кашляли. Мы прокоптились и противно пахли. Дым ел глаза. Но зато ели дополнительную тарелку густого макаронного супа (без мяса). Ночью упаковывали дела офицеров в трудноподъемные ящики. Мы их называли гробами. Разве могли мы предположить, что через некоторое время гробов не будет даже для умерших. Жданов торопил: «Надо гнать, надо гнать!»

- Плешивец все бурчит и только курит, - жаловался мне Иван.

В то время мы еще не знали, что наша жизнь будет зависеть от нашего начальника. Придет он вовремя или нет?

Однажды в штабе появился красавец - золотой ирландский сеттер. Он одиноко бродил по коридорам, обнюхивал каждого встречного офицера и заискивающе слабо вилял хвостом. Его большие грустные глаза были похожи на глаза обиженного ребенка. Они были полны застывших слез. Сеттер искал себе хозяина.

Он не мог понять, за что его кинул тот, кому он лизал руки. Ведь он верно служил и исполнял все, о чем просили. Находил дичь, Начало делал над ней стойку, подавал ее. Любил детей и играл с ними. Что же произошло? За что? Может, за то, что не умел говорить?

Мы с Иваном дали ему воды. Он жадно пил. Еды у нас не было.

А сеттер явно искал офицера. Вечером мы его уже не видели.

- Теперь сожрут, - мрачно сказал Иван. И мне показалось, что он втайне сожалеет о том, что не будет участвовать в этой трапезе...

После войны я много раз ездил на охоту в деревню Ветчины, далеко за Лугой. Мой друг, лесник Алексей Богданов, когда его чудо-пес охотник Цыган случайно съел отравленную стрихнином приманку, вывел любимца за околицу и застрелил. Застрелил, чтобы Цыган не умирал в муках. Пес прямо смотрел Алексею в глаза, будто понимал, что так надо. Потом Алексей похоронил его и поставил крест. И запил, и лечился.

Так кто же поступил гуманнее? Тот офицер или простой лесник? Я и сам не могу решить этого! Уверен: тяжело умирать брошенным.

В августе я заболел. Когда я пришел в себя, увидел в открытом окне напротив синее небо и верхушки зеленых сосен. Спросил у соседа по койке:

- Мы в госпитале.

- А почему лес?

- Госпиталь в бывшей школе. Видишь, сколько коек наставлено. Бывший класс. Еле пройдешь.

- Там, где сдают говно на анализ кала. Тут все с дизентерийной палкой.

Сосед внезапно вскочил с койки и помчался к двери, на ходу развязывая кальсоны.

Я тоже, почувствовав приступ рези в животе, помчался за ним.

В коридоре стоял резкий запах карболки и хлорной извести. Выйдя из туалета, я вновь встретил соседа. Но уже с завязанными кальсонами.

- А сколько времени лежат? - спросил я.

- Долго не лечат. Только пока положительный анализ. Тогда, значит, палка есть. А посевная отрицательная - значит, здоров.

- Так что посеешь, то и пожнешь?

- Вот именно, - подтвердил сосед. - Кто увиливает с фронта, Даже анализы втихаря подменивает.

- А кормят как?

- Каша манная, суп рататуй.

- Что значит рататуй?

- Это значит - кругом вода, а посередине х... Мяса, жиров - ни в коем случае. Сам не захочешь. Если попробуешь, кровавый понос и смерть. Зато сухарей и кипятку - сколько хошь... В общем, жить будешь, а бабу не захочешь.

- Чай здесь на особом учете. Некоторые курят.

- Что, курева не хватает?

- Не потому, а для того, чтобы вызвать кровохарканье. Стукачи закладывают комиссару. А тот строгий. Сразу отправляет на передовуху.

Сосед мой, как оказалось, был блестящий рассказчик. Днем он спал, а ночью искал слушателей. Вот один из его рассказов.

«В молодые годы жил я в небольшом городке... Красота. Лес, поле, сады и огороды. Всегда можно быстро набрать ягоды, грибы, яблоки, помидоры и хрустящие огурцы. А еще недалеко речка с быстрым течением и омутами, где не только налимы, но даже сомы водились. Один я в районе имел яркий, новенький, хромированный велосипед. Мечта! Первый парень на деревне. Девки как мухи клеились.

Гулял я с одной, гибкой, черноокой. Жарко мы любились с нею.

Гулять-то гулял, а как-то вышло, что женился на другой. Строгой и тихой. Года два жили душа в душу. Ребенок родился. И вдруг черт попутал. Стал на других баб поглядывать.

Как-то еду с работы на велосипеде и вижу - идет моя первая любовь. Грудь из маленьких груш превратилась в две бутылки шампанского. Титьки, как пробки этих бутылок, четко просматриваются через белую кофточку. Жопа круглая, как гарбуз. На одной ягодице хоть в карты играй, на другой хоть выпивай и закусывай.

Я так возгорелся, что, слезая с велосипеда, яйца прищемил о седло.

Поздоровались, поговорили, вспомнили. Вижу, и у нее глаза горят.

Договорились встретиться. Обещала отцовского самогона, настоянного на черной смородине, захватить. Встретились, где раньше встречались. Слева бор сосновый, справа поле со спелой пшеницей. Прямо речка петляет. А мы на опушке в высокой траве. И жаворонки заливаются. Мирно, тихо. Располагает к откровению.

Подвыпили немного, я ласково обнял ее, потихоньку укладывая на спину. Она, не отстраняясь, тихонько шепнула:

- Ну, куда торопишься, глупый. Подожди, я штанишки сниму.

Потом озорно спросила:

- А ты с кандибобером пробовал?

- А как это? - спросил я.

Начало Она откинулась на спину. Стащила штаны, поджала красивыми руками к красивой груди свои красивые сильные ноги и сказала:

- Ну, бери меня.

Я, стоя на коленях со спущенными портками, стал подвигаться к ней, прицеливаясь...

Что-то грохнуло... На мгновенье мне показалось, что мина взорвалась. Морду залепила какая-то срань. Но когда я, кувырком перелетев через голову, падал с трехметрового обрыва, понял - это она, сука позорная, меня в грудь ногами лягнула. Лягнула, как норовистая кобыла. Двумя ногами сразу. Обидно! Когда я всплыл, отплевываясь, услышал сверху:

- Н у что, понравилось с кандибобером? Блядун! Лови свое точило! - Она бросила в меня с обрыва велосипед. Как я выплыл далеко ниже по течению, не помню. Велик, моя краса и любовь, утонул. Пришлось уехать в другой город. Бежал, как мандовошка от керосина».

Слушатели заржали. В дверь просунулась голова дежурной сестры:

- Вы что, серуны, совсем оборзели? Другим спать не даете. Уже давно ночь. Утром вас на посев не поднимешь. Спать, засранцы! скомандовала она.

Подобные рассказы были каждую ночь. Они никогда не повторялись. Рассказчик был возбужден и радостен. Война у него кончилась. У соседа была обнаружена открытая форма туберкулеза.

Если и грозил ему передок, то только не фронтовой.

Круглолицый, бледный и сильно курносый паренек, лежавший у первого окна, был доставлен недавно. Прямо с передовой. Ни с кем не познакомившись, он спал круглые сутки. Это был лежачий больной, и все ему подавалось в постель, от чая до «утки». Все было бы в порядке вещей, но он храпел. Нет, не нормальным храпом усталого человека, а на разные лады: то со свистом паровоза, выпускающего пар на стоянке, то с плачем раненого зайца, то с визгом недорезанного поросенка. Эти звуки следовали поочередно один за другим от высоких до низких тонов. Стекла не вылетали лишь потому, что окна были открыты настежь. Зато собаки убегали, поджав хвост. Мы назначали дежурных. Они постоянно поворачивали его. Пробовали затыкать подушкой - храпит еще громче.

Я пробыл с ним перед выпиской дня четыре, но на всю жизнь запомнил эти «концерты».

Сосед справа, у входной двери, был с Украины. Он был замкнут и хмур. Днем после обеда собирал со столов сухари и складывал их под подушку. Ночью сидел на койке, грыз сухари и запивал теплой водой из титана в коридоре. Живот у него вырос, как у береГарри Рожанский менной бабы. Профессор на отделении, видимо, жалея, его не выписывал и назначал таблетки от вздутия живота. Но новая бойкая начальница отделения в свой первый же выход на работу выписала его из госпиталя на фронт.

Я застал его у открытого окна. Он сидел в ожидании документов и подстригал свои небольшие усы. У него был скорбный и замученный вид загнанного зверька.

Я подошел и начал его утешать тем, что он идет защищать Родину и Сталина. Что все должны считать это своим священным долгом и гордиться этим. Он медленно поднял на меня глаза. Я вспомнил о брошенном ирландском сеттере.

- Что ты понимаешь в жизни, хлопчик? У мине двое дитятков и жинка в Украине. А там нимцы. Хто их защитил? Якая Родина?

Який Сталин? Он батьку раскулачив. Маты с голодухи померла.

Уходи, не мешай в последний путь собраться.

Потом я долго видел на широкой лесной дороге его неказистую фигуру с солдатским мешком за спиной, в котором лежали, казалось, одни маленькие ножницы.

Не дай тебе Бог неизвестной могилы, солдат!

Утро было солнечное и теплое. Небо голубое и без облаков.

Первое, что мы услышали, был ставший привычным нудный, постепенно усиливающийся звук сирены.

- В бомбоубежище! - скомандовал майор Жданов и закурил папироску.

- А вы не пойдете? - спросил я.

- Нет. Там завалить может, и не отроют. А здесь сразу вознесусь на небо. Я старый уже, а вам, парни, нужно идти. Приказ командующего.

- И мы не пойдем. Уж сколько этих воздушных тревог было.

Надоело то спускаться, то подниматься, - упрямо сказал Иван.

- Да, верно, - поддержал я и вдруг увидел, как графин с водой из вертикального положения переходит в горизонтальное. Пол пополз сначала вверх, потом вниз и закачался, как палуба корабля в шторм.

Мы и рта не успели закрыть, как раздался оглушительный взрыв. Осколки кирпича и строительной пыли полетели в окно. Но стекла не выбило. Может быть потому, что были переклеены бумагой крест-накрест. А может потому, что окна были открыты.

Покачнувшись несколько раз туда и обратно, дом застыл, как будто ничего не произошло.

- Крепко строили царские холопы, - сказал Жданов.

Начало - Рамы даже дубовые, - заметил Иван, - а в деревнях все еще крыши соломенные.

«Бог не выдаст, свинья не съест», - подумал я.

