WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |

«Послание во вселенную Малая проза красноярских писателей Красноярск 2009 ББК 84 (2 Рус =Рос) п619 Издание осуществлено в рамках государственной программы Красноярского ...»

-- [ Страница 1 ] --

Современная литература

красноярского края

Послание

во вселенную

Малая проза красноярских писателей

Красноярск

2009

ББК 84 (2 Рус =Рос)

п619

Издание осуществлено в рамках

государственной программы

Красноярского края

«Книжное Красноярье»

Автор-составитель

Михаил Стрельцов

Редакторский коллектив

Сергей Кузичкин

Эльдар Ахадов

Александр Силаев Послание во Вселенную: малая проза красноярских п619 писателей / авт.-сост. М. Стрельцов. — Красноярск:

ОАО «ПИК «Офсет», 2009. — 400 с.

ISBN 978-5-901533-45-1 В сборник включены рассказы красноярских писателей, созданные за последние 10–15 лет (с 1995 по 2008 год). Издание приурочено к 75-летию Красноярского края, 85-летию В. П. Астафьева и А. И. Чмыхало, юбилейным датам наших современников, как ныне здравствующих, так и ушедших из жизни на рубеже веков. Вместе со сборником стихов красноярских поэтов книга открывает серию «Современная литература Красноярского края».

ББК 84 (2 Рус =Рос) © М. М. Стрельцов, ISBN 978-5-901533-45-1 © ОАО «ПИК «Офсет», Посвящается 75-летию Красноярского края К читателю «Величие подлинного искусства состоит в том, чтобы вновь 4 обрести, схватить и донести до нас ту реальность, от которой, хоть мы и живем в ней, мы полностью отторгнуты, реальность, которая ускользает от нас тем вернее, чем гуще и непроницаемей ее отгораживает усвоенное нами условное знание, подменяющее реальность… Настоящая жизнь, которую в определенном смысле переживают в любое мгновение все люди, в том числе и художник, жизнь, наконец-то открывшаяся и высветленная, – это литература…» – так сущность писательского труда в начале прошлого века определял Марсель Пруст.

Если литература – срез времени в его реальном измерении, то «жизнь, открывшаяся и высветленная» писателем на рубеже веков, более того – тысячелетий, требует к себе пристального внимания. В чем же заключаются жизненные открытия литературы Красноярского края на историческом перекрестке между ХХ и ХХI столетиями нашей эры? И может ли вместить отдельная книга весь объем этого совокупного знания?





«Рукописи не горят, но сгорают жизни талантливых писателей, чье признание часто опаздывает из-за сложностей культурной жизни нашей провинции…» – пишет литературовед Ефим Цейтлин. «Писатель в провинции?» – переспросят. А разве уровень художественной словесности зависит от прописки автора? И не полезнее ли припомнить те разрушительные для таланта трудности, что пришлось преодолеть любому из провинциальных литераторов? Это ведь будни: одиночество, зачастую – борьба с бедностью. Едва ли не каждый крупный русский писатель пережил провинциальную фазу и личной судьбы, и творческого становления. Но сколько талантливых голосов задохнулось в безвестности, не преодолев сопротивления «глубинки»! Об этом читаем у Михаила Пришвина: «… провинция резко, неминуемо обостряет проблему «творческого поведения». Среди расплывчатых формул «творческого поведения»

есть одна бесспорная: писатель – всегда хранитель культуры.

В одной из статей Паустовский заметил: «Если бы был жив волшебник Христиан Андерсен, то он мог бы написать суровую сказку о старом мужественном писателе, который пронес в своих ладонях культуру, как несут драгоценную живую воду, через обвалы времени, сквозь годы войн и неслыханных страданий, – стараясь не расплескать ни капли». Мораль этой ненаписанной сказки очевидна. Тут смысл труда любого настоящего писателя – независимо от того, услышат ли его имя потомки.

