WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 

Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 18 |

«Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ) Проект 11-04-16086д Перевод с сербского Редактор-составитель А. Б. ...»

-- [ Страница 13 ] --

В картине мира Мильковича важна не повседневная речь, а слово, очищенное от привнесенных в него сиюминутных и утилитарных значений. Предметы и реальные обстоятельства не имели в его поэзии самостоятельной ценности: это символы, сведенные к «чистым»

духовным видениям, голые идеи, лишенные определенности. Его стихи в большинстве случаев — мозаика субъективных ассоциаций, суждений и дефиниций, риторических оборотов, патетических сентенций, символических картин, объединенных острым чувством химеричности сущего, его бессмысленной двойственности и условности. Поэтическое действие, по мнению Мильковича, состоит в дематериализации содержания, в отвлечении от иллюзорных, с его точки зрения, причинно-следственных связей. Мильковичу казалось, что поэтическое слово — это «дом сущностей», что метафоры должны выявить в словах метафизическое содержание, «приручить сущности», что с их помощью творческая воля может продраться сквозь дебри случайностей и присоединить отвоеванные сущности к миру сознания. Поэзия — сеть, которой человеческий дух ловит элементы и приручает универсалии. С помощью слова поэт может найти в себе то, о чем он и сам не знал.

Мир, сконструированный при помощи слов, казался поэту гораздо выше его самого, так как имел экзистенциальное значение, снимающее антиномии видимого мира. Прекрасно осведомленный о теоретических изысканиях сюрреалистов, Милькович поддался соблазну «преодолеть» диалектику, разжать ее «челюсти» и выйти на простор «истинной» реальности («интегральной» реальности неосимволистов). В его сознании, охваченном внеличностной, холодной рефлексией, нарастало смятение перед всепоглощающим небытием. Слова были неукротимы, и «термитная работа смерти» (по словам Петара Джаджича) продолжалась невидимо, но постоянно:

ей не могло помешать ни обращение к истокам прабытия, ни одухотворение предметных сущностей с помощью слов, ни ощущение связи всех явлений универсума. «Меня убило слишком сильное слово», — писал поэт («Эпитафия»). Слова оказывались сигналами БРАНКО МИЉКОВИЋ беспомощности и экзистенциального ужаса. И поэтому главным в его поэтическом мире стало слово «смерть».

У Мильковича практически нет любовной лирики. Вместо любви к женщине он упоенно доискивался истины, стремился к единственным, последним истокам и тайнам бытия. Видимые предметы были для него лишь туманом, скрывающим эти тайны. Жизнь, по его понятиям, не что иное, как постоянное умирание: «Одно и то же — петь и умирать».




Земля — «великая урна с пеплом». Вечность — смерть, которая переживает жизнь: «О, Ахеронт, Ахеронт! / Все стороны света сходятся на твоих берегах!» Его не интересовали единичные смерти людей, жертвы войн, эпидемий, несчастных случаев, этнических или социальных конфликтов — его интересовала однаединственная Смерть, символ всех отдельных смертей, понятие, лишенное конкретики, но абсолютно реальное в его космогонической картине мира. Смерть, по мнению поэта, лежит в основе мира, она его абсолютный владыка. Она вечно танцует свой «dance macabre» и в природе, и в человеческой жизни. В видимом мире, по мнению Мильковича, постоянен пронизывающий холод, присутствующее «неприсутствие» потустороннего. Океан пустоты и смерти нависает над человеком, обдает его своим дыханием, будоражит запахами («Но сказать “цветок” разве я посмею, / Если аромат нецветка сильнее?»). В мире Мильковича запахи — агенты инобытия, завораживающе привлекательные своей флюидностью и «несказанностью».

Стихотворение возникает там, где человек ощущает рядом с собой (или в самом себе) присутствие небытия, пустоты. Жизнь — «дорога, открытая всем ветрам,/ по которой идут нерожденные к смерти своей». Главная эмоция стихов Мильковича — отчаяние от близости потустороннего, его смешанности с посюсторонним, их взаимопроникновения в мире. Стихотворение, как ни старался поэт, не могло заполнить безбрежную пустоту мира, а только отвоевывало у нее некоторое скромное пространство. Не менее пристально, чем на вопросах онтологии, он был сосредоточен на вопросах поэтики, в чем ему служил примером Валери. В замкнутом, интеллектуально насыщенном поэтическом пространстве ему самому не оставалось места, он словно отрицал свое существование, передавая стихам все прерогативы настоящей, незамутненной противоречиями «интегральной» жизни. Так герметичный круг его творчества замыкался, и он сам оказывался пожизненным узником, для которого нет спасения. Поэт словно кожей ощущал экзистенциальные угрозы и в глубинах своего существа не находил им противоядия. У него в изобилии появляются образы черных птиц, запертых дверей, темных сновидений, морей смерти, на берегу которых гниют остовы проклятых кораблей. «Отсутствие» — более реальное состояние, чем «присутствие». «Мир кружится вокруг собственной смерти», «смерть свою я ношу в голове», писал он в «Триптихе Эвридики». Поэт вглядывался в хаос мира и в темноту собственной души и не находил там никаких жизнеутверждающих опор.

БРАНКО МИЛЬКОВИЧ

Сборник «Огонь и ничто» — свидетельство поиска таких опор, стремления увидеть в предметной реальности проблески смысла в виде символов, которыми можно гармонизировать хаос, открыть человеческую духовную значимость: «Утешительно быть землей,/ Достойно быть камнем, / Премудро быть огнем, / Благочестиво быть ничем» («Усталая песня»). «Надличностная» поэзия Мильковича призвана «оживить» философские категории, в том числе категории гераклитовых «праэлементов». Множество стихов поэт посвятил огню. Возможно, огонь, по контрасту с холодными абстракциями, привлекал его своим жаром, первобытной силой, одновременно разрушительной и созидательной. Сам поэт называл огонь «субстратом непрерывного существования и уничтожения всего», считал, что сущность бытия — огонь. Символ огня примирял противоположности:





бытие и небытие становились звеньями непрерывного процесса существования. Тесно связаны с огнем были и другие символы: пепел, солнце, жар-птица, феникс, камень (который тоже скрывал огонь, нес в себе «спящее маленькое солнце»). Некоторые стихи Мильковича словно выражали предельно обобщенную тектонику зарождения жизни, «оживших» космогонических картин. Видны усилия поэта найти опору в национальной мифологии, но народные символы внедрялись в ткань его стихов неорганично, без особой связи с другими элементами поэтики.

В сборнике «Смертью против смерти» поэт уже пробовал силы в жанре гражданской поэзии. Однако патриотическая позиция требует альтруистического сознания, подчинения своего эго задачам нации и коллектива. Для художника-экзистенциалиста, придерживающегося крайних субъективистских взглядов, такое умонастроение не характерно. Милькович и здесь остался верен теме смерти, хотя, по законам жанра, она получила новую трактовку и его пессимизм дал сбой. Воспевая подвиг солдата, он словно бы усмирял беспросветный трагизм своего мировосприятия и признавал благородство самопожертвования во имя других. Признавал, что отвоевать пространство у небытия можно не только словом, но и «смертию смерть поправ».

Бранко Милькович вошел в историю сербской литературы в роковом ореоле, с репутацией поэта, чьи стихи «искали» его смерти.

Этой гипертрофированной тяге к смерти поэт однажды не смог воспротивиться и, оставленный возлюбленной, наложил на себя руки.

Его поэзия, проникнутая мыслью о гибели, приобрела значение метафизического послания, свидетельства «с того света». Милькович — погибший товарищ жаждущих истины агностиков, тех, кто не желает отождествляться с химерами «этого» мира. Первопроходец — ценой собственной жизни он указал им опасности внерелигиозного пути в трансцендентное. Значение творчества Мильковича — в напряженном поиске последних истин бытия, в передаче щемящего чувства жизни на грани — или в присутствии потустороннего мира.

БРАНКО МИЉКОВИЋ Феникс Да л варком чараш по мом челу О ти у мени одсутност мене Могућност крила у моме телу И неке светлости залеђене И неке светлости залеђене Јеси ли можда јава позна Када се касно остварује Обећање цветова за порозна Времена којим сјај путује Времена којим сјај путује Цвет си што живи у мртвом телу А не зна име догађају Који расцвета ружу белу За потонули пламен у мају За потонули пламен у мају Сјај који себе не упозна Горким стварима благост врати И пролеће години. Али ко зна Да л ће та светлост икад сјати Да л ће та светлост икад сјати Да л варком чараш по мом челу Или си можда јава позна Цвет што живи у мртвом телу Сјај који себе не упозна Сјај који себе не упозна Дис О моје сунчано порекло та потонула крв Нека се заборави пријатељство дрвећа и птица Нека се земља развенча са сунцем Жица од воде проденута кроз уши боља је него црв Отишао Изашао на врата којих нема У свим водама зелени пси ме траже Овде нико не долази одавде нико не одлази топле лажи пољубаца закопа у песак ова пустиња где се спрема крвожедна тишина коју својом љубављу хранити треба у овом изобличеном простору чија смо поломљена ребра из чијег камена чудовишне птице вире

БРАНКО МИЛЬКОВИЧ

Феникс Мираж кочующий по телу В котором больше нет меня Возможность крыльев тень огня И этот свет заледенелый И этот свет заледенелый А может ты предстал мне въяве Осуществлённою мечтой Предвестьем цвета чистотой Времён наполненных сияньем Времён наполненных сияньем Цветёт огонь слепяще-белый Как роза белая не зная Что он горит над мёртвым телом А пламя утонуло в мае А пламя утонуло в мае Сиянье что себя не знает Весну и доброту опять Вдыхает в жизнь но как понять Когда же свет тот воссияет Когда же свет тот воссияет Мираж кочующий по телу А может ты предстал мне въяве Цветком огня слепяще-белым Сияньем что себя не знает Сияньем что себя не знает Дис Я солнечную кровь в пучине утопил Забудьтесь птичья трель и свежий дух смолы Прочь солнце от земли Как червь в ушко иглы вошла струна воды Я выходил входил в те двери и врата которых нет в помине Зелёных свора псов найдёт меня в трясине и тёплых поцелуев ложь почила в песках пустынь где набирает силы тишь кровожадная от нашей воли доброй вкусившая Страны от чьих камней чудовища родятся БРАНКО МИЉКОВИЋ Руко испружена према другој обали клони Ако смо пали били смо паду склони Овде је ноћ што се животу опире Орфеј у подземљу Не осврћи се. Велика се тајна иза тебе одиграва. Птице гњију високо над твојом главом док бескрајна патња зри у плоду и отровне кише лију.

Звездама рањен у сну луташ. Сјајна она иде твојим трагом, ал од свију једини је не смеш видети. О сјај на тебе њен док пада нек је и сакрију ти ћеш наћи улаз два мутна пса где стоје.

Спавај, злу је време. Заувек си проклет.

Зло је у срцу. Мртви ако постоје прогласиће те живим. Ето то је тај иза чијих леђа наста свет ко вечита завера и тужан заокрет.

Сонет о птици Испили се из баченог камена и буде зеница неба ослепелог, мало живота збиља полетелог с наших бескрилних погнутих рамена.

О чудна птица чија је намена да буде лет земље и песма опустелог неба, која се чује ал не схвата. О бело удварање ветра тој птици од пламена.

Птицо узидана у мозак и зид коју никад није упознао вид коју је слух нашо у просторима шумним, у нашем уху твоја се смрт заче.

О камена птицо нек те ноћ оплаче звездама врелим, звездама неразумним.

БРАНКО МИЛЬКОВИЧ

Средь вод чьи берега мы потеряли мы были призваны к паденью если пали Ночь будет вечно нам сопротивляться Орфей в подземном мире Назад глядеть не смей! Великое творится — там тайна за спиной. И зреет плод, как бред.

Взлетающие истлевают птицы, дождям отравленным конца и краю нет.

Ты ранен звёздами, ты грезишь. Но стремится она в сиянии тебе вослед.

А ты её не видишь, и струится, скрывая тайну, тот слепящий свет.

Двух псов у входа видишь ты в дремоте.

Спи, проклят ты. Настало время зла.

Зло в сердце скрыто. Мертвецов дела тебя к живой приравнивают плоти.

Ты тот, за чьей спиной мир на излёте Возник, как заговор, как горестная мгла.

Cонет о птице Из брошенного камня ей дано родиться, чтобы стать слепого неба оком — частичку жизни в сполохе высоком с бескрылых плеч нам сбросить суждено:

полёт земли и песня с кратким сроком неуловимы... Пусть! Но с ласковым намёком ветрами пламя нам принесено.

О птица белая, ты входишь в мозг и в твердь, там, в пустоте, твоя зачата смерть, хоть зреньем не найти тебя в просторах, хоть слухом не поймать тебя, как шорох.

О птица каменная, ночь тебя оплачет, Звездою неразумной обозначит.

БРАНКО МИЉКОВИЋ Трагични сонети [Од ломци ] IX Почетак заборава Ту изгубљено сећање пустињу храни Пред малим жбуном ватре тицом убијеном у лету, Ту је живо што живи а нема га у свету, Што траје почетак у крају а прошли су давно дани.

Ту је све или реч. У времену порани Сунца и других звезда и сунцокрета.