Из окна третьего этажа мы увидали напротив рухнувшее здание, на углу Кирпичного переулка и улицы Гоголя. Слева, высоко в небо, поднималась по голубому небосводу огромная черная наковальня.

- Бадаевские склады горят! - сказал Жданов дрогнувшим голосом. - Теперь с продовольствием будет плохо, - резюмировал он.

- Что, все запасы в одном месте? - спросил тревожно Иван.

- Не знаю, но это самые большие склады в городе, - пояснил Жданов и добавил:

- Засуньте свои языки подальше. Никому ни слова. Иначе - стенка за паникерство.

Сильные разрывы слышались и из других районов. Это был первый массированный налет немцев. 8 сентября 1941 года.

Началась блокада Ленинграда.

Эвакуация офицерских дел отменялась, а с ней и грезы о поездке за сытый (как казалось) Урал.

Чаще стали приходить сообщения о погибших и пропавших без вести. Об офицерах - по фамилиям. О сержантах и рядовых - по общему количеству.

Еще в июле сорок первого крупная бомба взорвалась во дворе дома номер двадцать по улице Толмачева (моя семья жила в доме номер четырнадцать). Бомба разрушила весь дом. Остался только фасад с черными от копоти дырами окон. Все жители были погребены под обломками. Завал не разбирался до лета следующего года. В этом доме жили родители моего школьного друга Сашки Торопова, пропавшего без вести на фронте в первые дни войны.

Наш сосед по лестничной площадке Коба Гавриил Алексеевич каждый раз при встрече спрашивал меня:

- Что же будет, Гарри, что же делается? Гибнут целыми семьями. Уж скорей бы немцы пришли.

Я вздрагивал и отвечал словами патриотических лозунгов.

Все поручения начальника ОК полковника Воробьева по городу выполнял я. Не потому, что Иван был менее исполнителен, а потому, что я лучше знал город, в котором родился. В центральных районах я знал расположение всех улиц и закоулков, проходные Дворы. Это было очень важно при хождении во время бомбежек и артиллерийских обстрелов. Поручения начальства я выполнял с желанием, хотя и прятался порой в полузалитых водой подвалах.

Получал все же лишнюю возможность навестить родных, проживавших в пятнадцати минутах ходьбы от штаба.

Сейчас, после эвакуации матери с моими сестрами, остался отец с дедом и бабушкой. Ютились они в одной маленькой комнатке, экономя тепло и свет.

Как-то в конце октября, проходя в районе Московского вокзала, я увидел трамвайную грузовую платформу, разбитую за десять минут до меня. Моросил дождик. На улице холодно, грязно. Какая-то фигура в ватнике, шапке-ушанке и резиновых сапогах стояла на коленях и, собирая в горсть грязь, закладывала ее себе в рот.

Видно, почувствовав мое приближение, она подняла голову и невнятно замычала. Глаза воспаленные, красные. На лице - грязь.

Невдалеке копались такие же фигуры.

- Наверное, бабы с оборонных работ, - сказал кто-то рядом. Сахар с земли собирают, - пояснил он и пошел прочь.

Тем временем женщина, протягивая ко мне руки и мыча, двигалась на коленях в мою сторону. Ручейки слез отмывали грязь. Я оторопел. На ее лице явно проступал маленький ровный шрамик.

На левой щеке. Я испугался. Я сбежал. Неужели та моя знакомая кондуктор трамвая номер три?.. Я сам был голоден. Чем бы я смог ей помочь?

В ноябре сорок первого шли восторженные публикации о том, как кавалерия генерала Доватора, защищая Москву, скакала, утопая в снегу. Скакала с саблями наголо в атаку на немецкие танки.

Потом даже какой-то известный художник картину написал. Писал, конечно, сидя в тылу.

- Вот мяса-то будет! Нам бы его. Для Ленинграда на всю блокаду бы хватило, - сказал Иван Жук и, как бы спохватившись, добавил:

- Мудрый наш Верховный Главнокомандующий! Все для победы!

По-крестьянски с хитрецой был Иван. Побоялся, что заложу его.

Евсей Фрид, студент кораблестроительного института, был послан «добровольно» вместе с группой таких же студентов на оборонные работы в первые дни войны. Вернулся таким истощенным, что его даже в армию не стали брать.

Начало Будучи в учебе одаренным, в житейских делах был серым, как пожарные штаны. Теперь, когда остался один (престарелые родители были уже эвакуированы), он не мог принять ни одного самостоятельного решения. Когда ему предложили обменять хрусталь и другие фамильные ценности на продукты, он, боясь обидеть находящихся в Ташкенте родителей, отказался.

Мой отец, узнав об этом, обозвал Сею любимым словом его же родителей - «идиот». Но устроил на работу. Теперь он стал получать рабочую карточку. Так ему в первый раз помогли выжить.

Мотористками на производство отец устроил также закадычных подруг - Таню Маленькую и Таню Большую.

Спасаясь от одиночества, Евсей в конце октября женился на бывшей соученице Наташе, которая давно этого добивалась. Событие не очень обрадовало Наташиных родителей, так как в семье появился лишний рот, а Сейкино наследственное имущество утащил управдом, которому доверили ключи...

- Лучшего выдумать не мог, дистрофик. Могу представить, какой у них будет медовый месяц, - смеялась Катерина Ивановна, соседка с первого этажа.

Но недаром говорится: «Не смейся чужой беде, своя на гряде».

Катерину Ивановну, жившую с тринадцатилетней дочерью Людой в маленькой комнате большой коммунальной квартиры, обокрала соседка. Все знали, что Соколова - соседка вороватая. Но доказать не могли. Да и кто будет заниматься этим в голодное время.

- Хранить надо лучше, - сказал Катерине Ивановне начальник отделения милиции, пожилой капитан с ввалившимися от недоедания щеками и почерневшими обводами глаз. Катерина Ивановна ревела, как белуга, на лестнице, где собирались все во время бомбежек.

- Катя, спирт есть? - спросил тихо мой отец.

- Немного осталось, Давид Моисеевич, - сразу перестав плакать, сказала Катерина Ивановна, и глаза ее просветлели.

Через неделю отец с двумя сослуживцами поехал на полуторке к линии фронта, которая проходила в 8-10 км от центра загнанного в окружение города. За литр спирта они обменяли у какого-то солдата раненую лошадь и поделили ее. Досталось и Евсею.

Так второй раз ему была продлена жизнь. А он уже плохо ходил.

...Встретил бойца самообороны города Татьяну Вейцер. Пригласила зайти. Поставила на стол тарелки с болтушкой из муки с теплой водой.

- Откуда добыча? - спросил я.

- Из лесу, вестимо, - сказала Таня. - Нет, я пошутила. Мама выменяла полкило муки на бабушкины серьги с бриллиантами и обручальное кольцо червонного золота.

- Еще большего требовали! - сказала Екатерина Борисовна.

- Ничего вкуснее не ел, - сказал я искренне.

- Даст Бог, война кончится, такую вкуснятину будем всегда ставить на праздничный стол, наравне с пирожными, - заявила Екатерина Борисовна.

- О еде ни слова, - сказала Таня.

Догорал, вздрагивая, фитиль в баночке из-под горчицы.

Через несколько дней в их дом ударил снаряд. Тане и ее маме повезло. Они дежурили в это время в штабе самообороны.

После войны мы попробовали болтушку. Гадость. Попробуйте, если не верите.

В штабе по ночам бегали крысы. Они обнюхивали и нас, спящих, видимо проверяя, живы мы или нет. От этих прикосновений мы с Иваном просыпались и сгоняли их. Сгоняли до того момента, пока не почувствовали, что способны с аппетитом сожрать их. Была и электроплитка, и вода, и обострилось чувство голода, особенно перед сном. Но когда мы решили устроить охоту на крыс и несколько раз стреляли из дамского пистолета (чтоб меньше шума было), они куда-то исчезли. То ли ушли куда-то, то ли сами подохли.

В коридорах резко пахло мочой. Это офицеры, по ночам бегая в туалет с третьего на второй этаж, оставляли струйки из-за недержания. Бегали в одном исподнем, только накинув на плечи шинель. Конечно, чести (приветствия) при этом друг другу не отдавали.

О существовании жизни в городе сообщал метроном в большие уличные рупоры да настенные черные «тарелки» в квартирах.

Зима была ранняя. Лютая и снежная. Мороз доходил до сорока с лишним по Цельсию. В городе можно было передвигаться только по тропинкам, проложенным редкими прохожими в магазин или за водой. Черные хвосты очередей упрямо и сумрачно стояли за хлебом. Иногда в них попадал снаряд. Иногда недалеко падала бомба.

Все рушилось.

Продовольственные карточки часто не отоваривались. У упавших от истощения их сразу вытаскивали, когда упавшие еще дышали. Проходить в непосредственной близости от домов не рекомендовалось. Или ледяной глыбой зашибет, или затащат в парадНачало ную. Ограбят. Сожрут. Особенно военного. Хоть немного, а упитанней.

Однажды я заметил, как соседка Вера Карловна утаскивает два полена из нашей кладки в общем коридорчике. Я сказал лежащему в постели отцу:

- Давай, я перенесу наши дрова в квартиру.

- Нет. У соседок дети-подростки. Мужья в квартире лежат мертвые. У нас есть еще шкаф из красного дерева и рояль.

- А вот сын ее, Юрка, все зажигательные бутылки для встречи немцев делает. Лучше б дрова искал, - встряла бабушка.

Еще в конце ноября перестали ходить трамваи и троллейбусы.

Перестал работать водопровод. Лопнула канализация. Отключили в квартирах свет и телефон. Дерьмо выбрасывали и выливали в форточки. Обледенелые подоконники походили на темный янтарь.

По загрязненности снега можно было определить, живы ли квартиранты или нет.

Кошек, собак и все, что можно было есть, съели. Столярный клей считался деликатесом.

Горела мебель и книги в самодельных печках-буржуйках. Импровизированные коптилки на непригодном для еды техническом масле давали прыгающий свет, освещая только кусочек промороженного жилья. Незахороненные трупы лежали в квартирах. К бомбежкам и артобстрелам жители относились равнодушно и безразлично.

В один из январских дней мы с Иваном шли по льду Большой Невы прямо к Меншикову дворцу, минуя Дворцовый мост. Скрипели валенки на глубокой тропинке, проложенной жителями двух берегов реки, пробиравшимися к проруби за водой.

Желание есть не мог перебить даже покойник-солдат, умерший от голода и лежавший на столе в соседней с нашей столовой комнате.

Пустой суп с какими-то стружками, отдаленно напоминающими макароны, триста граммов черно-зеленого хлеба из жмыха и соломы, да еще пятьдесят граммов какой-то смазки, заменяющей жир, и иногда кусочек тухлой соленой трески - вот и вся наша норма на сутки. Гражданские получали еще меньше.