В книге, которая сейчас перед вами, воплощен образ соотечественника и современника. Образ многогранный и разноплановый. Одни авторы ищут истоки его самобытного характера в истории края, как это делает Владимир Шанин в отрывке из «Трилогии страданий» о Василии Сурикове, другие воссоздают картины военного времени и не менее суровых послевоенных лет, когда порой непонятно и неприемлемо ломались человеческие судьбы, как в рассказах Анатолия Статейнова и Тамары Гончаровой. А для кого-то то время остается в памяти радостным и ярким светом детства, впитавшего уже любовь к родине и потому вселяющего надежду. Такими видятся рассказы Олега Пащенко и Василия Титенко. Познать современника в воспоминаниях о великих земляках стремятся Алексей Бондаренко и Эльдар Ахадов. Со своим пониманием человека, чья жизнь, как сибирская речка, то сонно стоит, то разливается стремительным потоком, круша нажитое добро, в малых наших городках и поселках пришли к читателю Анатолий Янжула, Надежда Осипова, Сергей Кузичкин и Наталья Скакун. Об испытании души любовью по-разному пишут Михаил Зырянов, Михаил Стрельцов и Григорий Найда. В рассказах Александра Астраханцева, Анатолия Елинского, Дмитрия Захарова, Евгения Эдина, Зинаиды Кузнецовой и Анатолия Грешилова подвергается нелицеприятному художественному анализу психология интеллигента-горожанина, вынужденного заново собирать в осмысленное целое мир, рассыпавшийся на его глазах в середине девяностых. Красноярским прозаикам не чужд и иронический взгляд на вещи, не всегда оптимистический, зачастую – язвительный, открывающий «позорные черные дела, которые натворили и творим мы, земляне», но в любом случае – взгляд заинтересованный и внимательный. Таковы рассказы Бориса Петрова, Николая Ерёмина, Сергея Кузнечихина, Владимира Ермакова и Анатолия Зябрева.





Книга содержит несколько разделов, каждый из которых открывается «затесью» Виктора Петровича Астафьева, задающей особую интонацию разговору авторов с читателями. В основу сборника легли произведения красноярских прозаиков, написанные за последние десять – пятнадцать лет, примерно с 1995 по 2008 год. Мы постарались дать слово опытным литераторам, многие из которых в этом году отмечают крупные юбилеи. Мы нашли место на страницах книги наиболее интересным творческим заявкам молодых. Мы обратились к ушедшим. Поэтому, не претендуя на исчерпывающий обзор «восстановленной жизни» красноярского порубежья ХХ—ХХI веков, все же надеемся, что эта книга обозначила ее «центровые напряжения». А дальше… Путь «драгоценной живой воды», надеемся, обретет широкое русло в давно уже созревшей в чаяниях красноярского писательского сообщества книжной серии, в которой собрания малой прозы будут перекликаться с томиками новых стихов.

Душа художника Когда-то, после возвращения в Сибирь, по приглашению художников я побывал во многих мастерских, в том числе и в мастерской Бориса Яковлевича Ряузова. Мастерская была от стены 8 и до стены, от пола и до потолка завалена работами труженика художника, не востребованного обществом, которое, как известно, «любить умеет только мертвых». Вспомнил, как бедно и бледно представлялся художник Ряузов и на всесоюзных выставках, все больше с картинами «по ленинским местам».

Было, было еще недавно такое время, когда поэт не мог издать книгу, если четверть ее, лучше половина, не была посвящена воспеванию мудрых вождей. Картины на всесоюзную выставку проходили через такое густое сито, что на стены попадали жалкие крохи того, что делал художник, и непременно ура-патриотического направления. Но публика устала от искусства такого рода, пробегала целые залы с патриотической живописью, не читала книги, восхваляющие вождей и самую счастливую в мире страну рабочих и крестьян. В одно время пустели и театры.

В Красноярске царило неприязненное отношение к художнику Ряузову, уже заработавшему звание – народный. Я подчеркиваю – заработавшему кистью, но хаживал он в парторгах местного Союза художников, вынужден был говорить правильные слова, подсказанные в крайкоме партии, назидать и воспитывать идейно своих товарищей по ремеслу. А кто это любит?

Вот и заработал замечательный художник полное отчуждение среди своих сотворцев, не годящихся в подхалимы.

Лишь посмертная выставка в зале местной академии и показала всю мощь, всю полноту мировоззрения и духовной наполненности незаурядного художника, и «ленинских-то мест»

оказалось на выставке немного, они не раздражали людей и не портили общего впечатления – все работы были пронизаны светом добра и любви к родной сибирской земле, написаны высокопрофессионально. Ряузов знал Сибирь и умел ее увидеть во всем величии и красоте.

Меня особенно поразил его редкий дар пользоваться белым цветом. После боготворимого мною Нестерова это был второй художник в России, который «взаправдашно» и радостно писал белый снег, белую реку во льду, крыши домов, покрытые снегом. Над этим, всем привычным в России, белым цветом многие бились, но мало чего добились. Специалисты-теоретики назовут это колоритом, а я называю это редкостным даром – видеть белый свет и жизнь, нас окружающую, во всем многоцветии. И дается сей дар многолетним трудом, напряженным внутренним выражением души художника, «своего» восприятия Божьего мира, своего «глаза», своей кисти и, конечно же, Великого труда.