Ноћ ће изаћи из мора и пробудиће се у срцу. Комету Прорече мраку, сну росу, лек рани.

Занет окретањем неба што меље наше кости Док мудраци протурају лажи о будућности, Видиш ли оно чега нема то да браниш?

А нема љубави, доказ је ова обала и ова вода.

Труну остаци уклетога брода Крај ватре којом не хране се дани.

XII Проповедање ватре Љубави моја мртва а ипак жива, Нек у свом дану недоречен гори, Нек игра се песника док песму не створи Птицом осветљени певач који у мени пребива.

О златни талог времена, простори Пуни сунца! Сенко, где се та земља скрива, Где материја сва од заборава открива Ватру у себи и дан без јутра у гори.

Како се зове пре него се родимо Спремни у туђој нади и безболном огњу све то?

Здраво, о могућа звездо коју и не слутимо, Ил ме заборави песмо, јер жеља је моја крива.

Под земљом ће се наставити трајање започето.

О све што прође вечност једна бива.

Душа ракије На промаји смо између два света док отрови се мешају и звезде тутње.

Јека још једном понови све смутње, варка празнине и пророчанског ветра.

БРАНКО МИЛЬКОВИЧ

Трагические сонеты [Ф ра г мент ы ] IX Начало забвения Пустыню брошенная память кормит.

Там птица из ветвей убита влёт.

Его там нет, где живо, что живёт.

К началу мир придёт, лишь всё исполнит.

Всё или слово. Солнце не припомнит Восхода час. Один подсолнух жжёт.

Из пены вышла ночь. Комета мрак пробьёт, И росы исцелят забвенья корни.

На мельнице небес кость на кости.

Ложь мудрецов о бу-у-дущности, И умирать за небыль нет желанья.

Любви там нет. Лишь берега легли, И корабля останки на мели.

Огонь не даст дневного пропитанья.

XII Проповедование огня Не умирай, моя любовь полуживая, — Держись, на завтрашнем сосредоточась дне, Пока трепещет птаха певчая во мне, Пока для песни светлой всё ищу слова я.

Земля нас к солнечной выносит стороне, В простор, где золото — от края и до края:

Забвенья волны там отхлынут, открывая Пласты былых времён в полуденном огне.

Могло бы безымянным быть всё это, Когда мы, даже не предвидя вспышки света, Не родились ещё? О, ты, могучая звезда, Привет тебе! Да, веку есть граница, Хоть стих, мной начатый, и под землёй продлится...

Но вечности огонь един — для всех и навсегда.

Душа ракии Меж двух миров сквозных ветров узоры;

все яды эта ночь в себе смешала, интриги повторяются сначала;

и меж пророками возможны ссоры.

БРАНКО МИЉКОВИЋ Пречиста ватро минулога лета, просторе ванвремене кад у теби нађу.

Над главом птица замењена глађу.

О црна шумо од овога света!

Јаво сенке и зида, луђу лађу не виде оток лисице и вука.

Време округло па нека се снађу.

Роса нек кане, цвет нек мир поврати.

Зру водоскоци нестварни и без звука.

Тугују жеље иду лажни сати.

Црни јамб сна [Од ломак] У уху звезда за сна тамни звук:

зри звучни цвете тужним пределима у топлој кори мозга где ме има, тај сан мој извијен у звездан лук.

Тај сан је смели силазак под тле где слепе птице певају у тами.

У свакој има једна шума. Гле што више говоримо све смо више сами.

О ветар с црном кичмом тамни рој и пакао разноси светом, мења ток онесвешћеној реци. Онда мој залута међу звезде крвоток.

У уху звезда за сна тамни звук:

зри звучни цвете тужним пределима у топлој кори мозга где ме има, тај сан мој извијен у звездан лук.

Фрула Грознице нежне поремећеног цвета Слутиш. Гле, биљу клањаш се опет.

Трагом пјаног југа и ишчезлог лета Пожури, опевај пре празника свет.

БРАНКО МИЛЬКОВИЧ

Вне времени в душе лежат просторы, огнём пречистым небо отпылало, нам голод птица ворожбой наслала, и чаща чёрная сомкнула створы.

Обманутый корабль о тени бьётся, и остров волчьего не видит тука.

Круг времени сам на себя замкнётся, росой цветка не будет лето живо.

Вода фонтанов упадёт без звука, и все часы покажут время лживо.

Черный ямб сна [Ф ра г мент ] Чуть лишь засну я, зреет тёмный звук в ушах созвездий, где черно звенят просторы:

то сон мой, не найдя в мозгу опоры, натянут тетивой на звёздный лук.

Он сон — и спуск в подземный лес, во тьму, где песня птиц слепых пронзающе уныла.

В земле так тесно слову моему, что разверзается над ним его могила.

О, ветер тёплый с чёрною спиной, бездумно в мир несущий магмы жженье!

Меня с пути сбивает звёзд вертлявый рой.

Он — и купель моя, и кровообращенье...

Чуть лишь засну я, зреет тёмный звук в ушах созвездий, где черно звенят просторы:

то сон мой, не найдя в мозгу опоры, натянут тетивой на звёздный лук.

Свирель Дрожит цветок, он ранен, песня спета.

Склонились — ты пред ним, он пред тобой.

С похмелья гость наш, юг, от нас уводит лето, — Вдогонку этот мир вне праздника воспой.

БРАНКО МИЉКОВИЋ Понови дан због незахвалног тела Што сунцу узвраћа сенком и песму квари.

Врати човеку усамљеном птицу:

Под празним небом плачу соколари.

Дозови утве с гора у предање.

Састави чула песмом да не вену У ноћи тела. Нек буде све мање Видљивог да оствариш успомену.

Празниш ми колено и узимаш срце.

Жури, круг опевај, несрећу превари, Смедерево отвори, птици се додвори;

Под празним небом плачу соколари.

Тамни вилајет Туђом су песмом очарани. Тешка Неверства крију у срцу што стрепи:

Славује странпутица. Сунце је грешка Праћена виђеним ужасима слепим.

Ноћ уместо ока лукава ватра нуди, Ал стоје кужни у истрошеном ваздуху И следе видљивост различито људи, Понор сумња у њих јер их испуњава;

Само су слаби изван опасности.

У злочин је умешан и онај ко спава.

Никога нема да јакима опрости Што сиђоше у тамни вилајет и злато Које се не може узети открише.

Што год да чиниш зло чиниш јер блато Из тога подземља славно је све више.

Похвала ватри Она нема никога осим сунца и мене Она се указује луталици указује се лукавом указује се заљубљеном Ништа није изгубљено у ватри само је сажето

БРАНКО МИЛЬКОВИЧ

И повтори тот день, когда лишь тень Вернула солнцу ты своим напевом квёлым.

И плачущим в пути птиц возврати, Сокольничих утешь под небом голым.

Сложи мелодию из чувств — и сохрани.

С гор диких уток созывай в преданье.

И если вянут в тьме телесной дни, Осуществи о них воспоминанье.

Вот — сердце. На! Я жив! Мой род опустошив, Прорви круг бедствий голосом весёлым!

И, к Смедереву дав ключи, птиц залучи, Сокольничих утешь под небом голым.

Тёмное царство Чужих мелодий вняв очарованью, Мы в трепетных сердцах измену прячем, Окольный торжествуя путь в тумане, А солнце — яркий шар в зрачке незрячем.

Лукавыми огнями ночь прельщает, Весь воздух высосан чумной оравой, — За видимостью плотность ощущаю, Накатывается сомнений лава.

Без гроз и стрел мы немощны и хилы, Но мысли сонных вс равно кровавы:

Мы всё простили сильным, кроме силы.

От золота пьянея, как от зелья, Из царства тьмы на гребни гор ушли мы, Но всё же дух зловонный подземелья Дополз за нами и сюда, к вершинам.

Похвала огню Нет никого у огня кроме солнца и меня Он возникает перед скитальцем полыхает перед лукавым разгорается перед влюблённым В нем ничто не утрачено только сжато предельно БРАНКО МИЉКОВИЋ III На крајевима ватре предмети који не светле нити се нечим другим одликују трају у туђем времену Птица која сама чини јато из ње излеће Узмите шаку свежег пепела или било чега што је прошло и видећете да је то још увек ватра или да то може бити Свест о забораву Нада је луксуз. Вечна ноћ у крви измишљеном оку слепим зидом прети.

О ватро тамна иза себе, ко први да љубим тако љубим, не могу да се сетим.

Зар знам што сам знао, зар знам што ћу знати:

скелет усамљени, изгубљено име, дивно усклађење с празнином што памти јаловост цвета и јаловост зиме.

Ја сам забринути љубавник тог цвета што мами из мене сунце и празнину претвара у славуја, кад различит од света предео ме таче и претвори у прашину.

Ал заборавом свет сам сачувао и чувам за сва времена од времена и праха.

О где су та места када ветар дува и пустош помера? Где звезда моја плаха?

Нискости узалуд чезну песму! Читам на коленима предео који се отвара у бићу, у камену празном где је скрита последња звезда чији сјај не вара.

Балада Мудрости, неискусно свићу зоре.

На обичне речи више немам право!

БРАНКО МИЛЬКОВИЧ

III Облюбованные огнем несветящиеся предметы из своего выхватываются времени дабы продолжиться в другом измерении Птица из пламени вылетая себя ощущает как целая стая Возьмите пригоршню тёплого пепла и вам прошепчет прошедшее что оно всё ещё огонь и явью стать ещё может Прилив забвенья Надежда — расточительство и роскошь а мрак в крови разлитый — слепота.

О пламя тёмное ты вечно ропщешь и мощь любви с забвением слита.

Не знаю что я знал что знать я буду:

крошится имя и мертвеет плоть звон мелодический под стать сосуду где нет цветка где замерзает плод.

Цветка любовник тем я озадачен что солнце из меня цветок изверг мир соловьиный был он так прозрачен что в пустоте и ужасе померк.

Но мир ушедший я храню забвеньем от всех времён в любые времена.

О где ветра с песчаным дуновеньем и где звезда что средь пустынь видна?

О песне возмечтало зря бесчестье!

Недостижимые есть в камне рубежи колени преклонив приму я вести:

звезду последнюю в которой нету лжи.

Баллада Мудрость, зори нехитрые всё короче.

На обычные речи нет больше права!

БРАНКО МИЉКОВИЋ Моје се срце гаси, очи горе.

Певајте, дивни старци, док над главом Распрскавају се звезде као метафоре!

Што је високо ишчезне, што је ниско иструли.

Птицо, довешћу те до речи. Ал врати Позајмљени пламен. Пепео не хули.

У туђем смо срцу своје срце чули.

Исто је певати и умирати.

Сунце је реч која не уме да сија.

Савест не уме да пева, јер се боји Осетљиве празнине. Крадљивци визија, Орлови, изнутра кљују ме. Ја стојим Прикован за стену која не постоји.

Звездама смо потписали превару Невидљиве ноћи, тим црње. Упамти Тај пад у живот ко доказ твом жару.

Кад мастило сазре у крв, сви ће знати Да исто је певати и умирати.

Мудрости, јачи ће први посустати!

Само ниткови знају шта је поезија.

Крадљивци ватре, нимало умиљати, Везани за јарбол лађе коју прати Подводна песма јавом опаснија.

Онесвешћено сунце у зрелом воћу ће знати Да замени пољубац што пепео одмара.

Ал нико после нас неће имати Снагу која се славујима удвара Кад исто је певати и умирати.

Смртоносан је живот, ал смрти одолева.

Једна страшна болест по мени ће се звати.

Много смо патили. И, ево, сад пева Припитомљени пакао. Нек срце не оклева.

Исто је певати и умирати.

Проветравање песме Цео један народ Измишља речи за песму Коју ће се усудити да напише Један човек после сто година Не љуби прошлост у руку

БРАНКО МИЛЬКОВИЧ

Сердце гаснет, пылают, как угли, очи.

Пойте, дивные старцы, пока кроваво Разбиваются звёзды, метафоры ночи!

Что внизу — сгниёт, что вверху — исчезнет.

Я смогу тебе, птица, и слово дать.

Возврати лишь огонь мне. Зола не песня.

Наше сердце в сердце чужом воскреснет.

Ведь едино — петь нам и умирать!

Солнце — слово, но слово не возгорится.

Совесть не распоётся под праздным кровом.

Похитители снов, рвут нутро мне птицы, Я орлами исклёван. Стою, прикован К пустоте скалы, сотворённой словом.

Расписались созвездьями мы в обмане, Ночи мрак припечатав. Да будут знать, Что падение в жизнь — певчий жар гортани.

Пусть же кровью свидетельствует тетрадь, Что едино — петь нам и умирать!

Мудрость, сильные раньше сдадут в отваге!

Негодяи лишь чувствуют, где поэзия, Похитители пламени и бродяги, К мачтам туго привязанные — от тяги — И с подводной песней, опасней лезвия.

Помрачённое солнце плода опять Поцелуй возместит, благо прах дал роздых.

Но кто может ещё, не боясь терять, Так воздать соловьям, чтобы плакал воздух, Раз едино — петь нам и умирать!

Жизнь хотя смертоносна, но смерть поборет.

Пусть по боли моей меня будут знать.