Мы поели, побаловались чайком из тарелки, в которой ели суп, поблагодарили повара и пошли тем же путем назад, мечтая чегонибудь раздобыть к вечеру. На Адмиралтейской набережной нас остановил матросский патруль. Ребята крепкие, на повышенном пайке. Проверив документы, они, ничего не говоря, приказали нам идти с ними.

Еще на лестнице Морского Экипажа (что у Поцелуева моста) мы услышали надрывный крик:

- Вы что делаете, суки, бляди, сволочи! Мать вашу перемать!..

Я старшина роты. На передке с первого дня войны, не то, что вы на стоячих кораблях «плаваете». Девять ранений имею. А вы меня со всякой шушерой смешали!

- Плохой ты старшина, если девять ранений имеешь! - отвечал невозмутимый голос.

- Приказ Сталина читал? Знаешь? Час отлучки из части считается дезертирством. Расстреляют. Вот и будешь перед Богом оправдываться. Где твоя командировка в город? Что показал - недействительна. Поддельная, значит. Вас, таких «героев», оглянись - полный зал. Разберемся, кто мародер, а кто грабитель или спекулянт.

К вечеру всех задержанных, человек двести, повели строем к военному коменданту города. Шли под конвоем. Начальник караула после построения пролаял:

- Шаг влево, шаг вправо - побег! Стреляем без предупреждения!

Серело небо. Серело на душе. Хотелось жрать. На Невском мое имя выкрикнул чей-то испуганный голос, но конвойный не дал мне даже повернуться, толкнув прикладом.

В подвальном помещении комендатуры было тесно. Человек тридцать в двадцатиметровой плохо освещенной комнате с мокрыми стенами. Счастливчики полулежали на бетонном полу. Остальные топтались на месте, согревая друг друга.

Сразу начался товарообмен. Табак меняли на какую-то крупу, соль на спички, свитер и браслет - на кусок хлеба. Какой-то солдат в ушанке с оторванным ухом, сидевший рядом, достал из-за пазухи тряпку с куском сырого мяса и предложил окружающим купить его или обменять. Отрезав кусочек, он стал его жевать, для подтверждения, что мясо не гнилое.

- Откуда мясо? - спросил меня тихо Иван. - Кошки и собаки давно съедены...

Я тоже стал сомневаться, но сказал:

- Может, конина, - и начал вспоминать, где я такое мясо видел.

Что видел, это точно. Но где и когда?

Мы стали есть кусочки хлеба, полученные в столовой, медленно жуя его. Тем временем начали вызывать на допрос. Уходили, не прощались. В камере стояло тихое жужжание разговора и запах давно немытого тела. Вызвали Ивана Жука.

«Где и когда я видел такое мясо?» - преследовало меня.

Возвратившись, Иван шепнул:

Начало - Считают, что у нас поддельные командировки. Не те парольные печатки!

Разговор прервался. Вызвали меня.

В кабинете сидели три офицера. Один - молодой лейтенант.

Другой - седой майор. И третий, звания и лица которого я не видел, так как он сидел за настольной лампой, затеняющей его. Начал лейтенант:

- Фамилия, имя, отчество? Где служишь и кем?

Я ответил. Он записал.

- Куда и зачем ходил? - спросил майор. Я объяснил. Лейтенант опять записал.

- А где мать, отец? - спросил офицер в тени.

- Мать с детьми в эвакуации. Отец в Ленинграде.

- Почему не в армии? - спросил седой майор.

- У него белый билет из-за туберкулеза.

- А живет где?

- Как раз напротив вашей комендатуры. Толмачева, дом 14, чему-то обрадовавшись, ответил я.

- Выкрутился, - заключил лейтенант.

- Кто? - не поняв, спросил я.

- Твой отец в пальто! А ты пока еще нет, - отреагировал затененный.

- Значит, домой ходил? - спросил ехидно лейтенант.

- Нет, - коротко ответил я, зная: спорить с начальством - все равно что писать против ветра.

- Какой телефон твоего начальника? - спросил майор. Я напряг память, а она ответила: «Где и когда ты видел такое мясо?»

- Ну! - подогнали из темноты.

- У него память отшибло, - ехидно сказал лейтенант.

- Кого же ночью найдут? - думал я. Наш начальник Жданов, как правило, ночевал дома. Ни адреса, ни телефона я не помнил.

- Ладно, иди в камеру. Разберемся, - приказал майор.

- Говно дело! - сказал Иван. - Зашлют, куда Макар телят не гонял. Прямо на передок.

На сердце заныло.

И все же Жданов пришел. Пришел ночью, пешком, в мороз.

Подтянутый, чисто выбритый, с подстриженными усиками, с наганом в кобуре на поясе. Сверкала медаль «XX лет РККА» на груди шинели. Славные рыженькие кудряшки выбивались из-под фуражки. Хромовые сапоги блестели, «как у кота яйца».

Мы с Иваном хором сказали:

- Спасибо!

И больше никогда не называли его плешивцем.

По дороге из штаба я вспомнил. Вспомнил, что такое мясо я видел у человека, перерезанного трамваем. Только, пожалуй, пожирнее...

В штабе нас встретил полковник Воробьев.

- Ну, что, ребятки молодые? Яйца у вас свежие? Забыли, что я говорил, - сказал он.

- Так у нас же были парольные штампики на командировочном, - сказали мы.

- Они же каждые пару дней меняются. Следите в охране штаба.

Вот вам, - и Воробьев дал пакет - 200 граммов консервированной каши из своего офицерского пайка. А ведь у него и своя семья была. Мы этого не ожидали, но мечта раздобыть что-нибудь сбылась.

Знал солдата полковник.

- А говорили, что тебя расстреляли за дезертирство в сорок втором, - удивленно сказала мне моя одноклассница после войны. Кто-то даже видел, как тебя по Невскому вели под конвоем.

- Промазали! - ответил я небрежно и рассказал ей, что произошло.

- Ты настоящий еврей! Увернулся даже от пули, - похвалила меня одноклассница, и я почувствовал, что это сказано искренне и доброжелательно. Но почему это она шепнула мне на ухо?

Я понял это через пару лет. Когда началась борьба с космополитизмом и некоторые сменили еврейские фамилии на славянские.

В конце января сорок второго отца назначили начальником эвакуационного эшелона для работников комбината, на котором он был главным механиком. Железнодорожный состав должен был следовать с Финляндского вокзала до Осиновца. Потом эвакуированных везли около ста километров по льду в открытых машинах через Ладожское озеро на Большую землю - в Новую Ладогу. Дорога жизни. И далее вновь по железной дороге на восток.

Отец и бабушка собрали три узла вещей первой необходимости.

А дед собрал узел с молитвенными вещами. Когда я зашел, чтобы их проводить, услышал ожесточенный спор. Отец говорил, что разрешено взять по узлу на человека и ни грамма больше. И он не может взять больше, чем возьмут остальные. Бабушка поддерживала отца, потому что любила его больше всех на свете. Кроме того, она была на двадцать лет младше деда и последние годы вообще называла его только «старый». Дед всю жизнь выполнял все религиозные обряды и соблюдал обычаи. Объездив всю Сибирь на лошадях, работая в фирме по заготовке щетины, он не боялся ни разбоя, ни погрома. Боялся он только быть похороненным не по Начало обряду. Поэтому и жил не в Москве у младшего сына, где уже был крематорий, а в Ленинграде, где крематория не было. Увидев меня, дед сказал по секрету:

- Галька! Помоги мне погрузить узел на машину до вокзала.

Сделай это так, чтобы никто не заметил. Особенно эта ведьма.

Дед давно не доверял бабке и даже карточки отоваривать для него просил Таню Вейцер. Я пообещал. Я поклялся. Но в этот день отъезд отложили. В предполагаемый день отъезда, выпросив у повара сухой паек на день вперед (30 граммов масла и сто граммов соленой трески), я потопал на Финляндский вокзал. Но эшелон ушел еще ночью. Тогда пошел к Катерине Ивановне узнать, что произошло. Открыв дверь, она шепотом сказала:

- Там, в комнате, Евсей умирает. Извини, но я дала чашку горячего желудевого кофе из продуктов, оставленных для тебя отцом.

Зайдя в комнату, я увидел в углу что-то лепечущего Сейку. На нем был какой-то балахон, ватные штаны, старые валенки и шапка-малахай с женским платком. На груди лежала муфточка. Дамская потертая муфточка.

Потом мы тащили Сейку ко мне домой, на пятый этаж. Сам он ничего не весил, но мешала его модная по тем временам одежда.

Когда мы вошли в уже морозную квартиру, первое, что я увидел, - оставленный узел деда.

Прости меня, дед, что не смог прийти.

Сейка нашел сморщенную картофелинку в шелухе и тут же ее проглотил. Я затопил печь, согрел воду и дал ему половину сухого пайка. Облизывая пальцы, он попросил еще. Я сказал ему, что оставил для него же на завтра. Отогревшись и лежа на кровати во всей одежде, он, хлюпая носом, рассказывал:

- Знаешь же, мне всю жизнь везло. Учился хорошо. Жил с родителями, ни в чем не нуждаясь. А вот сейчас... Сейчас непруха. Пощупай ноги. Ты их не нащупаешь. А руки! Только кости от пальцев остались. Сегодня вообще опоздал к отходу эшелона. Пока дотащился, он ушел. Идти-то всего ничего раньше было. Но всюду снег, снег. Решил пойти к Катерине Ивановне, узнать, как быть дальше. Да к ней и идти ближе. Вышел и потерял сознание. Очнулся на розвальнях. Ноги, руки трупов торчат, и я на них. Спина возчика. Медленно-медленно лошадь везет. Ни крикнуть, ни сказать, ни слезть - ничего не могу. На повороте с Белинского моста на Фонтанку случайно зацепился свисающей ногой за сугроб, и меня стащило с саней. Встать на ноги кто-то помог. Довел оставшиеся метры до вашего дома.

Бесплатно доехал и дошел, - попробовал пошутить он. - Умру скоро! - сказал он и опять заплакал.

Я встречал такие трупоуборочные розвальни. Удивлялся живучести кляч, тащивших их. Пугали не трупы, скрюченные морозом и почему-то ободранные. Пугал угрюмый возница, нахохленный, как гриф, высматривающий падаль.

- Врешь, от хрена не умрешь! - сказал я Сейке слова известной басни про медведя и пчелу. - Завтра дожрешь, что осталось.