Святой бродяга 10 Это что за напасть такая! Испокон веков нет от нищих отбоя.

Ходят они то унылой ватагой, то разнокалиберными парами, то нескончаемой чередой, то каждый сам по себе. Истово крестясь, просят ради Христа ломоть хлебушка и вдобавок одежку или обувку, по твоему усмотрению. Как говорится, не хлебом Коль пожалеешь несчастных, так сунешь им какие-нибудь стоптанные вдрызг опорки или подобную ситу рваную сермягу, а не дрогнет привычное к людской беде твое сердце – не печалься: видно, так тому и быть. И то правда, что всех не обогреешь и всем мил не станешь. И потому не очень расстраивайся, встретив на себе короткий взгляд исподлобья. Бродяги бывают всякие: одних не пощадила матушка-судьба, и они сразу же сникли телом и душой, а потом опустились до положения червей или прочей земной мрази. Другие, которые с фартом, сами бросили судьбе дерзкий вызов, этих не пускай к себе на порог – грабители и душегубы. А вот пожалеть их нелишне, потому как и они – тварь божья. Не для них ли сибиряки завели расхожий обычай – прорезать из сеней маленькое оконце и оставлять в нем на ночь еду для непрошеных гостей? Не случайно же эти оконца зовут ланцовками в честь не раз убегавшего с каторги неисправимого татя Ланцова, царство ему небесное и вечный покой!

Но в прежние времена иногда встречались на Руси и бродяги совершенно другого рода. Обычно их называли странниками. Они никого не убивали и не грабили, а очищались в пути от всякой духовной скверны и молились за отпущение людских грехов. Таких любили в народе, внимательно слушали их наставления, угощали нехитрой крестьянской снедью.

Странников божьих вычисляли по их уважительным и благородным манерам. Догадывались, что это когда-то были достаточно обеспеченные люди, презревшие чины и богатство ради служения простому народу. И за их праведные слова и дела некоторые из бродяг впоследствии причислялись к лику святых.

Но такое наблюдалось довольно редко, и каждая встреча с благородным бродяжкой становилась настоящим чудом, которое широко разносилось по России, опережая странника на многие сотни верст.

А добрые бродяги все шли по Руси, добираясь до самых глухих мест. И их зазывали к себе домой, угощали чем Бог послал и топили для них баньку. Они не обременяли ничем своих благодетелей, а это главное, потому как забот у крестьян хватает и без божьих людей.

Правда, не все с бродягами начиналось и кончалось благополучно. Случались и смерти на их неблизком и трудном пути.

Иной приляжет отдохнуть в избе или на крыльце у тебя, глянь – а он уже и готов. Вот тогда и появляются большие неудобства: надо же хоронить человека, каким бы он ни был. Спасибо хоть за то, что могилку копать придется всей деревне, таков уговор. И поминки не собирать, потому как странник тебе не родня. Часто ведь не знаешь даже его имени и отчества.

Бродяги в России не новость. Старые и молодые, конные и пешие. Пробираются они глухоманью, в стороне от больших дорог, по лесам и болотам. Не хочется им ложиться под розги или плети и возвращаться туда, откуда бежали. Такая уж у них печальная доля. А бабы одинаково плачут над каждым, кто бы он ни был:

– Ой, да что же стряслось с тобою да на чужой-то сторонушке! Ой, да простит Господь все твои грехи!

И стоит над широко распахнутой страною великий плач о заблудших российских душах. Всех жалко. И всем жалко, разве что кроме заматерелых, очерствевших сердцем служилых людей.

И то надо понять, что служилые к розыску и поимке бродяг приставлены самим царем. Если что, так с них и весь спрос.

Беглые бродяги обычно идут в одну сторону – на закат солнца. Где-то там их родные места, там и родительские позабытые могилы. А Сибирь для них что? Каторга и злая неволя. И законы тут неписаные, можно сказать, волчьи.

Однако бывает и наоборот. Воры и разбойники бегут в Сибирь от царского сыска. Чем больше их вина, тем дальше за Урал забирается эта людская нечисть. Попробуй потом отыскать ее.

Да ни за что на свете!

А тут, на удивление всему православному люду, по каторжному тракту промаршировали в Сибирь пехотные полки, которые должны были свергнуть с престола царя Николая Первого.