Мы своё отстрадали. И вот уж вторит Приручённый Ад. Сердце песней спорит.

Ведь едино — петь нам и умирать.

Песня на ветру Целый народ Сочиняет слова Песни что будет сложена Кем-то через столетие Слов не надо бояться Что в них такого страшного Только смотри не целуй Прошлому руки БРАНКО МИЉКОВИЋ Певај као да ништа није било Јуче или пре сто година Немамо времена за риму Звезди са севера птици с југа …варај врата пише на вратима Поезија зија у своје глупо «п»

Песме сме свако да пише И онај који не зна како се пишу Велика слова од данас непотребна Песма добија у времену Покажи своје срце и умри Нико два пута није био песник Као лекар заљубљен у болести Љубави питам те чему си ме научила Каквим непотребним знањима Птицама заљубљеним у сонет и ћирилицу Кад сањаш ноћ је твоја слушкиња И говорим ти као што птица лети кроз лишеност Ко љуби опасност љуби изгубљено време и пламен Случај живи у недостатку страсти Ја препливавам да и не мора узалудног Објаснити мирис Дефинисати ватру Мало дубље мало височије земља је некорисна Време прошло је време стварније Као прошлогодишња жетва која се вратила у земљу Треба све поново и другачије рећи Живот још није завршен иако је прошао

БРАНКО МИЛЬКОВИЧ

Пой словно не было ничего Ни вчера ни сто лет назад На рифмы нам не отпущено времени На севере звёздам на юге птицам...осторожно дверь написано на дверях Зияет поэзия и ее тупейшее «п»

Песни присниться могут каждому И тому кто не знает как пишутся Заглавные буквы отныне уже не нужные Тем дольше поётся песня Сердце выверни и умри Никто доселе дважды не стал поэтом Как врач влюблённый в болезни Тебя любовь я спрошу чему ты меня научила Каким ненужным наукам и навыкам Птицам влюблённым в сонет и славянскую азбуку Ты спишь а ночь тебе служит И я говорю с тобой как птица летит сквозь ничто Кто любит опасности любит упущенный миг и пламень Случай живёт в недостатке страсти Переплываю напрасное море в котором лишь да и нет Дать объяснение запахам Поведать что есть огонь Чуть глубже чуть выше тут земля бесполезна Время минувшее самое настоящее Как прошлогодний колос вернётся в землю Надо теперь сказать обо всём по-другому Жизнь эта хоть и прошла но ещё не закончилась БРАНКО МИЉКОВИЋ Ако кажемо Ако кажемо рекли смо што нисмо хтели рећи Ако ћутимо нисмо ништа рекли али смо много прећутали.

Свака реч значи оно што значи њено ћутање.

Поздрав Поздрав свему што је оставила вода на обали златном песку који више не протиче подлога једном постојанијем свету Поздрав сунцу које остаје док дан пролази из кога израстају зелене гране и певају Поздрав звонком и веселом ваздуху који ми ухо и срце спаја са другим људима Поздрав ветру што поља ветри и поглед мој наставља од високе ражи до малиновог поља.

Песма о цвету Један малени цвет још ни проговорио није а већ је знао све тајне Сунца и све што земља крије.

Један малени цвет још није ни проход а већ је умео сам да се храни светлошћу, ваздухом и водом.

Један малени цвет не зна да чита и пише,

БРАНКО МИЛЬКОВИЧ

Когда мы говорим Стоит заговорить и вот уже мы говорим то чего не хотели сказать А когда мы молчим мы ничего не сказав молчим сразу о многом.

Всякое слово значит то что значит его молчание.

Привет Привет всему что вынесли на берег воды песчинкам золотым уставшим течь к незыблемым основам мирозданья Привет и солнцу что не тает в час вечерний оно растёт зелёными ветвями поющими Привет и воздуху звенящему весельем объединившему мой слух и сердце с людьми другими Привет ветрам промчавшимся полями что взгляд мой увели от ржи высокой к малиновым садам Песня о цветке Маленький цветок ещё ничего не сказал, но всё, что скрывает земля, и все тайны Солнца знал.

Маленький цветок ещё не начал ходить, а уже светом, воздухом и водой умел себя прокормить.

Маленький цветок не умеет читать и писать, БРАНКО МИЉКОВИЋ ал’ зна шта је живот, шта је свет, и мирише, мирише.

Зла свест Видех ли у насиљу прерушену срећу Ил три пута дат себи три пута рекох не О смилујте се узмите натраг Слободу коју сте ми даровали Књига која се чита при светлости муње Затим злочин у славу сунчевог изласка Све је то громом запамћено И светлошћу која ме смрзава Па хоће ли ми онда бити опроштена Моја неумешна љубав моје време Које ме више опијало неголи хранило Моја тужна глава која ме изгубила.

Изгубљена за оне који живе Изгубљена за оне који живе на другим рекама. Када нема сунца слична је сунцу. У заборав слива ову воду која звезде бунца.

Безуспешан јој труд безуспешан јој труд да буде птица над празнином и свуд;

само је водопад док птице падају у своју песму коју не схватају.

Питам њено сунце колико је сати Питам јој обале куда ме то воде Питам њене птице како да се вратим Питао бих реку али река оде.

Знам је мада ме тада није било.

Видех неизрециве силаске светлости у њене воде и у моје кости.

Дан нам је узрок ноћи паду крила.

Цвет уместо лампе уносим јој у ноћ простор по мери мога срца и моћ речи која задржавајући раздаљину остаде у подсвести где бол сваки мину.

БРАНКО МИЛЬКОВИЧ

но знает он, что такое жизнь, и умеет благоухать.

Нечистая совесть Я видел счастье превращённое в насилье И не ему ли трижды я ответил О смилуйтесь обратно заберите Свободу ту что вы мне даровали Та книга что читал я в блеске молний И злодеяния во славу солнца Наполнили мой дух разящим громом И заморозили холодным светом О неужели будет прощена Моя абсурдная любовь моя эпоха Она пьянить но не кормить хотела Шальная голова ты потеряла тело Её не помнят люди дальних рек Её не помнят люди дальних рек.

Когда нет солнца, то она светило.

В забвении она из века в век будила звёзды и в реке их мыла.

Но тщетен труд её, но тщетен труд;

у птиц нет воздуха, они снуют и в водопад отчаянно ныряют, и там в своём напеве иссякают.

У солнца я спрошу который час Куда ведут спрошу у побережий Вернуться как у птиц спрошу не раз Спросил бы реку да река-то где же.

Она была тогда, когда я не был.

Но свет неизреченный узнаю, вошёл он в воду, в плоть и кровь мою.

День был причиной рухнувшего неба.

В ночи цветок дарю ей, как светильню, делюсь простором сердца, горькой былью, чтоб расстоянием слова отсечь, чтоб боль утихла и осталась речь.

БРАНКО МИЉКОВИЋ Питам њено сунце колико је сати Питам јој обале куда ме то воде Питам њене птице како да се вратим Питао бих реку али река оде.

Песма за мој 27. рођендан Више ми нису потребне речи, треба ми време;

Време је да сунце каже колико је сати;

Време је да цвет проговори, а уста занеме;

Ко лоше живи зар може јасно запевати!

Веровао сам у сан и у непогоду, У две ноћи био заљубљен ноћу, Док југ и север у истоме плоду Сазревају и цвокоћу.

Сањајући ја сам све празнике преспаво!

И гром је припитомљен певао у стаклу.

Не рекох ли: ватру врати на место право, А пољупцу је место у паклу.

И хлебови се под земљом школују;

Ја бих се желео на страни зла тући;

Па ипак, по милости историје, Повраћајући и ја ћу у рај ући.

За пријатеље прогласио сам хуље, Заљубљен у све што пева и шкоди.

Док ми звезде колена не нажуље Молићу се побожној води.

Свест о песми [Од ломак] III Верујем, да бих могао да говорим, да изађем из себе с надом на повратак, макар кроз пустињу до места где горим, макар кроз смрт до истинских врата.

У погрешном распореду речи утешно време можда ћу наћи. Или ћу открити

БРАНКО МИЛЬКОВИЧ

У солнца я спрошу который час Куда ведут спрошу у побережий Вернуться как у птиц спрошу не раз Спросил бы реку да река-то где же.

На мой 27-й день рождения Мне больше не нужно слов — а нужно время, Время, чтоб солнце сказало, который час, Чтоб говорили цветы, а губы остались немы.

Кто не живет взахлёб, тот и песнь не создаст.

Я верил в сон и верил ещё в непогоду, И влюбленность в две ночи ночами томила меня, Когда Север и Юг в оболочке единого плода Вызревают, семечками гремя.

И проспал я в мечтаньях все праздники напролёт, И пел в оконном стекле приручённый гром.

Не я ли сказал: огонь пусть своё возьмёт, А поцелуи — в аду на месте своём.

Даже хлеб ума-разума набирается под землёй.

Встать на сторону зла — для меня это было бы лучше.

Но история скверную шутку сыграет со мной, И, блюя, потащусь я в райские кущи.

Подобрал я себе в друзья подлецов отменных И, влюбляясь во всё, что поёт и ведёт к беде, Покуда мне звёзды не намозолят колена, Буду молиться богопокорной воде.

Осознание стихотворчества [Ф ра г мент ] III Я смог бы — верю! — слов заветных ради себя покинуть, лишь надеясь на возврат.

В порыве к истине и даже просто к правде пустыню смерти я пройти бы рад.

Я, добровольный раб стихотворенья, бесцельно речь люблю, благой в ней слыша зов, БРАНКО МИЉКОВИЋ како је бесциљно љубим ко киша, као време, ко онај што мења речи а не свет скровити.

Верујем, мада без наде ући мора у ноћ, у заборав кроз који се простирем, та песма без завичаја, та птица без гора, да смрт своју не издам, да живим док умирем.

Онај ко пева зна је ли то љубав или смрт. Када мирис помери цвет, где је цвет, да л тамо где мирише са руба света пуног а празног, ил тамо где му је цвет?

Свака је песма празна и звездана, ни бол ни љубав не може да је замени.

Она је све што ми оста од неповратног дана, празнина што пева и мир мој румени.

Песмо празна и звездана, тамо, твој цвет ми срце слаже, кроз крв шета, ако га уберем оставља ме самог, ако га напустим за леђима ми цвета.

*** Да ли ће слобода умети да пева као што су сужњи о њој певали?

БРАНКО МИЛЬКОВИЧ

как всё, что движется, — как дождь, как время...

Не мир меняю я, а лишь порядок слов.

Я смог бы — верю! — смог бы, умирая, смерть утаить свою, чтоб числиться в живых и под крылом твоим, о песнь родного края, заочно совершенствовать свой стих.

О песне собственной поющий знать не может, любовь она иль смерть. Кто даст ответ, пока не пройден путь, и век ещё не прожит и так душист ещё весенний первоцвет?

Любая песнь твоя пуста и звёздна, ей не замена — ни любовь, ни боль.

Невозвратимость дней понять ещё не поздно, но песню всё-таки ты этим не неволь.

Она — над временем, вся в звёздах, вся пуста, она — огонь в крови, цветок волшебный твой:

сорвёшь — вновь расцветает, вырастая, сомнёшь — тебя оставит сиротой.

*** Сумеет ли свобода петь так как узники пели о ней?

ВИТОМИР НИКОЛИЧ. ВИТОМИР НИКОЛИЋ

Поэт, прозаик, публицист. Родился 27 апреля 1934 в Мостаре (Босния и Герцеговина, Югославия) в семье офицера. Окончил среднюю школу.

Был журналистом, работал в газетах и на радио. Переводил поэзию С. А. Есенина. Умер от туберкулеза 10 сентября 1994 в Подгорице (Черногория, Югославия).

Книги поэзии: Друмовања (1962); Сунце, хладно ми је (1968); Стихови (1981). Собрания поэтических произведений: Старе и нове пјесме (1991);

Последња пјесма (1994; 2000); Писмо мојој учитељици (2006). Поэзия издавалась в переводе на русский язык.

Витомир Николич — поэт, чьё меткое слово хорошо знали его соотечественники во всех говорящих по-сербски областях Югославии.

У него была фамильная предрасположенность к литературному труду.

Прапрадед поэта Вук Врчевич, этнограф и фольклорист, был ближайшим соратником Вука Караджича. Дед — Новица Николич — писал и издавал свои стихи. Отцу — Боривое — принадлежало нескольких исследований по истории Сербии. Однако самого Витомира Николича судьба словно старалась отвратить от всякой учености и художества, сделав заложником роковых будничных обстоятельств. Он смог преодолеть их энергией своей пытливой созидательной воли.

Будущий поэт рано осиротел и — как сам говорил — прежде попал на войну, чем в школу. Мать умерла от чахотки ещё накануне Второй мировой. Старший брат мальчишкой погиб в первые месяцы войны, играя ручной гранатой. Через год отца застрелил фашистский патруль за то, что после наступления комендантского часа он зажег в доме свет. Неполных десяти лет от роду Вито остался один.