Он успокоился. Утром его разыскала жена Наташа и увезла на детских саночках. Еще через несколько дней они эвакуировались.

Так Евсей в третий раз ушел от смерти.

Через полгода Сейка поправился, и его приняли в Ташкенте в военное танковое училище. Закончил с отличием, но растолстел так, что в башенный люк не влезал. В Ленинграде после войны закончил Кораблестроительный институт. Работал мастером, начальником цеха на Балтийском заводе. Пригласили в специальное конструкторское бюро. Научно-исследовательский корабль «Юрий Гагарин» (с двумя огромными белыми шарами на палубе) вспомнили? Это его проект.

Об его аппетите и животе (который он называл низкой грудью) ходили анекдоты. По-моему, он сочинил их сам. Меня он избегал.

Может, потому, что родители его пытались надуть меня во время первой денежной реформы.

Перед отъездом на Большую землю отец сказал:

- Катерина, я оставлю тебе с Людочкой картофельную техническую муку и чистое трансформаторное масло. Можно делать оладьи. Есть нужно пока горячие, иначе получится резиновая подошва, не прожуешь. Прошу только - подкорми Гарри, когда зайдет.

Катя бросилась целовать отцу руки.

- Ты что, с ума рехнулась, дуреха?! Береги дочку. Там у нас еще какая-то мелочь осталась у бабки.

Я заходил и всегда был приветливо принят этой небольшой семьей.

Однажды весной я застал у них большого, толстого боцмана.

- Извини, приходи в другой раз, - сказала Катерина Ивановна. - Я должна принять этого человека. Он из Кронштадта!

Я вспомнил кинокартину «Мы из Кронштадта», советский боевик.

«Продукты моего отца кончились», - понял я и почему-то обиделся. На выходе из квартиры Катерина Ивановна украдкой сунула мне две банки сгущенного молока и сказала:

- Только обязательно приходи. Вот и Люду пришлось к подруге отправить.

Начало Я поднялся на чердак. Я съел две банки одну за другой, ничем не запивая. По-моему, у меня даже задница слиплась. Из принципа я не хотел делиться с Жуком, потому что был зол на него.

Во-первых, он украдкой съел котелок каши из хряпы. Она была дана Татьяной Маленькой на нас двоих. В то время в заводских столовых каша давалась без карточек только своим рабочим.

Во-вторых, пару дней назад он нашел и сожрал мой кусочек хлеба, спрятанный для ИСТОРИИ. Он нагло мне в этом признался, заявив:

- Подумаешь, историк нашелся. Да кому нужно такое говно!

А Катерина Ивановна сдержала слово, данное моему отцу. Наверное, за счет боцмана-интенданта.

От отца долго не было писем. Я забеспокоился. Однажды на углу улицы Ракова и Пролеткульта я увидел человека, одетого точно так же, как одевался мой отец. Та же цигейковая куртка, те же ватные штаны и валенки. И даже та же меховая шапка с надорванным ухом. «Убил отца и забрал одежду», - первое, что мелькнуло в голове. Я сжал небольшой пистолет Коровина, который всегда, когда ходил в город, держал в меховой рукавице. Держал на случай нападения мародера или людоеда. Такие случаи известны. Но, слава Богу, сдержал себя.

Я затосковал. У меня появились вши.

- Ну, у кого из вас букашки? - спросил полковник Воробьев.

- У меня, - сказал я расстроенный.

- Много?

- Несколько нашел.

- А у тебя, Жук?

-Нету.

- Это ерунда. Я, когда был солдатом в гражданскую, целыми ладонями набирал, - и полковник показал, как он это делал. - Дома есть шелковое нижнее белье?

- Нет, фильдекосовое.

- Тоже неплохо. Иди домой, казенное белье сожги и надень свое. Как ты его там назвал?

Я проделал эту операцию два раза. Без мытья (воды не было). И вдруг получил известие от отца и матери. Вши исчезли.

- Вошь только от тоски, а не от грязи, - сказал мне Иван, придвигая свою койку к моей. На прежнее место.

В письме, полученном мною, сообщалось, что во время остановки в городе Буй, отец с родителями заболели, как и многие остальные, кровавым поносом от голода. Дед умер. Умерли очень многие. Тела лежали штабелями. Приехавший из Москвы брат моего отца не смог найти тело дедушки. «Прости меня, дед», - дуГарри Рожанский мал я. - Прости, что ты не смог молиться и у тебя нет своей могилы...»

Ранней весной сорок второго я встретил почерневшую соседку Марию Никодимовну с опухшей дочкой Лидой. Они тащили на детских салазках завернутое в белую простыню тело мужа и отца Кобу Гавриила Алексеевича. Спросила об эвакуированных. Рассказал о смерти деда. И что его не похоронили.

- Пусть земля ему будет пухом, - сказала Мария Никодимовна.

- Вот и своего не похоронить. Земля еще мерзлая. И дома держать уже нельзя. Запах. Так на кладбище и оставим.

Плакала закоптелый подросток Лида. У Марии Никодимовны глаза были сухие.

«Прости меня, дед!» - опять подумал я.

Так же хоронила мужа ее невестка Вера Карловна. Тихие слезы были на ее лице. А у сына Юрки - одни желваки.

Грузные фигуры братьев Коба превратились в мумии...

«Прости меня, дед!» - опять сказал я себе.

Как-то белой ленинградской ночью я был разбужен толчками в спину и криком:

- Вставай, валенок неумытый, вставай! Мы горим из-за тебя!

Комната от дыма была, как в тумане. Горел стул рядом с моей кроватью. От лежавших на электроплитке портянок остались лишь черные ошметки. Плавился мех на жилетке, висящей на спинке стула. Тлел войлок. Все это издавало страшную вонь.

- Что ты наделал, сапог? - ругался Иван. - Почему вилку из розетки не вынул на ночь? Ты же знаешь, что ночью иногда дают ток!

Потом надел противогаз и сел одетый на кровать.

- Жопа! - сказал я некрасивое слово, затаптывая вонючую жилетку. - Лопух! Если не будешь помогать, вообще сгорим! Открывай окно!

Мы выбросили головешки стула и остатки жилетки. Подмели и полили пол одеколоном для бритья. Проветривали до утра. Но тщетно.

Наш непосредственный начальник майор Жданов сразу учуял посторонний запах. Сказал только:

- Небось, жрали ночью без меня! - И страшно обиделся.

Мы пробовали рассказать о пожаре. Не поверил.

Обиделся и майор Красовицкий за жилетку, одолженную мне.

Я и представить себе не мог, что бывший боевой летчик с возрастом превратился в крохобора (жилетка была поношена). Наверное, Начало голод помог. Вскоре Красовицкий вышел в отставку по болезни, а Жданов умер. То ли от непрерывного курения, то ли от недоедания (доппаек он отдавал семье). Обиду на нас он сохранил. Никаких неслужебных разговоров с нами после пожара и до смерти себе не позволял.

Нашим начальником стала капитан Кононова Мария Васильевна. Несмотря на военную форму, она не потеряла своей женской привлекательности. Будучи неглупой, она ни с кем из офицеров не переходила на панибратские отношения. Полковник Воробьев всегда вставал, когда она входила к нему с докладом. Все таяли от общения с ней.

Я был предан ей, как собака. Она выходила меня, когда я лежал с диагнозом «общее заражение крови». Антибиотиков тогда не было. Мария Васильевна была на двадцать лет меня старше. Моя любовь была тайной. Но это уже совсем другая история.

Как-то меня спросили:

- Что больше всего запомнилось из первого года войны?

Я ответил:

- Щелканье метронома как отсчет времени между взрывами и ободранная, посеревшая человеческая кость, торчащая из снега у тропинки, ведущей через садик Манежной площади.

Таня Вейцер-Бограш живет сейчас в городе Ариэль, в Израиле.

На днях пуля палестинского террориста влетела в ее квартиру, пройдя в пяти сантиметрах от головы ее правнучки.

Оську Рыжего убили хулиганы.

Таня Большая - одинока. До сего времени живет в коммунальной ленинградской квартире. Еле сводит концы с концами. Денег на лекарства не хватает.

А я вчера заменил противогаз. Не тот, конечно, с которым видела меня знакомая кондуктор трамвая номер три. А тот, что был получен во время «Бури в пустыне».

5 июня 1941 года я был командирован из авиационный части, где служил солдатом первого года, в штаб военно-воздушных сил Ленинградского военного округа. Иван Жук - важный, круглолицый солдат - прибыл туда же позже.

22 июня началась война, округ стал фронтом, а наш штаб штабом 13-й воздушной армии, которой командовал генерал Новиков, ставший во время войны главным маршалом авиации, а после войны расстрелянный по указанию генералиссимуса И.

Сталина.

Я встретил сообщение о нападении фашистской Германии беспечно, так как был уверен, что «ни одной пяди своей земли мы не отдадим», как уверял первый маршал Клим Ворошилов, как пели мы в строю и как твердили центральные газеты. В мудрости родной партии большевиков я, как и большинство, не сомневался. И то, что писалось в газете «Правда», принимал в те времена за правду истинную.

Иван же сообщение о войне принял хмуро. События начались там, где была его родина - Белоруссия. Он был всего на год старше меня. До призыва работал секретарем сельсовета и потому обладал жизненным опытом значительно большим, чем я - недавний школьник, воспитанный на коммунистических идеях. В его поступках угадывался крестьянский практицизм и эгоизм. Говорил он с белорусским акцентом, высказывания его были смачными и афористичными. Лучше меня понимая причины быстрого продвижения фашистов, он сказал:

- Как пойдет девка на пропажу, то и старцы костылями порут.

Всю ночь и утро фрицы швыряли в город тяжелые «чемоданы» большие снаряды огромных осадных орудий. Наконец наступил На мосту как на мосту солнечный полдень ранней весны. Фрицы обедали. Пахло свежестью начинающей просыпаться природы. Только остатки льда Большой Невы оставались приклеенными к гранитной набережной, а ледоход с Ладоги еще не начался. Широкая река выглядела лениво-медлительной и маслянистой, как деготь. Наледи на карнизах домов днем подтаивали и с треском падали. Ночью они опять замерзали - рыжие и грязные от выброшенного из окон дерьма и вылитой мочи. Снег стаял, оставив черно-белые островки на бесстыдно оголяющемся асфальте.

На улицах было пустынно. Нарисованные фасады скрывали развалины домов, рухнувших от бомб и снарядов. Там, где не успели выставить эти огромные панно, по-прежнему были видны пирамиды неразобранных кирпичей, металла, дерева и стекла. В полуразрушенных комнатах криво висели картины, неестественно стояли шкафы, столы и кровати, болталась проводка, торчали трубы и унитазы. Все казалось сценой театра абсурда. Рассматривать это было жутко, но любопытно - как заглядывать в чужие окна.