Император оказался умнее – перехитрил их. Он вроде как показал бунтовщикам, что боится смуты; те приободрились, принялись целоваться по случаю победы. Да не тут-то было!

Загрохотали пушки – и многие полегли под картечью. Которые 12 же оказались живы и здоровы, были пожалованы вечной ссылкой.

Так под Ачинском появилось село Тарутино, а под Канском – Бородино. Осели бравые солдатушки на сибирской земле и стали вольными крестьянами. И не нарадуются никак:

тут тебе и хлеба вдоволь, и охота с рыбалкой, и опять же богатые дары бескрайней тайги. Первое время была нужда в бабах, а потом и это наладилось, плодиться пошли.

Старожилы рассказывали, что вскоре после пехотных полков тем же путем прошагал на восток человек почтенных лет, высокий, широкоплечий, кроткого нрава. Кто видел его, тот не забудет до конца жизни. На многоводной реке Оби бродягу встретил тамошний перевозчик. Обменялись короткими приветствиями, разговорились. Оказывается, путнику надо на другой берег. Что он оставил там? А ничего, потому как никогда не бывал в этих местах. Куда направляется? А на восток, туда, где всходит солнце.

– Как я тебя перевезу, когда у тебя нет даже ломаного гроша? – спросил его перевозчик.

– А вот над этим подумай, – ответил бродяга. – Здесь я тебе не советчик.

– Да уж что думать? Эх, была не была! Садись!

Перевозчик признавался потом, что малость струсил. Больно уж проницательны были бродяжьи – навыкат – глаза. Видно, смотрел прямо в душу и мысли читал чужие. Откажи такому, всякое может случиться. С виду он смирен, а что у него на уме, один Бог знает. Как бы там ни было, а перевез.

Отсыпался бродяга на чужом сеновале. А потом незаметно исчез, как провалился сквозь землю. Напрасно бежал.

Перевозчикова баба приготовила ему на завтрак тюрю, полную чашку. Оголодал, поди, да так голодным и убрался из села.

Интересовались у соседей, не видели ли чужого. Не видели.

Так и пропал без вести человек с пустой торбой. С тайгою шутить нельзя, особенно если ты с ней один на один.

Эту историю я слышал от знакомого пасечника на Чулымереке. Была середина лета. Гудели пчелы вокруг. Я глядел в чистое небо и думал о том загадочном бродяге, который мог быть и здесь, где сегодня, заложив руки за голову, лежу я. Воистину неисповедимы пути Господни! Так вот и растворился в зеленых просторах Сибири человек без имени и отчества. Даже не оставил какого-нибудь знака о себе.

А потом, через несколько лет, я неожиданно решил для себя загадку того самого бродяги. По крайней мере, мне хотелось верить в это. Все сходилось: и марш мятежных полков из Питера в далекие, незнаемые места, и непреодолимое желание незнакомца двигаться по их следу.

И вдруг – неожиданный случай в поселке Краснореченском, известном в нашем крае спиртным производством. Ну, скажу вам, веселенькое место! Во всем населенном пункте не найдешь трезвого существа. Даже свиньи там похрюкивают с задором, потому как употребляют в пищу одну пивную барду.

Это случилось во времена моей работы в театре. Бригада артистов Ачинска приехала сюда со спектаклем «Франсуаза»

по одноименному рассказу Льва Толстого. Сюжет незамысловатый, но острый. В Марсель после многолетнего скитания по морям прибывает французский корабль, матросы которого тут же сходят на берег. Они рассыпаются по тавернам, а затем один из моряков идет в бордель. Там ему предлагают на выбор юных проституток. С одной из них он уединяется в отдельной спальне, и в их разговоре выясняется, что это младшая сестренка матроса.

Может, кого-то и не возьмет за сердце такой оборот событий, но только кого-то, а не сибиряков, да еще когда они находятся в очередном подпитии. Публика бешено аплодировала нам, за наше здоровье пили прямо в зрительном зале поселкового клуба.

А закончился спектакль, мы долго решали, что делать нам дальше. На ночной поезд уже опоздали. Ожидать утреннего прямо на заплеванном полу крохотного вокзальчика станции не хотелось.

Заведующий клубом предложил женщинам ночевать в его кабинете, а мужчин забрал к себе домой.

Мы охотно согласились с ним. Кроме его отца, дома не было никого, потому как супруга заведующего находилась в отъезде.

Отец, а его звали Михеичем, служил на почте и интересовался театральным искусством. Он был на нашем спектакле, и ему понравилась наша игра. А более всего Михеич говорил об авторе рассказа Льве Толстом. Его давно поражала одна необычная ситуация:

– Подумать только! Писатель никогда не видел Сибири, а все знает про нас. Да он что, колдун?