Его приютила семья дяди, а в конце войны он попытался бежать в Россию — «страну правды для всех», но был возвращен встретившимся на пути отрядом четников. Попадал из одного детского дома в другой. Несколько раз приступал к учебе в начальной школе (помешала итальянская оккупация, потом школу разрушили американские бомбы). Удалось стать первоклассником только с третьего раза, но учиться пришлось урывками. Всю жизнь он носил в себе душу раненного войной ребенка, выросшего без родителей. Обыденным подвигом — как у многих «военных сирот» — было пережить уход всех родных и не впасть в отчаяние.

В голодном детстве ожила и набрала силу притаившаяся наследственная болезнь — двусторонний туберкулез лёгких. До конца своих

ВИТОМИР НИКОЛИЧ

дней он «странствовал» по больницам и санаториям. Судорожно держался за жизнь. Сыграл несколько эпизодических ролей в театре.

В восемнадцать лет дебютировал стихами в молодежном журнале.

Стал профессиональным репортером. Как мало кто знал свою горноприморскую окраину («От края до края забвенья» — названа посмертно изданная книга очерков Николича об уходящей старине).

Жил он богемно, шумно и независимо, был известен крутым нравом.

Подчас скрывался в лечебницах, чтобы избежать ареста. А потом бежал оттуда, надеясь воспрянуть в гуще жизни. Хворь убила его, когда началась новая война, разорившая Югославию. Незадолго до этого его уволили, за несогласие с сепаратистской линией редакции, из крупнейшей подгорицкой газеты, где он много лет вел рубрику «По Черногории дорогами и бездорожьем».

Стихотворения Николича собраны в книгах «Странствия» (1962), «Солнце, холодно мне» (1968), «Стихотворения» (1981), «Старые и новые стихи» (1991), «Последняя песня» (1994). Не рассчитывая на успех, почти все сборники он издавал за свой счёт. Он был поэтом, которого читали и любили, чьи стихи — при их внешней простоте и непритязательности — отзывались глубоким эхом в душе тех, кто искал в поэзии утоления не только житейских печалей. Эта насыщенная тревожным смыслом поэзия доступна любому сердцу и уму, но требует от читателя духовного участия.

Николич подмечал в действительности то, что компрометирует её в глазах внимательного наблюдателя. Повсюду видел сплошной «город Н», обыватели которого ежевоскресно, да и ежедневно, «празднуют пустоту». Покинуть этот город невозможно — ибо так устроен весь мир: «слишком всё печально, чтобы быть банальным».

Только рычание пса — язык, который здесь понимают все. Людей нравственно уничтожает неумение сделать выбор, последовать за совестью, они «забыли радость». Всегда им что-то мешает ясным взором взглянуть в небо. Безволие, «страх перекрёстка» загоняет их в корчму. Под вой метели растут «черные мысли». На свет «вернулась тьма», ветер издевательски вызывает на поединок. Но какой афронт, если и после смерти — «та же боль и печаль»...

Этот поэт видел, как людям отрубали головы, видел сожжённые сёла, изможденных узников, возвращавшихся из нацистских лагерей.

От таких картин дети в одночасье становятся стариками. Вот откуда «друг друга знают» он и смерть. А еще он знает, что самый ближний может стать жестоким, непримиримым врагом: «даже если другие промажут — брат попадёт». В его стихах звучит скорбь по жертвам и непритворная благодарность бойцам-освободителям. Счастье для него — это когда работает почта и никто не стреляет. Николич пытался преодолеть ужас войны, превозмочь унылую повседневность, сосредоточиться на красоте бытия. Но часто пасовал наедине со своим кошмаром, констатировал неумолимую жестокость судьбы.

Погружался в уныние и тоску. Невероятность, призрачность счастья видны ему в сиянье сентябрьского заката: «эти кипящие краски нашей боли» преобладают во всем, им написанном.

ВИТОМИР НИКОЛИЋ

Он пишет об осени и пустоте, о том, что смерть всегда на пороге.

Ведет со «смертью своей беспечальной» грустно-шутливый разговор с примесью черного юмора. «Вехами весь твой век отмечают доски»:

от колыбели, от пиршественного стола, от трамплина — складываясь в ковчег погребального странствия. Глумливым абсурдом веет от траурной рамки, в которой — смеющееся лицо того, кто ещё вчера был жив. «Как по краю пропасти», медленно и осторожно движется старик, ощупывая палкой ускользающий путь. Обречённый человек «дозревает» к последней жатве «в корчах бессонницы». Пациент живёт «из учтивости», не желая умереть перед красивой женщиной-врачом.

Предощущая собственный уход, поэт «еще в силах улыбкой солгать, изобразить подобие счастья», но притворяться ему все сложней.

Его стихи проникнуты сплином «обездороженности», тоской по разомкнутому дальнему пространству. Человек, которого «забыли дороги», к которому ни одна из них не ведет, мечтает достигнуть некой манящей тайны, вымаливает у мира свой путь. Он движется как в трансе — пути-дороги, «добрые, как ладонь отца», поют в нём, развеивая гибельную скуку. «Пропащая голова» бредет от зари к заре сквозь марево фантазий, надеясь дотянуть до очередного утра. Но судьба всех — идти наугад, не ведая о цели, «по огромному бездорожью», сквозь бесконечный дождь и пронизывающий холод. «В светлом будущем» не будет никого из живущих ныне, останутся только тленные кости. Жизнь каждого пройдет бесследно, как заросшая старая дорога, обозначенная лишь ветхими верстовыми столбами.

Так и поэт, одинокий «неисцелимый странник», однажды вступит в пределы небытия.

Однако, слагая свой «реквием для скитальца», Николич хранит память об учительнице, чьим тихим подвигом было — учить детей состраданию и любви «под лязг уничтоженья». Он замечает узловатый, иссеченный временем дуб, который вопреки грозам и стуже держится на утёсе — подобно одинокому, но не сломленному человеку:

«хочет быть, значит — должен биться!». От него «поклон и почтение» — стайке воробьёв, оптимистически чирикавшей всю зиму и встретившей весну вместе с людьми. Ведь жизнь — «капля на ладони», цена которой безмерна. Ее исход — «оборванное волшебство»: день меркнет, веселые образы угасают, уходят добрые люди. Без человека — хрупкого и несовершенного — мир не имеет смысла. Если планета опустеет — «ветру тихо напомнит ветер» о тех, кто здесь обитал.

Напомнит «с человеческой грустью», и люди вновь заселят мир:

явятся, «словно боги», призванные молитвой самой природы.

Чуткость, способность переживать и сопереживать предстает у Николича важнейшим свойством человека. Его герой, бродяга, живет под гнетом тяжких впечатлений, но любовью спасается от тягот существования. Помимо бескорыстного восторга тут есть осознанная личная «корысть»: поэт признается, что бежит в любовь от ежедневных разочарований. От человека ничего не остается, если он перестал любить; любовь скрепляет мир (поэтому французы «страстно желали пробиться» к берегам могучего Амура). Поэт — нищий, «у которого

ВИТОМИР НИКОЛИЧ

нет ничего кроме сердца», и он может обойтись «без всего — кроме сердца». «Боль неотчуждаема», это достояние, нажитое «счастливотяжкой долей», единственная частная собственность поэта.

Он простодушно признается в бессилии перед огромным миром. Но его работа — «стрелять в толпу» стихами, экстрактом слов, подобных «траве, от которой меньше душа болит». Сочувствие всему живому — причина того, что он пишет.

Свежестью эмоций, полнотой переживания, естественной красотой многие его тексты близки детскому восприятию мира. В непосредственной, живой речи Николича изначальное сияние, светлый юмор сочетаются с мягкой иронией, трепетом и печалью. Его поэзия погружена в стихию живой речи, органично подключена к первозданности народного бытия. Ему не требуется «эксперимент». У него нет иррационального глубокомыслия и приватного метафорического шифра. Есть природное знание усвоенной сызмальства традиции и поэтическое чутье. Его рефлексивно-описательные стихи держатся нередко на одном образе, парадоксе, мысли-эмоции. Они просты и правдивы по сути и по интонации, посвящены оттенкам общего опыта и понятной всем мечты. Он говорит на том же языке, что люди вокруг. Заимствует его, мастерски применяет и отдает в виде готовых текстов в общее пользование.

Значение наследия поэта превосходит его скромный объем.

В своей открытости Витомир Николич вызывающе несовременен.

Трогательно искренен и храбр. Свою поэзию он прожил и горячей душой, и изнуренным телом и пишет из глубины пережитого, повинуясь необходимости высказаться. Гибели, абсурду, предательству он противопоставил поэзию одухотворённой надежды. «Кто не поэт, тот давно уже мёртв», — говорил Николич, подтверждая извечную истину, которую каждый открывает сам. Его мелодичный стих, подобно народной песне, внешне прост — при выстраданной точности и фундаментальности смысла. В проникновенно-горькой интонации этих строк запечатлён объём души человека, который сумел претворить тоску в красоту, на крыльях боли воспарить над трагизмом бытия.

ВИТОМИР НИКОЛИЋ

Недјеља у граду Н.

Тумара градом недјеља, иде од куће до куће, ко да је случајно наљегла па не зна шта ће ни куд ће.

Застане испред излога да тобож косу поправи, а отуд нема никога да је бар оком поздрави.

У крчми нађе тишину, на тргу, опет, тишина, празнују људи празнину и свуд је само празнина.

Тумара градом недјеља, тек да вријеме убије;

ко да је грешком наљегла па сад би некуд — што прије.

Све је одвећ тужно Све је одвећ тужно да би било ружно, и то што смо слаби и лако рањиви, и то што смо тако несигурно живи, и то лисје које падат не престаје...

Све је то лијепо, па какво је да је, јер друго нам ништа остаје.

Између нас и плавог неба Између нас и плавог неба увијек нешто што не треба:

ВИТОМИР НИКОЛИЧ

Воскресенье в городе Н.

Воскресенье по городу от дома к дому болтается, не зная — в какую сторону, зачем ему и куда ему.

Перед витриной замешкается — поправить причёску будто бы, а там, за стеклом, и нет никого, чтобы хоть подмигнуть ему.

В корчме тишина и тут, на площади, тишина, люди празднуют пустоту, везде пустота одна.

Воскресенье по городу бредёт — лишь бы время убить, и чертыхается в бороду:

скорей бы отсюда свалить.

Слишком всё печально Слишком всё печально, чтобы быть банальным:

то, что мы так слабы и легко ранимы, то, что наши судьбы неисповедимы, то, что листьев осенью на земле не счесть...

Всё ведь так красиво, пусть будет как есть, пусть будет как будет.

Верёвочка вьётся — ничего другого нам не остаётся.

Между нами и синим небом Между нами и небом синим вечно что-то, чего не осилим:

ВИТОМИР НИКОЛИЋ

кров, кишобран, шешир, качкета — увијек нешто што нам смета да гледамо тај простор чисти и постанемо такви исти.

Септембар Тај сјај заласка, та рана јесен, те страсне боје нашег бола и тихи лист што мрући бљесне као да слави сопствени пораз.

Тај чудновати мир небеса, та дубока и умна плавет — није ли, можда, све то пјесма коју би требало знати напамет.

Миљокази Нема више старог друма — вријеме га већ одавно оставило сну и трави, још миљоказ по гдје који — траг од њега — труд нечији узалудни у простору пустом слави.

Слика из дјетињства Господе, како памтим ту слику, како је све то живо у сјећању – одсјекли су главу несрећнику, а некаква је мува пала на њу.

И док је неповратно из зјеница одлазио читав један свијет, та је мува мирно ишла преко лица као да се ништа догодило није.

А тамо је негдје мирисала трава, шуморио јасен, цвркутала птица – све је било исто, осим ова глава са равнодушном мувом на сред лица.

Ћутао сам дуго и док су остали одлазили сити тог призора ратног, неко је викнуо ШТА ЧЕКАШ МАЛИ!

НИШТА рекао сам сасвим матор.

ВИТОМИР НИКОЛИЧ

крыша, зонтик, шапка-ушанка — вечно что-нибудь нам мешает посмотреть в этот чистый простор, чтобы стал так же ясен взор.

Сентябрь Это сиянье заката осенью ранней, эти кипящие краски нашей боли и тихий лист, что вспыхивает, умирая, будто славит собственную недолю...

Удивительный этот покой небесный, эта глубокая, умная синева — может быть, всё это просто такая песня, где надо выучить наизусть слова.

Верстовые столбы Нет больше старой дороги — время её сну и траве на потеху давно оставило, только столб верстовой — след от неё — чей-то напрасный труд в пространстве пустом славит.

Картина из детства Господи, я ведь эту картину помню, до чего же всё живо в воспоминании — помню, как несчастному отсекли голову, а какая-то муха уселась — н неё.

И пока из зрачков без возврата целый мир в никуда уходил, муха мирно шла по лицу куда-то, как будто ничего не случилось.

А там, где только что благоухала трава, где шелестел ясень и слышался писк птенца, — там всё было как прежде, только вот... голова и равнодушная муха посреди лица.

Я надолго затих, а когда, наглядевшись на этот военный урок остальные уже расходились тишком-молчком, кто-то крикнул ЭЙ, ЧЕГО ТЫ ЖДЁШЬ, ПАРЕНЁК!

НИЧЕГО я ответил, мгновенно став стариком.

ВИТОМИР НИКОЛИЋ

Мир Чудна ме понекад жеља хвата да купим разгледницу н напишем:

«Добро је: поште раде, нема рата...»