Мы с Иваном были на пищевом довольствии в столовой зенитной батареи, установленной на Университетской набережной, как раз на линии Меншиков дворец - Медный всадник. Памятник Петру был укрыт мешками с песком и зашит серыми досками. На противоположном берегу Большой Невы был пришвартован к набережной новейший (по тем временам) крейсер «Киров». В ту зиму в комнате рядом с нашей маленькой столовой нередко можно было видеть лежащее на столе тело умершего от голода солдата.

- Ну, беги, - сказал Иван, попросив меня принести его пайку. Я поскакал «на своих двоих». Перебегая Дворцовую площадь, я увидел вместо стоявшего раньше фонарного столба воронку метра в три глубиной со вздыбленным по краям рваным асфальтом. Мощный столб был далеко отброшен. Пробежав с десяток метров, я услышал звуки взрывов и пальбы. Не раздумывая, я спрыгнул в траншею, вырытую на месте садовой дорожки у Зимнего дворца.

Отдышавшись, я увидел обглоданные человеческие кости, торчавшие из подтаявшего снега. Меня как ветром выдуло из траншеи.

Другого укрытия не было. Свист и лязг слились в один ужасный, мертвящий душу звук, который закладывал уши, как ватой.

Хлопали зенитные пушки, трещали скоростные пулеметы, грохотали фугасные бомбы. Падали осколки зенитных снарядов, высекая искры из мостовой и корежа чугунные переплетения мостовых перил. Я бежал, инстинктивно петляя и прыгая. Каждый близкий Щелчок или визг маленького осколка меняли мой путь. Из последних сил я терпел резь в низу живота, боясь опозориться неизвестно перед кем и наложить в штаны. Как я понял потом, это отвлекало меня от страха смерти.

С моста я увидел несколько больших черных доисторических птиц, пикирующих на громаду крейсера. Из их животов вываливались черные бутыли, которые падали в Неву, подымая столбы воды на набережную, вырывая деревья и раскалывая гранит. Некоторые из этих бутылей попадали на палубу крейсера, несмотря на то, что он яростно огрызался огненными хвостами из стволов зенитной защиты, которым вторили пушки с берега.

Внезапно все стихло. Я сбегал с моста, когда увидел лежащее на углу спуска тело. Вместо головы торчали кровавые клочья лохмотьев ватника. (Почему-то я вспомнил детство и петуха, которому при мне отрубили голову.) Я понял, что за круглый черный предмет летел через крышу Зоологического музея. Такое страшное я видел тогда впервые. Невольно мелькнула грешная мысль: «Слава Богу, не я!» Неподалеку лежал человек с перебитыми ногами и зеленым окровавленным лицом. Он тихо стонал и повторял:

- Помогите, помогите...

К нему, неизвестно откуда, бежали три черные фигуры, напоминающие монахов. В воздухе пахло гарью и кровью. Я испугался и побежал дальше, не оглядываясь. Меня рвало.

В столовой повар, тихий и скромный человек с седой головой и серым от недоедания лицом, дал мне миску супа, в котором, по выражению Ивана, «крупина за крупиной гонится с дубиной». Из этой же миски, чтобы не пропало ни капли жира, я выпил немного прозрачного чаю и быстро пошел в штаб. На набережной, напротив столовой, одиноко стояла зенитка. Ее прислуги не было видно.

Лишь груды отстрелянных гильз валялись около. На мосту тоже никого не было. Только сколы гранитного парапета напоминали о недавнем. Эти сколы много лет потом не заделывались, как и не закрашивались надписи: «Эта сторона улицы при артобстреле наиболее опасна».

Крейсер стоял, как крепость средневековья. Еще дымилась, лежа на боку, его огромная труба. По бортам кое-где висела защитная броня. На палубе все было разворочено. И никого из команды.

Это все, что можно было увидеть с моста.

Иван встретил меня со сдержанной радостью. Он схватил и стал медленно и сосредоточенно жевать кусочек хлеба из «дуранды» жмыха и соломы. К моему рассказу отнесся равнодушно, только сказал:

- Хорошо, что цел.

Относилось это к хлебу или ко мне, я не понял. Пожевав, он вздохнул:

На мосту как на мосту - Жизнь наша бекова, трахнул бы, да некого!

Что значит слово «бекова», я до сих пор не знаю.

Это случилось вскоре после войны. Спрыгнув с подножки трамвая, я бежал по Дворцовому мосту. Навстречу мне важно шагал грузный капитан милиции. Остановив меня и потребовав документы, он начал отчитывать меня за опасный прыжок. Я был в военной форме и американской летной куртке без погон. Паспорт я еще не успел получить, поэтому подал ему свое офицерское удостоверение. Развернув его, капитан неожиданно щелкнул каблуками и, приложив к козырьку ладонь, отчеканил:

- Извините, товарищ гвардии подполковник!

Не понимая, в чем дело, я все же ответил покровительственно:

- Ничего, бывает! - И мы мило разошлись. Только через несколько шагов я сообразил, что капитан принял подпись командира полка, заверившего удостоверение, за мое воинское звание. Ято был всего лишь старшим лейтенантом, правда, тоже гвардии.

«Везет мне на этом мосту!» - подумал я и весело побежал в бывший Меншиковский дворец поступать в Юридический институт.

Мне было 23 года, и я верил в удачу. (А в институт меня тогда не приняли.) До войны на одной лестнице пятиэтажного старого дома, где жила наша семья, проживали семьи трех моих товарищей. Их отцы умерли от голода, матери рано поседели. А из нас четверых я один вернулся с войны. Мне стыдно было смотреть этим женщинам в их скорбные глаза. Но в душе бесстыдно пело:

- Слава Богу, не я! Разве я виноват?!

2- - Почему ты сел первым, а не за ведущим? - спросил я.

- Командир приказал! - ответил младший лейтенант и заплакал...

В тяжелых боях за освобождение Ленинграда от блокады 15-й гвардейский штурмовой авиаполк нес большие потери. В основном это было пополнение из восемнадцатилетних юнцов, прибывших прямо из летных школ за несколько дней до начала операции. От потерь и переутомления летчики полка были в шоковом состоянии. Как всегда, вечером на ужин собрались в летной столовой. Положенной нормы от наркома - ста граммов водки - не хватило, и старшина добавил еще по сто спирта. Столовая зажужжала.

- Слышь, птенец, - говорил гвардии капитан Федор Павлюченко (в общении просто Павлюк) молодому летчику своей 3-й эскадрильи младшему лейтенанту Юрию Гормину, - расслабься, распружинься. Гони печаль и тоску. От нее только вошь появляется.

А вошь - предвестник смерти. Поверь мне! Летчики должны верить в приметы.

- Понял, командир, понял. Только Валентин, друг по школе, стоит в глазах. Все вижу, как он горел в самолете.

- Не бери в голову, а влей стопку в рот, но не более. Не уверен, что завтра дадут отдых. Немцы еще кусаются. Только мертвые не кусаются, и сделать фрицев такими - наша забота.

Гормин влил в себя полстакана водки. Оживился и порозовел.

Павлюк продолжал:

- Авиация, малыш, это большой ужас либо ужасный конец.

Скажи себе: «Раз другие могут преодолеть страх атаки, значит и я должен научиться этому. Чем я хуже? Другим тяжело так же, как и Павлюк мне. Я должен выдержать, этим я помогу товарищам». Не суетись и не лезь на рожон.

- Мало летных часов было, командир.

- Сколько у тебя боевых вылетов?

- Всего четыре, командир.

- Сделаешь еще один, и считай себя почти что «стариком». А тогда до десятого - полная гарантия, не собьют. Это примета. Не раскисай.

- Спасибо, командир.

- «Спасибо» не капает и не звенит. Наливай. Но не себе.

- Есть, командир, не себе.

- Споем, мужики, - предложил своим могучим басом воздушный стрелок Константин Пелевин (Батя) и сам же начал:

- Остальное все херня, - продолжил хор.

Хор ответил:

Кто-то высоким тенором запел:

Молодые запели:

Заулыбались, подмигивая официантке, прозванной «Кобра».

- Ну, а теперь последнюю, - угрюмо, с вызовом пробасил Батя.

Все запели, строго выдерживая ритм:

Вот вынут нас из-под обломков, Взовьются в небо ястребочки, В последний путь проводят нас.

- Ну, распелись, как глухари на току. Отдыхать, - сказал Павлюк. И все пошли спать в бывшую школу, а в войну - теплую, чистую и уютную, как казарма, спальню летунов.

Всю ночь механики прогревали двигатели. Моторы сначала громко чихали, потом глухо и ровно рокотали, иногда врываясь в сон грохотом и воем. Это не пугало, а успокаивало - значит полк жив, есть машины и есть, для кого их готовить.

19 января, 15 часов. Комэск Павлюченко получил приказ лететь в паре с другим «горбатым» на подавление дальнобойных батарей, обстреливающих осажденный город, в район Вороней горы. Сообщено также, что снаряды попали в трамвайный вагон с пассажирами и хлебную очередь.

Лету всего ничего - двадцать минут. Кажется, чего сложного взлетели, покрутились, отбомбились и домой. Но это - полет через ад! Каждый небесный квадрат немцами пристрелян для зенитных батарей и многоствольных пулеметов. Тратить время на установку прицела нет надобности. Штурмовикам нужно работать только на малых высотах, иначе попадешь по своим. На небольшой высоте велика возможность подорваться на своих же бомбах, и тогда самолет сильно поврежден, а стрелок - покойник.

На земле - сотни вспышек. Вокруг - разрывы снарядов. Осколки и пули пробивают обшивку крыльев и хвоста. Смрадный дым, зловонная гарь, грохот. Самолет вздрагивает, как угорь на сковороде, скачет, как боевой конь, то падает, то взлетает, как раненая перепелка. Мотор то ревет, то совсем молчит. Нестерпимой болью закладывает уши.

Наконец пилот вырвался из смертных сетей. И стрелок жив. На твоих глазах вспыхивает и взрывается самолет друга - летчик не нашел мертвой зоны и не пролез в игольное ушко. И ты бессилен помочь. Только мгновенный прощальный взгляд. А еще «мессера»

по дороге туда и обратно, правда, только при хорошей погоде.

Из-за пурги вылет задержался до 16 часов.

- Ну, Юрка, летишь в паре со мной! - приказал Павлюк.

- Есть, командир! - ответил Юрий.

Павлюк _ Помнишь, что говорил? Авиация - это большой ужас, либо ужасный конец. Держись за мной. Смотри в оба и шевели хвостом.