И ништа више.

Одметање Није ово љубав, то се ја спасавам, то ја бјежим, жено, теби у хајдуке, Романијо моја, пуна добрих трава за крваве ране и жестоке муке.

То ја бјежим, бјежим, иако знам, жено, да већ нигдје нема ђула и зумбула, да ме ипак чека проклето Лијевно ђе у њему бијели се кула.

Обездрумљеност Заноћила ноћ у мени, мотре на ме црне страже, лик нечији скамењени гледа у ме пренеражен.

Над угарком мјесечевим лудо дрво запомаже, неки гркљан пресјечени хоће име да ми каже.

Треба некуд побјећ с лицем испред ове страшне јаве.

Не у шаке — злокобнице закукаће око главе.

Све су скитње одскитане, умор пао на друм дуги.

Што ме тако гледаш, дане, као да сам неко други...

Не вјерујем овој ноћи Не вјерујем овој ноћи, издаће ме.

ВИТОМИР НИКОЛИЧ

Мир Странные меня иногда посещают сны — покупаю открытку и пишу, сам не свой:

«Хорошо: почта работает, нет войны...»

Вот и всё. Больше — ничего.

Побег Это не любовь, просто я спасаюсь, убегаю, женщина, я к тебе в гайдуки:

ты как Романия — травы исцеляют от кровавых ран, от жестокой муки.

Просто убегаю я к тебе — всё верно:

гиацинты с розами — это день вчерашний.

Где-то меня ждёт проклятое Лиевно, там во тьме белеет роковая башня.

Обездороженность Вот и ночь во мне настала, стражи чёрные не дремлют, лики с каменным оскалом сквозь меня буравят землю.

Тлеет месяц по-над бором, дерево кричит «на помощь!», перерезанное горло чьё-то имя тщится вспомнить.

Оторваться б от погони — прочь от этой страшной яви.

Это ж ведьмы — не ладони:

зарыдают, обезглавят.

Все скитания напрасны, кончен путь — ушли заботы.

Что ты смотришь, день ненастный, будто я — не я, а кто-то...

Не верю я этой ночи Не верю я этой ночи, она предаст меня.

ВИТОМИР НИКОЛИЋ

Ако само склопим очи, ако тренем, прикрашће се, заклаће ме, или ће ме удавити омчом мрака.

Не вјерујем овој ноћи, црној, глувој, без корака.

Минут ћутања за живе Ослушни, понекад, тако кришом, и чућеш како кисну наше кости под тамо неком тамном кишом у тој свијетлој будућности.

Заборавише ме, туго, друмови Заборавише ме, туго, друмови.

Одавно ни једног да наврати.

Бјелина ми вид умори, Стигоше ме спори сати.

Све се свело у прозорско окно:

комад неба и облак што плови.

Смрт ме гледа празнооко.

Не дајте ме, о друмови.

*** Гдје смо се ми то срели, у ком животу и када, лијепа смрти, је ли, гдје смо се ми то срели?

Откуд се ми то знамо и откуд та присност сада?

Да ми је знати само откуд се ми то знамо?

ВИТОМИР НИКОЛИЧ

Только глаза закрою, моргну — она подкрадётся и зарежет меня, удавит арканом мрака.

Не верю я этой ночи глухой, без звука шагов, без единого светлого знака.

Минута молчания о живых Прислушайся однажды, ясным днём, и ты услышишь, как тоскуют наши кости под этим тёмным проливным дождём там, в светлом будущем, где ни беды, ни злости.

Тоска — забыли меня дороги Тоска — забыли меня дороги.

Ко мне давно ни одна не ведёт.

Меня белизна ослепила строгая, настиг часов медлительный ход.

Неба клочок за окном, далёко, да облако, что в высоте плывёт.

Смерть глядит на меня пустооко.

Дороги, не выдайте, нам — вперёд.

*** Где ж мы с тобой встречались-то, в жизни какой и когда, смерть моя беспечальная, где ж мы с тобой встречались-то?

Откуда друг друга знаем мы, и кто ты, моя беда?

Мне бы узнать нечаянно, откуда друг друга знаем мы?

ВИТОМИР НИКОЛИЋ

Пјесник или јатак Ћутиш, часно ћутиш, па ипак, на крају, мораш проговорит, мајчин сине, када ти те муке додијају, када те згроме те истине...

О, јатаци тврди то најбоље знају када из своје очајне висине почну полако да падају.

Да, све ћеш ти једном признати на крају, курвин сине...

Мећава [I] Сам је ноћас на мећави и вуци му траг слиједе, ко зна, сјутра, кад заплави, гдје ће бити и шта хтједе.

Пјесмо моја, помоли се за његову луду главу, и ослушни — ако врисне да идемо у мећаву.

Ненад Не трагај за братом по овој шуми гдје на наша срца кидишу куршуми, гдје има више хајдука но браће.

Јер ако те нико не погоди — брат ће.

Запис Главе су нам дивним чудесима склоне па заборављамо и чија је која, ко огромно сунце једна, ено, тоне, а ја не знам сасвим није ли то моја.

ВИТОМИР НИКОЛИЧ

Поэт, или Укрыватель Ты молчишь, честно молчишь, и всё-таки наконец ты должен что-то сказать, материн сын, когда эта мука мученическая тебе надоест, когда эти истины вытравят мозг вполовину...

О, крепкие молчуны лучше всех знают этот крест, когда с высоты скатываются в отчаянные низины.

Да, ты во всём признаешься наконец, сукин ты сын...

Метель [I] Он один, и снег, и ветер, волк идёт за ним по следу.

Где он будет на рассвете, добредёт куда к обеду?

Песня, песня, помолись за головушку лихую, нас с тобой чужая жизнь сквозь метель зовёт, тоскуя.

Нежданная надежда Как бы тебя ни манили и ни тянули, не ищи брата в этом лесу, где в сердца впиваются пули, а разбойников больше, чем братьев. Пуля тебя найдёт:

даже если другие промажут — брат попадёт.

Запись Жажда чудес головы наши по свету гонит, да так, что мы забываем, где — чья, вон одна, как огромное солнце, за горизонтом тонет, и я ведь даже не знаю — а вдруг моя.

ВИТОМИР НИКОЛИЋ

Јутро Добројутро, јутро снено, добројутро, небо плаво, хвала ти за љубав, жено, хвала ти за лежај, траво.

Корачница Ево идем и ја идем и ја с овом русом главом ка крвнику да ми пукне страшна погибија и студени мрамор у видику.

Ево идем и ја идем и ја ко што иду дивни очајници да погинем испред тих бусија и да кликнем славу свом убици.

Ево идем и ја идем и ја истуреног чела према метку ево идем страшно заошијан ка свршетку своме ко почетку.

Клетва Бестрага ти глава о али без трага већ одавно иде моја глава драга из зоре у зору зора а шта даље

ВИТОМИР НИКОЛИЧ

Утро Эй, c добрым утром, утро-сказка, эй, небо, с добрым утром тоже, спасибо, женщина, за ласку, спасибо, травушка, за ложе.

Марш Вот иду и я, иду и я побрататься с кровными врагами, чтобы смерть ударила в меня, чтобы русой головой врубиться в камень.

Вот иду и я, иду и я, преступив отчаянья границу, чтоб погибнуть в ловчей яме для зверья и прославить своего убийцу.

Вот иду и я, иду и я, подставляя лоб стальному жалу, в страшном развороте бытия я иду к финалу, как к началу.

Проклятье Голова пропащая издавна бесследная от зари к заре бредёт головушка бедная от зари к заре бредёт ну а что же дальше-то

ВИТОМИР НИКОЛИЋ

ко нас у тај бестраг из бестрага шаље...

Ниси ништа ружно рекла добра жено све је то још давно ружније речено проклет сам ја проклет зна то ова глава па се ево луда некако спасава па ме ево некуд очајника води да ми пукне мрамор у некој слободи.

Друмови ће пожељет лудака Друмови ће пожељет лудака, а лудака више бити неће, вјековима за њима ће плакат ојађено небо и дрвеће.

На градове удариће трава и завести своју страховладу, сви цвјетови остаће без глава да би били са травом у складу.

Неће бити тога ко ће смјети да посумња у све ко до сада, попут тешке оморине љети свијетом ће владати досада.

И људи ће поћи у повратак, опчињени минулим стољећем...

Друмови ће пожељет лудака, а лудака више бити неће.

Једног дана, када нас не буде Једног дана, када нас не буде на овоме бијелом свијету,

ВИТОМИР НИКОЛИЧ

кто в бесследность нас ведёт из бесследной фальши...

Ничего дурного ты не сказала добрая ну чего тут нового — всё дурное соврано:

дескать проклят проклят я голова болтается да ведь как-то глупая всё-таки спасается всё меня болезного от беды уводит чтобы мрамор треснул где-то на свободе Дураков пожелают дороги Дураков пожелают дороги, а дураков-то не будет, веками оплакивать многих будут небо, деревья, люди.

Травы нахлынут на город, и настанет их страшная власть, все цветы потеряют головы, чтобы в горечь травы упасть.

Не станет того, кто посмел бы усомниться во всём, что есть, словно тяжким духом похмелья скука несёт свою месть.

И поплетутся многие, во сне о прошедших столетьях...

Дураков пожелают дороги, только тех уж не будет на свете.

Однажды, когда нас не будет Однажды, когда нас не будет больше на белом свете,

ВИТОМИР НИКОЛИЋ

с људском чежњом поменуће људе неки вјетар другом неком вјетру.

Читав свијет, безљудан и нијем, сјетиће се људи некадашњих, и онако узалудно лијеп зажалиће за очима нашим.

Пожељеће људску ријеч гласну;

парче срца грлом отргнуто, да разбије тишину опасну и вријеме споро и беспутно.

А однекуд, из тишине траве, ко богови молитвом дозвани, поново ће људи да се јаве и осмисле свијет успавани.

И опет ће испод тих небеса наш бијели друм да се извије и опет ће нека дивна пјесма да нам дође главе као прије.

Па ће опет, када нас не буде на овоме бијелом свијету, једног дана поменути људе неки вјетар другом неком вјетру.

Двије строфе за брезу У мирном видику, у плавети, дрхтала бреза као срећа, шумила шумом ванпаметним који се само срцем осјећа.

Дрхтала бреза и сад је нема, остала празнина у видику кроз коју пролети птица нијема и мирни облак склизне у никуд.

Реквијем за скитача Благословен ти, што се обестрви у дивном пространству своје крви и одрече се повратка ко срама уз скупу жртву себе сама.

ВИТОМИР НИКОЛИЧ

с человеческой грустью о людях ветру тихо напомнит ветер.

Целый свет, немой и бесплодный, скорбно память о людях взлелеет и, прекрасный и тщетно свободный, вновь о наших очах пожалеет.

Вспомнит речь людскую живую наших душ сокрушённое племя, чтоб прорвать тишину гробовую и ползучее, сонное время.

И откуда-то, словно боги вняв молитве из тихого края, люди явятся, смысл и тревоги в древний сон земли возвращая.

И под светлыми небесами путь наш белый станет змеиться.

Песен дивными голосами нас, как прежде, погубит денница.

И опять, когда нас не будет, больше на белом свете, снова напомнит о людях этот ветер другому ветру.

Две строфы берёзе Там, на горизонте, в безмятежной синеве, как счастье, трепетала та берёза, шелестеньем нежным сердце до краёв переполняла.

Отшумела — нет теперь берёзы, пустотой зияет горизонт, пролетает птица безголосо, в никуда шальное облако плывёт.

Реквием для скитальца Благословен, сам себя уничтожив, внутри своей чистой крови ты прожил, отрекшись от возвращенья к сраму, плату отдал дорогую самую.

ВИТОМИР НИКОЛИЋ

На исти начин умиру сви дани:

сопственим сунцем свирепо заклани, пожарно лијепи дуго мру над друмом развивши ко барјак свој честити умор.

Мир теби, скитачу, што се обестрви заљубљен у ријеч с оне стране крви.

Прекинута чаролија На вијест о смрти В. Дизнија Читавог јутра снијежи веселом тишином звони дан псето се малој птици видиком лети У пахуљама радост плану јави се мноштво драгих слика али као кап да кану кап црног туша Згаснуше слике под небом оста смркнут дан и пси што лају нестаде добри Јесењи катрен Јесени, стара невјеро, јеси ли грешна колико, те тако шапћеш вечером ко да се тјешиш молитвом?

ВИТОМИР НИКОЛИЧ

Все дни одинаково платят дани — солнце их отдаёт на закланье:

пожарно-красивы над долгой дорогой, они честно устали, как знамя-подмога.

Мир тебе, бродяга, в походе суровом.

По ту сторону крови нашёл ты Слово.

Оборванное волшебство При известии о смерти У. Диснея Всё утро снег кружится день тишиною светлой пойман в плен собака улыбается летит на горизонте В снежинках радость светит и мерцает всплывает образ оживает звук но вот стекает немая капля чёрной туши Весёлый образ померкший день объяли мрак и тлен И лает пёс исчез навеки добрый Осенний катрен Осень, старая грешница, предательница великая, чем ты там вечером тешишься, будто шепчешь молитву?

ВИТОМИР НИКОЛИЋ

Мећава [II] Већ три дана не видјесмо дана, тек помало у окну заруди, па се опет приповрати тама, па се опет сневеселе људи.

Невријеме — да не може горе...

Сулуд вјетар у прозоре бије, као неког да зове напоље, да изиђе ако курва није.

Забиљешка са једног раскршћа О, тај грозни страх на раскршћима с којим смо се многи у крчме вратили.

О, тај кукавичлук...

храбрости за једно или друго ИЛИ.

Блажен ког не успје ужас раскрснице да баци под ноге и биједно смрви.

Блажени, кажем, самоубице и добровољни даваоци крви.

Сергије Александровић Јесењин (1895–1925 и обратно) Барабе, барабе, иза тих столова, ви мали, ви празни, шта радите, груби, од мојих срећа препаћених — од мојих патњи које и рекох ближњима као свој благослов, шта радите од њих, преводећи их на вој срамни

ВИТОМИР НИКОЛИЧ

Метель [II] Третьи сутки мы не видим дня:

за окном забрезжило — и будет!

И опять на свет вернулась тьма, и опять забыли радость люди.

Непогода — хуже быть не может...

Глупый ветер лезет в дом без стука, будто он зовёт на двор (кого же?):

выходи, мол, если ты не сука.

Заметка на распутье О, этот жуткий страх на распутье...

Многие, сдрейфив, вернулись в корчму.

О, эта трусость...

хватает пороху выбрать по сути.

Блажен, кого кошмар перекрёстка не бросит под ноги, в прах не сотрёт.

Блаженны воистину, скажем жёстко, самоубийцы и доноры — счастливый народ.

Сергей Александрович Есенин (1895–1925 и обратно) Сброд, шпана из-за столов, мелочь, дрянь выползает Что творите вы, хапуги, из неведомой вам боли из счастливо-тяжкой Ближних я благословлял, готовили топор,

ВИТОМИР НИКОЛИЋ

Барабе, барабе, да вам зар се с туђим болом Бол је, — бол је неотуђив, Оставите сјајну оштрицу мог ножа, тај лијепи бљесак, Нисам ја вама никакав Серјожа, ја сам, СЕРГИЈЕ ЈЕСЕЊИН.

*** Да је откуд кап куражи оне старе па да кане и оснажи мало барем.

Да ријечи посустале усправе се да се вину у висину – уврх пјесме.

Ноћ са Дубровником Сви смо у опсади ових црних дана, све нас подједнако туку, мој Госпару, и с копна, и с мора — са свих страна само грми: барут! барут! барут!

Не познајем никог сред дима и тмуше, али ипак ћутим ову мржњу стару

ВИТОМИР НИКОЛИЧ

сволочь куцая, в двоесловия Частной собственности собственность уберите лапы, боль неотчуждаема.

И не нарывайтесь на лезвия, блеск для вас припрятан, слышите вы, хамы?

Это вам не дружеский, Сергей Есенин, *** Хоть бы капельку отваги — той, не новой, чтобы силы укрепила хоть немного.

Чтобы измученное слово развернулось, чтоб оно над песней снова ввысь взметнулось.

Ночь с Дубровником Мы в кольце этих чёрных дней:

все нас бьют, Господин мой город;

с суши, с моря — лишь грохот сильней грозно слышится: порох! порох!

Никого не узнать мне средь тьмы, только ненависть непобедимо

ВИТОМИР НИКОЛИЋ

коју никоговић сипа, обездушен, на све што смо били, мој дични Госпару.

Његово је ово вријеме, и меци, а наша је патња у сузи скривеној, што је својој мртвој дугујемо дјеци кад будемо, некад, смјели да плачемо.

Зашто ли се сјетих трагичног Солина, оног велеграда красних саркофага, што га, након двије хиљаде година, затрпаше земљом па оде бестрага.

Није онда било ни рата, ни флоте, ни пијане руље њихове и наше;

могао се Солин спасити страхоте, могао је, али — ипак није спашен!

А шта тебе чека, Господине Граде, у овој ноћи братске крвомутње, док крвници мирно свој посао раде?...

Не дај, Боже, да се стекну моје слутње!

*** До виђења драги моји Бјежим браћо од свих зала Међу вами Бог нек стоји Идем идем свима хвала

ВИТОМИР НИКОЛИЧ

сыплет злобу на всё, чем мы были некогда, о Господин мой.

Всё её — время, пули и сны, наши ж — только слёзы средь мрака, что мы мёртвым детям должны, если только посмеем заплакать...

Что мне вспомнилось горе Солина, горе города красных гробниц?

На пороге кровавой годины он растоптан, повержен ниц.

Прежде не было войска и флота, сброда пьяного испокон.

Мог ли Солин спастись от невзгоды?

Мог, но всё-таки не спасён!

Что же ждёт тебя, Господин Город?

В братской распре пронзён ты насквозь, палачами сожжён и распорот...

Не дай Бог, чтобы это сбылось!

*** До свиданья дорогие Убегаю братья ибо Злом по горло сыт родные Бог вам в помощь — всем спасибо

ЛЮБОМИР СИМОВИЧ. ЉУБОМИР СИМОВИЋ

Поэт, прозаик, драматург, эссеист, литературный и художественный критик. Родился 2 декабря 1935 в городе Ужице (Сербия, Югославия) в семье сапожника и дочери каменотёса. Окончил филологический факультет Белградского университета. Переводил поэзию, прежде всего русскую (А. С. Пушкин, П. А. Вяземский, К. Н. Батюшков, Ф. И. Тютчев, А. А. Фет, А. В. Кольцов, Я. П. Полонский, А. К. Толстой), а также украинскую (Т. Г. Шевченко), польскую (А. Мицкевич, Ю. Словацкий, Ц.-К. Норвид), английскую (У. Блейк, У. Вордсворт), немецкую (И.-В. Гёте), итальянскую (Ф. Петрарка, Данте Алигьери), словацкую (М. Руфус), румынскую. Действительный член Сербской академии наук и искусств.

Основные книги поэзии: Словенске елегије (1958); Весели гробови (1961); Последња земља (1964); Шлемови (1967); Уочи трећих петлова (1972); Субота (1976); Видик на две воде (1980); Ум за морем (1982); Десет обраћања Богородици Тројеручици хиландарской (1983); Источнице (1983); Горњи град (1990); Игла и конац (1992); Љуска од јајета (1998), Тачка (2004); Планета Дунав (2009). Важнейшие собрания поэтических и других произведений: Изабране песме (1980); Хлеб и со (1985, 1987; 1991);

Дела (1–5, 1991); Источнице и друге песме (1994); Учење у мраку (1995);

Песме (1–2, 2005); Гост из облака (2008); Одабрана дела: Песме (1–2, 2008). Поэзия и драматургия издавались в переводе на русский язык.

Любомир Симович родился в старинном сербском городе и здесь, ребенком, пережил войну и оккупацию. Из-за тяжелой болезни отца ему пришлось оставить гимназию и перейти в учительскую школу.

Дебютировал шестнадцатилетним, первую книгу стихов выпустил в издании студенческого клуба через семь лет; затем вышло ещё полтора десятка сборников: «Славянские элегии» (1958), «Весёлые гробницы»

(1961), «Последняя земля» (1964), «Шлемы» (1967), «До третьих петухов» (1972), «Суббота» (1976), «Вид с водораздела» (1980), «Ум за морем» (1982), «Десять обращений к Богородице Троеручице Хиландарской» (1983), «Источники» (1983), «Горний град» (1990), «Игла и нить» (1992), «Учение во мраке» (1995), «Яичная скорлупа» (1998), «Точка» (2004), «Планета Дунай» (2009). Книги поэзии Симовича — запись бесконечно разворачивающейся драмы, свидетельство поэта о распаде патриархальной культуры, о потерянности и разобщенности своего народа.

Его тема — человек в беде; он всегда писал о войне — словно предчувствуя новую. Звучат мотивы исконной беды, анархии, голода.

История — сплошная бойня, без передышек и победителей. Мир

ЛЮБОМИР СИМОВИЧ

странен и страшен, а попытки спасти мир делают его только страшнее. Голод лечат свинцовыми пилюлями, братство обретают в могиле. Бомбёжки, артобстрелы, руины, виселицы, вдовы, беженцы, солдаты, марширующие «плечо к плечу, герой к герою»... Их атакуют «боевые вши», они превращаются в трупы, с которых сдирают сапоги мародеры. Пока архиереи молятся о победе, плотники готовят тёс на гробы. Поэт смотрит на войну глазами и победителя, и побежденного. Под оккупацией меняется всё (даже кириллица превратилась в латиницу), лишь тюрьма остаётся тюрьмой. После освобождения родина вновь оказывается в одиночестве — как демобилизованный крестьянин, которого высадили из эшелона в чужом городе, бросив вслед пустой ранец. Здесь даже соль не солона. Властвует всепроникающая «долгая зима».

Внимательный и объективный аналитик текущих событий, он видит «галоп на улитках» и вещий сон о новых муках. Воспроизводит теневое пространство лжи и братоубийства, пишет о неправедном судном дне, когда изменники карают невинных за измену, а убийцы за убийство, когда судят не грабителя, а ограбленного, не поджигателя, а погорельца, не клеветника, а оклеветанного. От истории во «внутреннюю жизнь» не сбежать. Под натиском идеологии потребления материальность провозглашена единственным мерилом успеха. На мировой сцене правит бал эгоизм ничтожеств. Всюду, даже на том свете, заправляют бесчестные дельцы. В ходу то кнут, то пряник. «Кто-то с кем-то» решает чужие судьбы: «всё делается во мраке». Сильные мира сего расплачиваются чужими жизнями за свои прихоти. А люди — словно «гуси во мгле» — сами подставляют голову под хомут. Живут по законам «нулевого» существования, берут не глядя то, что им предложено. «Заветное слово» предков помнят до первой подачки. Любой продастся, «чтоб мирно жрать бараний бок». Рабы расправляются друг с другом ради чужих интересов: «нас варят те, кого жарят».

Поэт исследует зону тьмы, бессознательного, того, что сближает человека с животным. Констатирует распад ценностей, остановку в духовном развитии мира, где не хватает любви, искренности и бескорыстия. Он видит реальность в мифологической перспективе, в драматическом напряжении между бытовым и бытийным. Эпизоды высокой истории контрастируют с жизнью людей, «сведённых к горизонту земли». Наблюдая пейзажи родины, Симович различает в них сверхъестественное: сквозь мир природы, дендро- и зооморфные образы проступает горькая судьба народа. Лето, ветер, свет, женщина — хранительница очага — на стороне сил спасения и обновления, у которых множество имен. А вокруг — смрад, грязь, раздоры, пепел, смерть. Кишат демоны в обличье змей, насекомых, крыс... Через пронизанную гротеском стилизацию Симович комментирует современность, зависшую между жестоким прошлым и грядущей неизвестностью. «Трудно верить в светлое будущее, исходя из столь мрачного настоящего». Конфликты неразрешимы, порча действует через всех людей. Поверженный дракон оживает, утварь и ЉУБОМИР СИМОВИЋ души зарастают шерстью чудовищ — там, где от них, казалось бы, только что избавились. Непрестанный ливень — предвестие нового потопа.

Изучая глубинные пласты национального существования, поэт энергично подчеркивает смысл достоинства, мужества, нравственного подвига. Он верит в мощь языка, способного обновить и сознание и бытие, в идею самопожертвования ради великой цели — выраженную в героико-трагическом косовском мифе, где сконцентрирован духовный опыт нации, молит высшие силы о спасении — исходе из пекла — для всех безвинно страдающих, изгнанных, униженных. В густонаселенном мире его образов «горнему граду», над которым витает дух, соположен нижний ярус, с пересудами на кухнях и в кафе, трибунами, откуда льются мутные речи, казармами, откуда уводят на бойню.

Подробный мир предметов, насыщенный реальными деталями, всегда имеет «двойное дно». Симович — апологет земного, бытового, обыденного — создает всевременные знаки беды и надежды, сходит в глубины традиции, заглядывает из «иного», того, чего уже нет, — «в иное»: то, что должно быть.

Герой Симовича воспринимает мир как театр: символы извлечены из тривиальной обыденности, помещенной в драматургический контекст. За стихом, подчас подернутым патиной архаики, — весь язык с его памятью и опытом. В лирическом повествовании, иногда по мотивам эпических сюжетов, слиты черный юмор и похвала жизни.

Поэт говорит то проникновенно и сдержанно, то громко и резко, но без пафоса, в разговорном тоне, с раблезианско-вийоновским акцентом. У него в ходу лирика маски и роли. Восприняв многие влияния, он работает в широком жанрово-стилевом диапазоне: от молитвы и риторических рассуждений до сатиры и публицистического репортажа. Его стихи философски ассоциативны и в то же время просты, фантастика сочетается в них с натуралистической повествовательностью. Он использует устные ритуально-магические формулы:

здравицу, похвалу, величание, проклятье, заговор.

Для тех, кто «знает всё, что уже было», утешения быть не может.