- Есть, командир! - бодрясь, ответил Гормин.

Командир положил на колено планшет. Гормин подвинул свой.

Рядом стояли воздушные стрелки.

- Вот цель. Летим пеленгом. Высота - пятьдесят метров. Обратно - на бреющем. Прикрывай мой хвост. Над целью разойдемся метров на сто. Сбросим бомбы, опять сходимся, как раньше. Действуй, как я, и даже лучше. Остальное - по обстановке. При вынужденной посадке не забудь вырубить зажигание. Садиться лучше вот сюда, прочее - минные поля. В случае чего пехота поможет.

Понял?

- Понял, командир.

- Стрелок кто?

- Василий Щукин.

- Ну, это опытный мужик. Он из пехоты. После госпиталя попал к нам. Слушай его команды, если налетят немецкие истребители.

- Понял, командир.

- И не лезть на рожон. Всем понятно?

- Всем, - ответили стрелки дуплетом.

- Ну, тогда потопали.

И снег заскрипел от четырех пар унтов. Поземка крутилась по аэродрому. Серая с черными пятнами облачность высотой до двухсот метров. Видимость до двух километров.

- Хорошо, с погодой пока везет, - сказал Павлюк.

- Есть, везет, командир, - ответили хором.

Взлетели удачно и быстро скрылись в густых кучевых облаках.

Мы, несколько летунов и штабных офицеров, стояли у командного пункта и в ожидании возвращения самолетов чутко вслушивались в небеса, иногда притопывая и прихлопывая из-за крепчавшего мороза. Время шло медленно. Наконец мы увидели на фоне бегущих туч два самолета. Сделав круг над аэродромом, ведущий неожиданно не стал садиться, а уступил ведомому. Подумалось:

«Гормин подбит». Не закончив второго круга, Павлюк начал посадку с другого конца посадочной полосы, не считаясь с ветром.

- По ветру только мочиться нужно, - сказал кто-то с тревогой.

- Что случилось? - подумали все. - Ведь Павлюк - самый опытный летчик в полку. Почему он решил садиться по ветру?

- Темнеет слишком быстро, - предположил кто-то.

Самолет аккуратно коснулся колесами земли и помчался по полосе. Уже были зажаты тормоза, но самолет продолжал скользить с прежней скоростью. Проскочив посадочную полосу, он зацепил колесами траншею, взметнул хвост и перевернулся. Мы бросились к месту аварии. В голове мелькало: взорвется или нет? Как зажигание? Вырубил? Мы бежали. Катили санитарные и пожарные машины, обгоняя нас.

У Федора лицо было рассечено о лобовое бронестекло. Грудь вдавлена рукояткой управления. Он был мертв, зажигание выключено. Стрелок Анатолий Тютрюмов был жив. Его заметно трясло.

Он только твердил:

- Три захода на цель, три захода на цель, три захода...

Командир 3-й эскадрильи гвардии капитан Федор Павлюченко лежал в открытом гробу в летной форме с орденами на выправленной груди. Лицо его было белым от пудры после работы врача.

Гроб, казалось, ему был тесен. Его хоронили на полковом кладбище около деревни Касимово. Кладбище было в густом еловом лесу у дороги. Оно было маленьким - лишь несколько могил (холмики, засыпанные снегом). Полк медленно и тяжело проходил шеренгой по прорытой дорожке. Было сумрачно и тоскливо. Тишину нарушали лишь всхлипывания и хлопки падающего с елей снега. Гормин сквозь рыдания повторял: «Сегодня ты, а завтра я...» Никто на него не обращал внимания. Прощальные залпы.

Через день самолет Гормина был подбит над целью. Он тянул домой, но упал в Таврическом саду. Это был его шестой вылет.

Экипаж сгорел. Останки не искали. Была война.

В конце пятидесятых по указанию Генсека Никиты Хрущева 15-й гвардейский штурмовой авиаполк был расформирован. Документы о пропавших без вести и погибших не сохранились. Зачем знать истинную цену войне?

По неофициальным, но достоверным данным, только штурмовиков в войну сгорело более тридцати тысяч.

Был поздний вечер января сорок четвертого. Я сидел в штабе полка и срочно составлял аттестацию и наградной лист на летчика, утром особо отличившегося в штурмовой атаке. Горела лампа, создавая лишь небольшое круглое пятно на столе. В комнате было одиноко и сумеречно, как в келье. Неожиданно в дверь постучали и сразу открыли. В проеме, в клубах холодного воздуха, появилась фигура в заиндевевшей шинели.

- Заходи. Я сейчас, только фразу допишу, - сказал я.

Вошедший доложил:

- Лейтенант Медведев прибыл для прохождения дальнейшей службы, - и подал документы.

- Садись. А раньше где служил?

- В этом же полку. В августе сорок первого сбит при налете на железнодорожную станцию. Два года был в лагерях. Три месяца в бегах. Две недели, как освободился из нашего фильтровочного лагеря. В документах все сказано. Прочтите.

Я подправил свет лампы, чтобы он лучше освещал вошедшего, и спросил ошеломленный:

- А что с лицом?

Нижняя часть его лица была вся в щербинах. Линия губ приняла неправильную форму, как будто он ощерил зубы. «Человек, который смеется», - подумалось мне. Но было не до смеха. Скорее холодно - до озноба.

- Обжарился, - медленно ответил лейтенант.

- А что с руками?

Он показал кисти рук. Пальцы были скрючены, некоторые срослись. Ногти вздуты и потрескались, напоминая копытца. Одна рука неестественно согнута.

- Руки тоже горели. Левая - с осколком.

- Летать-то сможешь?

- Смогу, конечно. Иначе мне хана.

- Завтра пойдешь к полковому врачу Ефремову, пусть напишет заключение.

- К Петровичу?

- К Степану Петровичу. А сейчас - к старшине полка для дальнейшего устройства.

- К Волошину?

- Я с ним тоже знаком со дня формирования полка. Не знаю, узнают ли меня.

- Узнают, - уверенно сказал я.

- Много ли осталось ветеранов?

- Летчиков - три-четыре, которые с начала войны. Уже несколько составов поменялось. Новичков очень бьют. Приходят из школ с налетом всего часов двадцать, а нужно сто.

- Нас до войны так и готовили. Только машины были говно по сравнению с немецкими. А штурмовики появились только перед самым началом войны. И у немцев таких нет.

- Можешь идти, - сказал я.

Утром пришел капитан медслужбы Ефремов:

- Зачэм хорошэго чэловэка на смэрть посылаэшь?

- А ты попробуй отговори! Он сам смерти ищет. Говорит, что рассчитаться нужно кое с кем.

Доктор полка был балагур и никогда не унывал, даже на похоронах. Летчики его любили за анекдоты и за то, что он лечил от всех болезней, включая венерические. Прибористки и оружейницы - за безотказность в абортах. «Без боли», - утверждали они.

Как бы невзначай зашел уполномоченный «смерша» Хитюнин Иван Михайлович. Посмотрел документы. Сказал:

- Хороший, серьезный летчик был. В полку вместе были с начала войны. Я ему верю.

- И я тоже, - добавил доктор.

Ушли они вместе, так как почти всегда ходили вместе. Старший лейтенант Хитюнин, в противоположность доктору, был не то чтобы угрюмым, а скорее холодно-рассудительным. Редкие выпивки он допускал только с доктором. Однажды они и меня соблазнили в свою компанию, но это другая история.

Вечером позвонил начальник отдела кадров дивизии, гвардии майор Богуславский Лев Евсеевич. Сказал:

- Возьми письменное объяснение от Медведева, где и как он проводил время до возвращения в полк.

Петр Медведев - Так у него же есть документы из нашего фильтровочного лагеря. И Хитюнин сказал, что у него нет претензий.

- Сказал-мазал... Я тоже его знаю с начала войны. Тоже вместе служили и тоже верю. Но начполитотдела Пастушков требует. И ты должен знать, что такое требование партии. Объясни Петру:

будет артачиться - не допустят к полетам. Это приказ начальства.

И началось. Я задавал вопросы. Обожженное лицо Медведева багровело, то делалось белым как снег. Скулы вздувались от желваков. Я непрерывно курил и записывал. Медведев, прерывисто дыша, рассказывал:

- Был направлен в 174-й штурмовой авиаполк за два месяца до начала войны. До этого летал на СБ. Переучили. В полку все летчики довоенной подготовки. Был один такой Поппе, имя забыл.

Немцы в то время свободно маршировали по дорогам. Поппе, выскочив из-за пригорка, летел на них на очень низкой высоте и нередко в атаке рубил немцев винтом. Потому-то они и назвали ИЛ- «черной смертью». Я сам видел, как механик самолета очищал радиатор мотора от кусков мяса и костей.

- Ты давай о себе. Хотя о Поппе ты здорово рассказал.

- В то время самолеты были без задней кабины. Стрелков не было. Свой хвост не видно. Меня сбили «мессершмитты» в начале осени сорок первого. Немцы успели вытащить меня из загоревшегося самолета. Перевязали и отвезли в старинную Двинскую крепость. Там у них был лагерь военнопленных. Через некоторое время начали водить в общем строю на полевые работы. Пытался бежать, спрятавшись в стогу сена. Местный крестьянин показал на меня конвоиру. Я на всю жизнь запомнил того христопродавца.

Меня били. Сорвали бинты.

Оправдывался, что пошел в отхожее место. Потом нас отправили дальше на запад. Новый концлагерь был интернациональный.

Несмотря на путаницу языков, отношения были среди заключенных нормальные. Помогали друг другу, чем могли. Залечили мои ожоги. Вот только рука с осколком неправильно срослась.

Осенью сорок второго опять бежал. Зарылся в прелую кучу навоза. Овчарка не взяла след. Долго-долго шлепал на восток. Ел листья, мох, ягоды. Сохранившиеся от войны деревни обходил. Заходил в те, у которых только трубы торчали. Иногда встречались в подвалах женщины с детьми, старики. Делились последним. Я опять шел и полз (что-то с ногами случилось). Перешел линию фронта и попал в наш спецлагерь. Меня там так чистили - век помнить буду. Справка, что проверку прошел, у вас.

Я слушал внимательно, гордый доверием, оказанным мне высоким начальством, с плохо скрываемым любопытством.

- Кривая вокруг голенища начальства - наикратчайший путь к славе, да? - спросил Медведев.

- Это не кривая, а прямая. Подпиши на каждой странице. Сегодня же с нарочным отправлю в дивизию. Должны дать добро на допуск к полетам.

Через день начальник кадров дивизии вызвал меня к себе:

- Ты что прислал? Не понимаешь разве, что политорганы требуют полный отчет Медведева за каждый день, а не вообще. Что делал, где спал, что ел?

- И как срал! - попробовал пошутить я.

- Ты дурака не валяй! Тебе уже двадцать второй год идет! - закричал Богуславский и добавил полушепотом:

- Это требование секретное, партии и контрразведки.

- Меня Медведев пристрелит. Он и так сидел издерганный пережитым. А я курить начал взасос, одну за другой «Беломорину».

Вот и волосы седые появились пятнами, - жаловался я.

- Седина - не плешь, закрасить можно. Отправляйся и отнесись к порученному ответственно. Скажи Медведеву: если откажется давать показания, не видать ему летной работы. Пойми, если он вылетит и не вернется, всю дивизию на голову поставят, а ты улетишь без погон дальше своего визга, - добавил он тихо.

Петр Медведев несколько дней рассказывал мне, включая и такие подробности: как из соседнего барака женщины-лагерницы из разных стран лечили ожоги и раны заключенных своей постменструальной мочой. Как мужики отдавали им свою сперму и те глотали ее, чтобы не умереть с голоду. Как ели отбросы. Как справляли малую и большую нужду, не стесняясь. Несмотря на разноязычие, понимание друг друга было полное. Кроме того, он рассказал, как уже в нашем спецлагере его допрашивал отглаженный молоденький лейтенант в черных очках и с нагайкой и все настаивал, что Петр завербован немецкой разведкой, которая обжарила его паяльной лампой для конспирации.

- Бил? - спросил я его.

- Нет, нагайкой не бил. Однажды меня привели, когда офицеришка заканчивал допрос какого-то мужичка. «Ты, сознавайся, почему возил сено немцам?» - орал лейтенантик. «На чьем возу возишь, тому и песенки поешь», - наивно прошепелявил мужичонка. «Ах так, веди его к стенке. Сам шлепну!» - приказал лейтенант конвоиру. Услышав выстрел, я подумал: «Запугать меня хочет». После узнал, что мужика он действительно ухлопал. Оправдали, ссылаясь на аффектное состояние следователя. Его просто перевели в другой лагерь. Он бы меня сгноил. Разобрался в моем Петр Медведев деле приличный человек - подполковник, не могу назвать фамилию, он еще живой.

Такие наши «беседы» проводились долго и напряженно, пока однажды командир полка майор Фефелов, недавно назначенный на эту должность кадровый летчик, не вызвал меня к себе:

- Ну их всех к Бениной матери! Летчиков не хватает. Пиши приказ, я подпишу: «Медведева назначить летчиком во вторую эскадрилью к Мыльникову Григорию».

- Есть приказ, товарищ майор! Кстати, Мыльников и Медведев вместе начинали в этом полку.

- Знаю, - отрезал комполка. Он был, как обычно, суров и мрачен. «Недавно назначен, знает, что не снимут, потому и берет удар на себя», - подумал я.

Назавтра Медведев начал летать и сразу изменился в лице, расправил плечи, твердо зашагал. Но был молчалив. После нескольких полетов восстановил отличную технику пилотирования. Летчики говорили: «Надежен, как гранит». Летал Петр много и с удовольствием. «По боевому уставу пехоты замыкающим в строю должен быть старшина и лучший боец», - отшучивался он, когда ему предлагали лететь ведущим звена или группы. «Лучше пусть хвост прикрывает», - просили летчики.

Работы было много. Армия наступала. Немец цеплялся за каждую деревню. Страшный зенитный огонь велся от железнодорожных мостов и освобождаемых городов. Все было напряжено - и нервы, и лица. Но в душе что-то поет - двигаемся, не стоим...

Весной сорок четвертого мы базировались под Двинском.

Фронт делал передышку. Подтаскивали тылы.

Я лежал в койке, поставленной в штабе полка, и доктор Ефремов промывал мне веки, которые намертво слипались за ночь. Вошли Медведев, которого я узнал по голосу, его стрелок Щукин и стрелок командира эскадрильи Чернов, известный своей бесшабашностью и драками по пьяни, о которых сообщил мне доктор.

- Чего пришли? - спросил доктор. - Видите, занят, человека слепого делаю на сегодня зрячим.

- Мы не к тебе, доктор, а к больному. Разрешите обратиться, товарищ гвардии капитан медслужбы?

- Обращайтесь, разрешаю, - ответил с иронией доктор.

- Недалеко то место, где заложил меня тот сука, о котором знаешь, - обращаясь ко мне, сказал Петр. - Дайте командировку нам на пару дней, пока войны нет.

Петр смачно выругался. Услышанное было настолько неожиданным, так как раньше никогда не ругался, что я даже не успел удивиться.

- Перепечко, слышал? - спросил я пожилого плутоватого писаря.

- Слышал, сейчас выпишу на двое суток. Как для выполнения особого задания.

- Но не более. За комполка подпишешь сам. У тебя это хорошо получается. Печать поставишь гербовую.

- И слегка поверну, чтобы не разобрали номер части, - дополнил, перебивая меня, писарь.

- Правильно понял, сержант. И чтоб все тихо, без показухи, сказал доктор.

- Командировку вернуть! - приказал я, приоткрыв один глаз.

- Есть, вернуть! - откозыряли все трое, и в воспаленных глазах их мелькнул блеск начищенной меди.

Они возвратились через сутки и вернули «липовую» командировку.

- Ну как, подельники? - спросил доктор, опять занимаясь моими глазами. - Что-то личики ваши кривые и глаза тусклые, как у коровы, которую раз в году случают, и то стоя. Ушел, сука?

- Да не смог я, - сказал тихо Медведев. - Зашел в дом. Хозяйка поняла, упала в ноги. Голосит, причитает, крестится. Вдруг хозяин со двора вошел. Узнал, встал на колени, просит простить, заревел и так насрал, что заблевали. Противно стало, ушли.

- Надо было у меня шприц взять. Быстро, надежно, без пальбы.

А вы, стрельцы-молодцы, вашу мать, где были? - спросил доктор.

- Петро запретил. Расстроился, позеленел и нас увел.

- Былого пулей не вернешь, - тоскливо утвердил Петр.

За пару месяцев до окончания войны самолет Медведева опять сбили. Сумел сесть у позиций нашей пехоты. Его и стрелка увезли в полевой госпиталь. Командир полка и комиссар приказали писать представление к Герою Советского Союза. Боевых вылетов было у него более чем достаточно.

В сентябре-октябре сорок пятого наш полк из-под Кенигсберга был перебазирован на старое место дислоцирования у поселка Агалатово и деревни Касимово под Ленинградом. Мы с Петром Медведевым встретились в летном госпитале, что на улице Гоголя (до войны - германское посольство). Ему должны были ломать неправильно сросшиеся кости. Меня долечивали от осложнений после контузии. Госпиталь и тюрьма сближают. Люди становятся или добрее и терпимее, или озлобляются. В любом случае они нуждаются в общении и откровениях. Однажды Петр спросил меня:

- Знаешь, кого я больше всех возненавидел во время войны?

- Немцев, наверное.

- Нет, тебя. За те допросы. Прости меня.

Петр Медведев - А как же - офицеришку или предателя?

- Нет. Это говно, нелюди. Не тронь, и вонять не будут. Таких лучше всего травить политанью, как мандавошек.

- Скажи, почему ты скрывал, что привязываешь в полете левую руку к управлению газом? - перевел я разговор.

- Не в полете, а при взлете. И привязывал мне механик. Если бы кто донес, сняли бы с полетов.

- Несколько человек знали и не говорили на эту тему, - сказал я. - В их числе и Хитюнин Иван из «смерша».

- Что ж, и в контрразведке бывают приличные люди, как, например, тот подполковник, что освободил меня из нашего концлагеря. Но редко, - ответил Петр.

- Ты знаешь, что представлялся полком к званию «Героя»?

- Знаю, как и то, что партия ответила: «Попавший в плен Героем быть не может». Ну и хер с ней! Все это мишура.

После демобилизации мы не встречались. Были разговоры среди ветеранов, что в брежневские времена «развитого социализма»

Медведева посадили в спецпсихушку за инакомыслие. Там его быстро зашприцевали специалисты от психиатрии.

Неисповедимы пути твои, Господи!



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
Похожие работы:

«ПРАВА ЧЕЛОВЕКА ОПАСНАЯ ТРАДИЦИОННАЯ ПРАКТИКА, ПАГУБНО ОТРАЖАЮЩАЯСЯ НА ЗДОРОВЬЕ ЖЕНЩИН И ДЕТЕЙ Изложение фактов № 23 Всемирная кампания за права человека ОПАСНАЯ ТРАДИЦИОННАЯ ПРАКТИКА, ПАГУБНО ОТРАЖАЮЩАЯСЯ НА ЗДОРОВЬЕ ЖЕНЩИН И ДЕТЕЙ Изложение фактов № 23 Государства-участники принимают все соответствующие меры с целью. изменить социальные и культурные модели поведения мужчин и женщин с целью достижения искоренения предрассудков и упразднения обычаев и всей прочей практики, которые основаны на...»

«http://www.natahaus.ru/ АКАДЕМИЯ НАУК СССР СИБИРСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ БУРЯТСКИЙ ИНСТИТУТ БИОЛОГИИ Т. А. АСЕЕВА, Ц. А. НАЙДАКОВА Пищевые растения в тибетской медицине 3-е издание, исправленное и дополненное Ответственный редактор доктор медицинских наук С. М. Николаев НОВОСИБИРСК НАУКА СИБИРСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ 1991 ВВЕДЕНИЕ С глубокой древности до наших дней из уст в уста передаются легенды о чудодейственных средствах тибетской медицины. Сведения о тибетской медицине уходят в глубь времен. Интерес этот не...»

«1 СОДЕРЖАНИЕ 1. Общие положения.. 3 1.1. Основная образовательная программа (ООП) по направлению подготовки и профилю подготовки специалист (горный инженер). 3 1.2. Нормативные документы для разработки ООП. 3 1.3. Общая характеристика ООП ВПО.. 4 1.4 Требования к абитуриенту.. 4 2. Характеристика профессиональной деятельности выпускника ООП. 4 2.1. Область профессиональной деятельности выпускника. 4 2.2. Объекты профессиональной деятельности выпускника. 4 2.3. Виды профессиональной деятельности...»

«Положение о деятельности методических служб профессиональных образовательных организаций 1. Общие положения Внедрение Федеральных государственных стандартов начального и среднего профессионального образования обусловило необходимость внесения изменений в методическую профессиональных образовательных организаций. В ходе модернизации и реформирования системы образования внедряются сетевые и кластерные формы реализации образовательных программ. В образовательных сетях и образовательных кластерах в...»