Но даже в тяжелейшие времена, когда кажется: всё выдохлось, нет исторической перспективы, а над миром, засыпанным пеплом утопий, колышется удушающее марево торгашества и стяжательства, «когда мы кричим, задыхаясь в нуле», — поэт возносит хвалу малым делам и предметам, повседневным радостям, упорядоченной обыденности — основе человеческого бытия. Он убежден: всё поправимо — пока есть «те, на ком держится дом», пока хоть кто-то готов среди развалин взять «иглу и наперсток», развести из щепочек костер, как святой Савва. Отовсюду — вопреки горю — пробивается свет, негасимое «золотое сияние». Сквозь мельчащие душу будничные события проступают высокие мечты, и, превозмогая давление неправды, возрождается человеческая солидарность. Поэзия Симовича — укор иссушенным безверием конформистам, корыстно имитирующим бунтарство. Он дарит читателю «хлеб и соль» (назвав так свое не раз переизданное избранное). Стремится плотнее сплести

ЛЮБОМИР СИМОВИЧ

нити существования, полнее пережить нерасторжимую связь времен, знаки которой — соль и слеза.

Симовича по заслугам ценят не только за поэзию. Его трагикомические пьесы «Хасанагиница», «Чудо в кафе ”Шарган”», «Бродячая труппа Шопаловича», «Косовская битва» признаны в Сербии выдающимися образцами жанра. Он эссеист, автор литературно-критических, искусствоведческих и публицистических книг, в том числе истории родного города и дневника-хроники натовской агрессии 1999 года, нескольких томов аналитических комментариев к трагедии рубежа тысячелетий, когда подогретый извне конфликт разодрал Югославию на кровоточащие клочья. Симович подготовил многочисленные издания произведений сербских поэтов и драматургов (Джюры Якшича, Йована Йовановича-Змая, Йована Стерии Поповича, Бранислава Нушича, Лазы Костича, Настасиевича, Павловича, Данойлича, Бранислава Петровича и других).

Поэт смотрит на поток событий «с водораздела»: всё не так, как кажется праздному поверхностному взгляду, историческая истина не исчерпана наличными фактами. Мистическая сила жизни берет верх. Бытие бесконечно, и настанет время, «когда вновь станет солью соль». Люди, конечно, всегда готовы «распороть зашитое» и «разбередить зажившее», а пепел поруганного града небесного непрестанно «летит на головы наши», но путь к истине, куда указала третья рука Богородицы, открыт. Не сдаваться обстоятельствам помогает искусство: поэзия — как «окропление могил» вином — возвращает силы, фокусирует целительную энергию слова, отрицающую небытие.

Слово — светлая «точка опоры», то, на чем всё вновь животворно воздвигается вопреки разрушительным стихиям и корыстным манипуляциям. Любомир Симович далек от безмятежности, но не сводит земное существование к катастрофам. Его горизонт ясен, он остается вестником надежды. Недаром некоторые его стихи удостоились высшего признания — утратив авторство и став народными песнями.

ЉУБОМИР СИМОВИЋ Мрак Не светли ништа ни у кући, не светли ни на сокаку.

Неко с неким о твојој судбини разговара Узалуд чекаш, дигавши очајно лице из шака.

Не виде им се ни лица, ни имена, ни речи им се не чују Немаш појма шта се дешава, ти ниси у том колу;

а то је твоја глава мeђу њима Не знаш да л ће ти главу на пањ, ил ће те с лађе, у џаку.

Ти знаш само толико, да се то ради Одмиче ноћ, а ти чекаш да ти се пресуда јави.

Тебе не зову на разговор, а суде Црне у довратку чекају те чалме, црне рукавице претресају ти стан.

Нико ти неће рећи зашто мораш да дигнеш косу и наслониш образ Соба се дими од кафа и од лула.

Твоја глава, ил рука, шта је сад пало Не знаш, не видиш, не чујеш, све се то ради

ЛЮБОМИР СИМОВИЧ

Мрак На дворе и в доме темно, как в гробу, только где-то брешут собаки.

Кто-то с кем-то твою судьбу решает Отчаяньем сокрушён, ты зря ожидаешь знака.

Не видно ни лиц, ни имён, слова не слышны Ты не знаешь, что происходит, ты не в том хороводе — но твоя голова, как хлеб, лежит у них То ли в мешке тебя бросят на дно, то ли зарежут в драке.

Тебе известно только одно:

всё делается Ты ждёшь, что тебе огласят приговор, ночь уходит, вот-вот рассвет.

Но тебя не вызовут на разговор — речь идёт Чёрной перчаткой поправив чалму, по-чёрному дом перетряхивают.

Никто не скажет тебе, почему ты должен — От кофе и трубок дым столбом.

Ты уже расчленён на бумаге.

А тебе невдомёк — тьма покрыла твой дом, всё делается ЉУБОМИР СИМОВИЋ Шлемови [Од ломак] Војници! Узмимо у руке своје одсечене ноге и, наоружани њима, пођимо кроз земље пуне дима и дотуцимо своје вође!

Затим запалимо њихове главе у ноћи као буктиње и, осветлени њима, однесимо на гозбу рибама и псима њихове усеве вино лобање бедра и бутине.

А кад их дотучемо ослонимо се о сломљено копље и, подупрти њиме, остављајући земље несанице и зиме, кренимо, по мраку, свако у своје гробље.

Окупација Ужица Капути се претворили у шињеле, шешири у шлемове, ципеле у чизме, ћирилица у латиницу.

Киша се претворила у снег, јагњетина у коњетину.

Школа је постала касарна, црквени звоник митраљеско гнездо, штампарија коњушница, биоскоп војни магацин.

Само је градски затвор (с чијег бих прозора, кад бих се попео себи на рамена, видео можда пијацу с мало снега) остао оно што је и био: затвор, једина чврста, једина стална тачка, кроз све промене и времена.

Судњи дан Издајице нам суде за издајства, убице за убиства.

Они који су побегли пред једноглавим суде нам што бежимо пред троглавим.

ЛЮБОМИР СИМОВИЧ

Шлемы [Ф ра г мент ] Воины! Отсечённые ноги свои в руки возьмём поскорей и, вооружённые ими, пройдём по нашим полям и в огне и дыме прикончим своих вождей!

А потом, как факелы ночью, их головы подожжём и, освещённые ими, отправим рыбам и псам на корм их зерно их вино черепа их уши и туши да и само их имя.

А когда наедятся звери, обопрёмся на копья, теряя силы, и поможем себе ими, и оставим земле бессонницу и холод зимний, и вернёмся в потёмках каждый в свою могилу.

Оккупация Ужице Пальто превратились в шинели, шляпы в каски, туфли в сапоги, кириллица в латиницу.

Дождь превратился в снег, ягнятина в конину.

Школа стала казармой, колокольня — пулемётным гнездом, типография — конюшней, кинотеатр — военным складом.

Только городская тюрьма (из окошка которой, если б я мог влезть сам себе на плечи, я бы увидел базарную площадь и немного снега) осталась та же, что прежде:

тюрьма, единственная надёжная, постоянная величина при всех переменах и во все времена.

Судный день Изменники судят нас за измену, убийцы за убийства.

Те, кто бежал от одноглавого дракона, судят нас за то, что мы бежали от трёхглавого.

ЉУБОМИР СИМОВИЋ Везани нас везују, претучени туку, кувају нас они које пеку, на вешала нас осуђују судије са омчама о врату.

Главе нам бацају у торбе, натичу на колац, полажу на пањ, и док нам под небом које експлодира земља под ногама нестаје брже него масло у тигању, глава у торби глава с коца Командантуша Командант води војску с три митраљеза.

Командант држи у страху пола среза.

Иза командантовог вранца лешеви леже.

Пред командантом сви који могу беже.

Пред командантом се не стоји, него клечи.

Командант убеђује без речи.

Команданта бесплатно брију и хране.

Команданта перјем од мува бране.

Командант у чизмама на кревету спава.

И када спава, из њега бије страва.

Пред командантом се сва блага земаљска згрћу.

Командант влада животом и смрћу.

Командант леден, по ком се хвата иње, који с коња пуца у кокошке и свиње, командант ког се и небојше плаше, који кроз поплаве и експлозије јаше, командант који свима заповеда, који све гази, разбија, сече и пали, мене у врат, иза увета, љуби,

ЛЮБОМИР СИМОВИЧ

Нас вяжут связанные, бьют избитые, варят те, кого жарят, отправляют на виселицу судьи с петлёй на шее.

Головы наши бросают в мешки, насаживают на кол, кладут на плаху, и пока под расколотым взрывами небом земля у нас под ногами не станет горячей, чем масло на сковородке, голова в мешке будет смеяться над головой на колу, голова на колу — издеваться над головой на плахе.

Командирша А у командира шашка наголо.

Перед командиром трепещет всё село.

Командир гуляет — встречному беда.

Прячутся от командира люди кто куда.

Перед командиром — навытяжку стоять!

Командир без слов умеет убеждать.

Командира холят, бреют и стригут, опахалом мух сгоняют, денег не берут.

Командир на койку лёг — сапог не снимает.

Командир — он даже спящий ужас нагоняет.

Командиру на порог добра наносят горы.

Он казнит и милует, и всё-то без разбору.

Командир как поглядит — по спине мороз.

Командир с коня палит в кур, свиней и коз.

Он, что воду и огонь невредим проходит.

Он, которого смельчак стороной обходит.

Зол, горяч, на всё горазд, Спуску никому не даст, — за столом со мной сидит, за ушком мне щекотит усами своими, ЉУБОМИР СИМОВИЋ док ми над вечером сијају златни зуби.

Пророци на Косову Пољу Кажу нам не бојте се, кажу нам смирите се, кажу нам слободно отворите прозоре, врата, увуците конац у иглу, укључите мотор, умочите четку у боју, наложите ватру, посолите месо, узмите дете у крило!

Кажу нам будите потпуно спокојни, чуде нам се зашто се забога плашите, кажу нам да то нипокоју цену, кажу да то неће, да не сме, да не може бити!

Кажу нама, који знамо да је већ било.

Домодржнице Жене које перу кошуље лоповима, које убицама пресвлаче постељу;

жене које кувају липов чај и сипају га прехлађеним џелатима;

које издајницима рукавице плету, и паликућама лампу над вечером пале;

којима нико није толико грешан да га не окупаш, не нахраниш, и не огрејеш, и нико толико моћан да му не помогнеш, и нико толико туђин да га оставиш у невремену пред вратима.

Десет обраћања Богородици Тројеручици Хиландарској Мајко Слова и Спаса, Тројеручице, нека наше чамце у благе луке

ЛЮБОМИР СИМОВИЧ

а я звонко хохочу, а я знай себе блещу зубами золотыми.

Пророки на Косовом Поле Говорят нам не бойтесь, говорят нам смиритесь, говорят распахните настежь окна, ворота, вденьте нитку в иголку, заведите мотор, обмакните кисть в краску, разожгите огонь, посолите мясо, возьмите детей на колени!

Говорят нам будьте абсолютно спокойны, странно, ей-богу, чего вы боитесь, говорят нам больше ни за что на свете, говорят, что этого больше не будет и никогда быть не может!

И они говорят это нам, знающим всё, что уже было.

Те, на ком держится дом Женщины, которые стирают ворам рубахи, которые убийцам перестилают постели;

женщины, которые заваривают липовый чай простуженным палачам;

которые предателям вяжут перчатки, а поджигателям зажигают лампы по вечерам;

для которых никто не грешен настолько, чтоб не вымыть его, не накормить, не согреть, и никто не силён настолько, чтоб ему не помочь, и никто не чужой настолько, чтоб оставить его в ненастье перед запертой дверью.

Десять молений Богородице Троеручице Хиландарской Троеручица, Бога и Слова Пречистая мать, пусть причалят к покою, стихиям земным вопреки, ЉУБОМИР СИМОВИЋ из густих олуја с пучине доведу птице, излетеле из Твоје треће руке!

Тројеручице, катанце, браве и врата, браћу у казану олова које кључа, све што су безбројне руке закључале, нека нам Твоја трећа рука откључа!

Тројеручице, док нас лове и мере метром, литром, кантаром, тегом и врећом, Ти, двеју руку склопљених пред кантарџијом, измери нас, и помилуј нас, трећом!

Док кишу проткива суснежица, и вук, риба и врана крећу на нас, у лов, бескућнима у вејавици, Тројеручице, Твој трећи длан нека нам буде кров!

Док се затварају све капије, сви капци, пред смрадом наших грехова и рана, Тројеручице, нек нам се отвори црква на Твојој трећој руци сазидана!

Голе, млаћене моткама, секирама, оборене под ноге, и дотучене у подножју брда уз које смо се пели, трећом нас руком, Тројеручице, исцели!

И узвиси, трећом руком, Тројеручице, све оне који су, стотинама руку, стотинама година, из жетвених слама, бацани на дно казана и јама!

У овом свету несланих мора и јела, док нам се броје последњи тренуци, нек засветли, нек нас осоли, Тројеручице, со суза, скупљена у Твојој трећој руци!

Тројеручице, луко и утехо, мајко чокоту ког распињу и туку, смилуј нам се, грешним и убогим, и прими душе наше у Твоју трећу руку!

Двема рукама сахрањене, Тројеручице, у ову земљу, испуњену мком, нек нас из ове црне земље у облак понесе храст, засађен трећом руком!