«С. В. МИТРОФАНОВА УЧЕТ БИБЛИОТЕЧНЫХ ФОНДОВ — 2005 МОСКВА 2005 ВВЕДЕНИЕ УДК 025.2(094) ББК 78.36 М 67 ИЗДАНИЕ ОСУЩЕСТВЛЕНО ПРИ ПОДДЕРЖКЕ ФЕДЕРАЛЬНОГО АГЕНТСТВА ПО КУЛЬТУРЕ И КИНЕМАТОГРАФИИ В декабре 2004 г. исполнилось шесть лет со дня принятия Минис терством культуры Российской Федерации Инструкции об учете биб лиотечного фонда (02.12.1998. Приказ № 590). За это время в политиче Ответственный за выпуск ской, социальной и экономической жизни страны произошли сущест C. Д. БАКЕЙКИН венные...»

«Письма о добром и прекрасном / сост., общ. ред. Г. А. Дубровской. - М.: Дет. лит., 1985. ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ! ПИСЬМА К МОЛОДЫМ ЧИТАТЕЛЯМ Письмо первое Письмо второе Письмо третье Письмо четвертое Письмо пятое Письмо шестое Письмо седьмое Письмо восьмое Письмо девятое Письмо десятое Письмо одиннадцатое Письмо двенадцатое Письмо тринадцатое Письмо четырнадцатое Письмо пятнадцатое Письмо шестнадцатое Письмо семнадцатое Письмо восемнадцатое Письмо девятнадцатое Письмо двадцатое Письмо двадцать первое...»

«i n югога = первые уроки эшогшесюго просжещеш Департамент по культуре Томской области Томская областная детско-юношеская библиотека жкш книга = перше экологического проше Из опыта работы библиотеки Томск 2011 1 Ответственный за выпуск: В.П. Разумнова, директор Томской областной детскоюношеской библиотеки Составитель: Л.В. Колчанаева, заведующая отделом массовой работы Томской областной детско-юношеской библиотеки Редактор: Е.В. Тихонова, заместитель директора по работе с читателями Томской...»

«I. УЧЕБНЫЕ ПОСОБИЯ НОВИНКА! Общественная политика : учеб. пособие / С. В. Решетников [и др.]; под ред. С. В. Решетникова. – Минск : РИВШ, 2013. – 194 с. (Допущено Министерством образования Республики Беларусь в качестве учебного пособия для студентов учреждений высшего образования) Специализированный модуль Общественная политика предназначен для изучения на первой ступени высшего образования в рамках цикла социально-гуманитарных дисциплин, построен с учетом принципов системности и...»

«МАЗМНЫ АУЫЛШАРУАШЫЛЫ ЫЛЫМДАР Мусынов К.М., Тлеппаева А.А. Фотосинтетическая деятельность 3 растений гречихи в связи с применением гумата натрия 8 Абельдинов Р.Б. Химический состав мяса бычков разных генотипов. ажалиев Н.Ж., Алибаев Н.Н. Етті ірі ара малына крделі 12 белгілермен селекция жргізу дісі. Ракицкий И.А., Рафальский А.Б. Сроки и способы использования вегетативной массы сорговых культур Кусанова Б.Т. Морфологические и функциональные свойства вымени коров разных пород Малицкая Н.В....»

«/ The Institute of Oriental Manuscripts, RAS нститут восточных рукописей / The Institute of Oriental Manuscripts, RAS нститут восточных рукописей Татьяна Никольская Фантастический город Русская культурная жизнь в Тбилиси (1917-1921) Москва Пятая страна 2000 / The Institute of Oriental Manuscripts, RAS нститут восточных рукописей ISBN 5 - 9 0 1 2 5 0 - 0 7 - 9 Общая редакция А.Е.Парниса Редактор С.В.Кудрявцев Оформление А.Е.Шабурова На обложке: шрифтовая композиция И.М.Зданевича из сборника...»

«К 60-летию Победы Лев Копелев Хранить вечно В двух книгах Книга вторая Части 5-7 Москва ТЕРРА-КНИЖНЫЙ КЛУБ 2004 УДК 882 ББК 84 (2Рос=Рус)6 К 67 Оформление художника А. Зарубина Копелев Л. К67 Хранить вечно: В 2 кн. Кн. 2: Части 5 - 7. — М.: ТЕРРА— Книжный клуб, 2004. — 432 е., 8 с. ил. — (Великая Отечественная). ISBN 5-275-01084-2 (кн. 2) ISBN 5-275-01083-4 Эта книга патриарха русской культуры XX ве­ ка — замечательного писателя, общественного дея­ теля и правозащитника, литературоведа и...»

«КРИТИКА, И БИБЛИОГРАФИЯ КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ И ОБЗОРЫ И. С. К о н ПРОБЛЕМА ДЕТСТВА В СОВРЕМЕННОЙ АМЕРИКАНСКОЙ ЭТНОПСИХОЛОГИИ (ОБ ИССЛЕДОВАНИЯХ БЕАТРИСЫ И Д Ж О Н А УАЙТИНГ) Мир детства всегда представлял громадный интерес для этнографов. Уже самые ранние этнографические исследования обычно содержали в себе описание способов воспитания и обучения детей в данном обществе, характера их взаимоотношений со взрослыми и друг с другом, типов возрастной стратификации, обрядов перехода из одной возрастной...»

«Сборник очерков участников творческой мастерской Фестиваля Москва МГГУ им. М.А.Шолохова 2012 ОБРАЩЕНИЕ К СОВРЕМЕННИКУ Заговори, чтоб я тебя увидел Когда-то говорил Сократ. Но продолжением обидел: Я вас не видеть был бы рад! Всероссийский фестиваль Через несколько лет Красная книга пополнится ещё одним исчезающим видом – Русский язык - общенациональное достояние народов Российской Федерации Человек Культурный. Этот вид будет содержаться в заповедниках в особых условиях. И не дай бог тебе попасть...»

«Вісник ХДАДМ 48 фелонь орнаментирована красными медальонами и крестами внутри, а у Николая поступившего на кафедру фелонь украшена растительным орнаментом, выполненным твореным золотом. Зеленый омофор покрыт крестами, вокруг которых причудливо изогнутые линии, форма завитка совпадает с орнаментом на первой иконе. Нимб на обеих иконах обведен по золотому фону тонкой красной линией с наружной белой полосой. Поля иконы широкие светло-охристые с зеленой и красной опушью. Наблюдая такое большое...»

«15 апреля 1998 года N 66-ФЗ РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЗАКОН О САДОВОДЧЕСКИХ, ОГОРОДНИЧЕСКИХ И ДАЧНЫХ НЕКОММЕРЧЕСКИХ ОБЪЕДИНЕНИЯХ ГРАЖДАН Принят Государственной Думой 11 марта 1998 года Одобрен Советом Федерации 1 апреля 1998 года (в ред. Федеральных законов от 22.11.2000 N 137-ФЗ, от 21.03.2002 N 31-ФЗ, от 08.12.2003 N 169-ФЗ, от 22.08.2004 N 122-ФЗ, от 02.11.2004 N 127-ФЗ, от 30.06.2006 N 93-ФЗ, от 26.06.2007 N 118-ФЗ, от 23.11.2007 N 268-ФЗ, от 13.05.2008 N 66-ФЗ, от 30.12.2008 N...»

«Утверждено Ректор РГАУ-МСХА имени К.А.Тимирязева _ В.М.Баутин от _ 2010 г. Примерная основная образовательная программа высшего профессионального образования Направление подготовки 110500 Садоводство утверждено приказом Минобрнауки России от 17 сентября 2009 г. № 337 (постановлением Правительства РФ от 30.12.2009 г. № 1136). ФГОС ВПО утвержден приказом Минобрнауки России от 28 октября 2009 г. № 501 Квалификация (степень) выпускника - бакалавр Нормативный срок освоения программы - 4 года Форма...»

«Сельское хозяйство, сельские районы, рыбное хозяйство Издание Министерства сельского хозяйства Составители: Антс Лаансалу, Маргус Палу, Май Вейрманн Редактор: Хилле Пунгас (Maaleht) Фотографии Оформление: Хеле Хансон-Пену / Triip Отпечатано ISBN ISBN Таллинн, 2007 Содержание Факты об Эстонии Миссия и концепция Министерства сельского хозяйства к 2010 году Эстония выиграла от вступления в Европейский Союз Единые правила для государств-членов Будущие тенденции: от производства молока к биоэтанолу...»

«ПРОФЕССИОНАЛ РГР ВЕСТНИК Январь 2014 ПРОФЕССИОНАЛ РГР ВЕСТНИК РОССИЙСКОЙ ГИЛЬДИИ РИЭЛТОРОВ ПОЗДРАВЛЕНИЕ ПРЕЗИДЕНТА РГР А.И.ЛУПАШКО С НОВЫМ ГОДОМ НАС ПОЗДРАВЛЯЮТ ВАЖНЫЕ СОБЫТИЯ МОСКВА Утверждена новая редакция Стандарта РГР Порядок сертификации аналитиков МОСКВА В рамках улучшения делового климата (TRAFI) Стартовал конкурс Московские звезды – 2014 и Золотое перо НОВОСТИ РЕГИОНОВ МОСКОВСКАЯ ОБЛАСТЬ Открыт прием заявок на участие в региональном Конкурсе профессионального признания на рынке...»

«Муниципальное бюджетное образовательное учреждение средняя общеобразовательная школа № 39 Рекомендовано Согласовано Утверждено Председатель МО учителей Заместитель директора по УВР Директор МУ СОШ № 39 начальных классов МУ СОШ № 39 И.Н. Чухина _Л.А. Щепеткова Л.Б.Гаврилова Приказ № 68/2-о Протокол № 1 30 августа 2013 г. от 31 августа 2013 г. от 29 августа 2013 г. Рабочая программа по окружающему миру для 1 – 4 класса на 2013- 2015 учебный год Иваново 2013 Пояснительная записка Рабочая программа...»

«Государственное учреждение к ульт уры Белгородский государственный центр народного творчества Экспедиционная тетрадь Выпуск 7 Традиционная культура Чернянского района Белгородской области Сборник научных статей и фольклорных материалов Издание второе, переработанное и дополненное Белгород, 2011 Традиционная культура Чернянского района Белгородской области / Экспедиционная тетрадь. Вып. 7. – Сборник научных статей и фольклорных материалов / Сост. и науч. ред. В.А. Котеля. – Изд. 2-е перераб. и...»





Загрузка...



 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.