ЛЮБОМИР СИМОВИЧ

наши утлые лодки, ведомые стаями птиц, излетевшими к нам из божественной Третьей руки!

Троеручица, эти запоры, что братьев моих, искупающих в пламени адовом грешные дни, закрывают навеки — и всё, что закрыто в веках, Ты своею божественной Третьей рукой отомкни!

И пока нас преследуют, меряя нас в простоте метром, гирею, литром и прочею мерой земной, Ты ладони в молитве сложи перед строгим судом, наши силы измерь, и помилуй нас Третьей рукой!

И когда мы бредём в непогоду по гиблым местам, волк в содружестве с вороном смотрят — добыча легка! — пусть в метели заблудшим, бездомным на этой земле станет кровом надёжным блаженная Третья рука!

А когда отшатнутся от тяжкого смрада грехов наши братья в миру и на души навесят замки — Троеручица, дай нам увидеть сияющий храм на Пречистой ладони божественной Третьей руки!

Обнажённых, пронзённых железом, избитых плетьми и поверженных тяжко на тёмное лоно земли — у подножья холма, на который поднимутся все, той же Третьей рукой, Богородица, нас исцели!

Исцели, Троеручица, всех, кто молил, а затем вознеси благодатною Третьей рукой к небесам тех, кого испокон от свободы и вольных хлебов низвергали в угрюмые недра колодцев и ям!



Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 18 |
 
Похожие работы:

«Книга Андрей Дышев. Темная лошадка скачана с jokibook.ru заходите, у нас всегда много свежих книг! Темная лошадка Андрей Дышев 2 Книга Андрей Дышев. Темная лошадка скачана с jokibook.ru заходите, у нас всегда много свежих книг! 3 Книга Андрей Дышев. Темная лошадка скачана с jokibook.ru заходите, у нас всегда много свежих книг! Андрей Дышев Темная лошадка 4 Книга Андрей Дышев. Темная лошадка скачана с jokibook.ru заходите, у нас всегда много свежих книг! Предисловие Эта мрачная и запутанная...»

«() Норман Пензер Сложный этикет, жесткие, почти монастырские правила гарема и полная изоляция от внешнего мира порождали множество далеких от реальности слухов. Автор увлекательно повествует о том, что в действительности происходило за высокими стенами Сераля, рассказывает об иерархии султанских наложниц, жен и евнухов, призванных наблюдать за ними. От автора эл. версии книги: План гарема сделан отдельным приложением в формате pdf Норман Пензер Гарем. История, традиции, тайны ВВЕДЕНИЕ Вероятно,...»

«Псков №15 2001 Социальнополитическая история В.А.Аракчеев Плюсский край в эпоху средневековья Задача настоящей работы - исследо- земледелием. Подсечно-огневая система вание истории одного из микрорегионов земледелия предусматривала такие процеПсковской области, территории современ- дуры, как выжигание леса, боронование и ного Плюсского района, на протяжении посев. В этом случае осваивались, главным девяти веков. Историю Плюсского края мы образом, легкие песчаные почвы, не исрассматриваем в...»

«ЛАБОРАТОРИЯ РАЗВИТИЯ РЕГИОНАЛЬНЫХ ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫХ СИСТЕМ Лаборатория создана 1 января 2012 года в результате объединения лабораторий: развития образовательных систем сельской местности и развития системы непрерывного педагогического образования. Состав лаборатории: Заведующая лабораторией Светлана Михайловна Малиновская, кандидат исторических наук (этнология), доцент, Почетный работник высшего профессионального образования России Сфера научных интересов: Этнорегиональное образование, развитие...»

«ДАЛЬНЕВОСТОЧНЫЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ТИХООКЕАНСКИЙ ИНСТИТУТ ДИСТАНЦИОННОГО ОБРАЗОВАНИЯ И ТЕХНОЛОГИЙ Е. Ю. БОНДАРЕНКО ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ РОССИИ ВЛАДИВОСТОК 2001 г. 2 Введение История государственного управления России – наука и историческая, и юридическая Она есть часть истории российского общества и стоит в одном ряду с историей общественной мысли, историей развития производительных сил, историей искусств и т. д. В то же время она является юридической наукой, ибо...»

«Департамент образования Вологодской области Вологодский институт развития образования ГРАЖДАНСКО-ПРАВОВОЕ ВОСПИТАНИЕ ШКОЛЬНИКОВ Материалы ежегодной областной акции Я – гражданин Российской Федерации, посвященной 60-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне Вологда 2005 ББК 74.2.66.7 Печатается по решению редакционно-издательского Г 75 совета Вологодского института развития образования Сборник подготовлен и издан по заказу департамента образования Вологодской области в...»

«Занаев С.З. | М.Н. Скаткин как автор учебников и учебных пособий М.Н. СКАТКИН КАК АВТОР УЧЕБНИКОВ И УЧЕБНЫХ ПОСОБИИ M. N. SKATKIN AS AN AUTHOR OF TEXTBOOKS AND STUDENT MANUALS Занаев С. З. Zanaev S. Z. Научный сотрудник лаборатории истории Research fellow of the Laboratory of History педагогики и образования ФГНУ of Education and Pedagogy of the Federal State Институт теории и истории педагогики РАО Scientific Institution Institute of Theory and E-mail: zanaev@yandex.ru History of Pedagogy of...»

«Посвящается 25-летию ВИКС STATE COMMITTEE ON SCIENCE AND HIGHER EDUCATION AFFAIRS OF THE RSFSR PERM STATE A. M. GORKY UNIVERSITY OF ORDER OF THE RED BANNER OF LABOUR GEOGRAPHICAL SOCIETY OF THE USSR ALL-UNION KARSTOLOGY AND SPELEOLOGY INSTITUTE PESHCHERY (CAVES) Problems of study Inter-university collection of scientific transactions PERM 1990 ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ РСФСР ПО ДЕЛАМ НАУКИ И ВЫСШЕЙ ШКОЛЫ ПЕРМСКИЙ ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ им. А. М. ГОРЬКОГО...»

«Книга Дмитрий Раевский. Мир скифской культуры скачана с jokibook.ru заходите, у нас всегда много свежих книг! Мир скифской культуры Дмитрий Раевский 2 Книга Дмитрий Раевский. Мир скифской культуры скачана с jokibook.ru заходите, у нас всегда много свежих книг! 3 Книга Дмитрий Раевский. Мир скифской культуры скачана с jokibook.ru заходите, у нас всегда много свежих книг! Дмитрий Раевский Мир скифской культуры Книга Дмитрий Раевский. Мир скифской культуры скачана с jokibook.ru заходите, у нас...»

«3 С.И.Розанов Возвращение нежелательно Москва 2004 год 4 Автор приносит глубокую признательность за безвозмездное издание настоящей книги. Розанов С.И. Возвращение нежелательно. Рассказы. – М.:, 2004 с. ил. Редактор: Алиханова Л.А. Главная цель данной книги – правдиво, с исторической точностью воссоздать картину военного времени 1941-1945 гг. на примере личной судьбы автора. Юношадесятиклассник с первых же дней Великой Отечественной войны стал непосредственным участником событий военного...»

«vest_251-300.qxp 24.05.2007 19:31 Page 253 Издания по церковной истории и смежным дисциплинам, выпущенные в 2004 году * Список изданий по церковной истории и смежной тематике составлен для специалистов и содержит фундаментальные монографии, сборники материалов, документов и научных статей, справочники, каталоги выставок, альбомы с боль шим количеством документального и справочного материала. Список не претен дует на исчерпывающую полноту и отражает, в основном, наиболее значимые издания, как...»

«Муниципальное бюджетное учреждение Библиотечно-информационная система Нижневартовский государственный гуманитарный университет Мира не узнаешь, не зная края своего Западная Сибирь: история и современность Краеведческие записки Выпуск X Нижневартовск - Омск 2011 ББК 26.89 З-30 Западная Сибирь: история и современность: краеведч. зап. Вып. X / МБУ БИС; НГГУ; сост. Е.К. Компанец; отв. ред. Я.Г. Солодкин. - Нижневартовск; Омск: Омскбланкиздат, 2011. - 337 с. Редакционная коллегия Солодкин Я.Г.,...»

«РУССКОЕ ГЕНЕАЛОГИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО А.В. Родионов ЕГО КОРОЛЕВСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА И МОСКОВСКОГО И НОВГОРОДСКОГО ГОСУДАРСТВА БОЯРИН И ВОЕВОДА ЯКОВ ГЕР-ПУНТОСОВИЧ ДЕЛАГАРД, ЕГО ПРОИСХОЖДЕНИЕ, РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ И ПОТОМКИ Развернутый текст доклада, прочитанного на XIV ПЕТЕРБУРГСКИХ ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИХ ЧТЕНИЯХ Санкт-Петербург, 26 июня 2010 года ПРЕПРИНТ Санкт-Петербург 2011 2 Вельможному и высокорожденному князю и государю, государя Карла Девятаго Свейского. его королевского величества и московского и...»

«Библионочь-2013 БИБЛИОНОЧЬ проводится ежегодно в ночь с пятницы на субботу третьей полной недели апреля. В 2013 году эта ночь приходится на 19-20 апреля. БИБЛИОНОЧЬ - ежегодное масштабное событие общенационального уровня в поддержку социальной авторитетности литературы, как исторически национального проекта России. Впервые на всероссийском уровне акция БИБЛИОНОЧЬ прошла в апреле 2012 года. В эту ночь по всей стране посетителям открывают свои двери библиотеки, музеи, галереи, книжные магазины....»

«Муслимова Алсу Флюровна Дидактическая эффективность сетевого планирования в самостоятельной работе студентов средних специальных учебных заведений Специальность 13.00 01 - Общая педагогика, история педагогики и образования АВТОРЕФЕРАТ Диссертации на соискание ученой степени кандидата педагогических наук Казань - 2007 Работа выполнена в лаборатории методологии и теории профессионального образования Института педагогики и психологии профессионального образования Российской...»

«Социальное государство: суть, критерии, индикаторы Алексей Симоянов Алексей Симоянов. Магистр THE SOCIAL STATE. Its Essence, политических наук, эксперт Criteria, Indicators Института глобализации Alexey Simoyanov. MA in Political и социальных движений (ИГСО). Science, Expert of the Institute for Адрес: 115191, Москва, Globalization and Social Movements ул. Тульская, 2/1, корп. 19. (IGSO). Address: Bldg 19, 2/1 Tulskaya E-mail: labor1985alex27@gmail.com. Str., 115191 Moscow, Russia. E-mail:...»

«Первоосновность света Сухраварди Мухаммад б. ‘Абд ал-Карим аш-Шахрастани КНИГА О РЕЛИГИЯХ И РЕЛИГИОЗНО-ФИЛОСОФСКИХ УЧЕНИЯХ (Китаб ал-милал ва-н-нихал)* Предисловие Абу-л-Фатх Мухаммад б. ‘Абд ал-Карим аш-Шахрастани (ум. в 548/1153 г.) — широко образованный мусульманский ученый, известный мутакаллим аш‘аритской школы, автор многочисленных сочинений по теологии и философии. Перс по происхождению (родом из г. Шахрастан, на севере Хурасана, в Иране), аш-Шахрастани получил признание во всем...»

«Военная техника А.Н. Ардашев ОГНЕМЕТНОЗАЖИГАТЕЛЬНОЕ ОРУЖИЕ Иллюстрированный справочник Москва • АСТ • Астрсль • 2001 УДК 623 ББК 68.512 А79 Подписано в печать с готовых диапозитивов 30.05-2001. Формат 84Х108!Д2. Бумага офсетная. Печать офсетная. Усл. печ.л. 15,12. Тираж 10100 экз. Заказ 2975. Общероссийский классификатор продукции ОК-005-93, том 2; 953000 - книги, брошюры Гигиеническое заключение № 77.99-Н-953-П. 12850.7.00 Ардашев А.Н. А79 Огнеметно-зажигательное оружие: иллюстрированны!...»

«УДК 33 ББК 65.02я73 И75 Ионова С М., Энговатова О.А. Шпаргалка по истории экономики: Ответы на экзаменаИ75 ционные билеты. — М.: Аллель-2000, 2005. — 64 с. — (Полный зачет). ISBN 5-9661-0073-Х Все выучить — жизни не хватит, а экзамен сдать надо. Это готовая шпора, написанная реальными преподами. Здесь найдешь все необходимое по Истории экономики, а остальное — дело техники. Ни пуха, ни пера! УДК 33 ББК 65.02я73 Ионова Светлана Михайловна, Энговатова Ольга Анатольевна ШПАРГАЛКА П О И С Т О Р И...»

«••.ГИ7. •; * Y:; i., *.../ •. I ' 'V v ;y 7, r, V/ • i •: Рядом. Щ : Я.И.В А В И Л О В Ы М !, '/-. •* '• - V • • г • а /.. Л.•..• • :• 1 •• ‘ 'Г. История Санкт-Петербургского университета в виртуальном пространстве http://history.museums.spbu.ru/ История Санкт-Петербургского университета в виртуальном пространстве http://history.museums.spbu.ru/ И ЗД АТЕ Л ЬС ТВО *СОВЕТСКАЯ РОССИЯ МОСКВА — История Санкт-Петербургского университета в виртуальном пространстве...»





Загрузка...



 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.