14 – О чем это вы? – с недоумением спросил я.

За Михеича ответил завклубом:

– Батя удивляется «Житию Федора Кузьмича». Ведь в этом рассказе описаны наши места. Скупо, но описаны. И путешествие святого обрывается в нашем селе. Даже поразительно как-то.

Я читал этот рассказ. Главный его герой – император Александр Первый, для всех россиян умерший в Таганроге, а в самом деле скрывавшийся от мести масонов под чужим именем в Сибири.

Но там упоминается село Зерцалы.

– Оно неподалеку отсюда, – говорил Михеич. – В Зерцалах государь пробыл не более полугода, а потом сгоношил себе избушку в бору. Так бабка моя рассказывала, а бабке – ее бабка по матери. Если захотите, завтра обыденкой сбегаем в гости к Федору Кузьмичу. То-то рад будет, потому как он позабыт и позаброшен.

Я не спал всю ночь. Я уже верил, что это случилось именно так. Но почему не догадался об этом раньше? Подвела память.

Да разве удержишь в голове все, что приходилось читать?

Бесспорно, это он, тот самый, который тайком исчез сначала из Таганрога, а потом с сеновала у переправы через Обь.

Мы торопливо шагали по извилистой лесной тропе. Стройные сосны высоко вздымались в чистое небо, а вокруг них зеленели полянки, на которых буйно цвели купальницы, которые в Сибири зовут жарками. Глядя на это море цветов, Михеич несколько раз гордо вскидывал лохматую голову и спрашивал меня:

– Так где же стояла здесь келья Федора Кузьмича?

Я пристально рассматривал каждый метр лежавшего передо мной лесного ковра. Нигде не было даже намека на какие-то приметы давнего жилья. Лес как лес, ветры в художественном беспорядке разбросали сосновые шишки. Под ногами прогибалась и похрустывала подстилка из опавшей хвои, она яро попахивала смолой и грибами.

– Плохой из тебя следопыт, – заключил Михеич и пальцем показал на куртинку лесных цветов. – Вот это и есть святое место. Нигде не встретишь такого множества жарков, как здесь.

Бабы их рвут ежегодно, а цветов становится больше и больше.

Еще в тридцатых годах, в канун войны, можно было разглядеть прямоугольник основания жилья и крошки древесного угля.

Кому мешала келья, не знаю, но ее сожгли. Говорят, приезжали безбожники из Томска.

С грустью простились с чарующим душу лесным великолепием. И уже не стало для меня так важно, был ли это Александр Первый или не утонувший в Неве князь Уваров. Мятежная душа победителя Наполеона все равно не раз прилетала сюда, в наш край, заселенный солдатами известных гвардейских полков. Она прилетала очищаться от смертного греха отцеубийства. Пусть Александр не убивал Павла Первого, но он мог не допустить жестокой расправы масонов со своим императором. Осознание этого мучило Александра многие годы. Заняв без желания российский престол, он в конце концов добровольно ушел от честно полученной славы. А вместо него похоронили простого солдата, чем-то внешне схожего с царем. Когда искавшие погребальное золото большевики в 1921 году вскрыли царский саркофаг, он оказался пустым. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Еще в мае 1821 года, когда императору стало известно о заговоре масонов, Александр с горечью признался:

– Я разделял иллюзии и заблуждения этих господ, поэтому не мне карать врагов России.

Между тем запрещение тайных обществ состоялось.

– Хватит! – сказал Александр и подписал рескрипт от 4 августа 1822 года.

Император не боялся за себя. Исполнив главное в жизни дело – разгромив Наполеона, – он мог спокойно умереть от рук масонов, мстивших ему за столь решительный шаг. Царь страшился другого: «вольные каменщики» способны стереть с лица земли русскую государственность. Вот почему он ушел в небытие заурядным странником. А трон завещал своему младшему брату, Николаю. Такая бумага была составлена еще в 1819 году.

В отличие от среднего брата, Константина, который был лишен воли теми же масонами, Николай не допустит кровавого российского бунта. В этом можно быть уверенным.

Вечная память тебе, Александр Благословенный! Спи спокойно. Ты сделал все, что мог и что должен был сделать император православной России.

Изначальная Русь Когда приходится бывать за границей, удивляешься тому, что свой средневековый облик сохранили не только отдельные дома, 16 улицы и площади, но и целые города. Своеобразная архитектура, непривычная для нас теснота построек: стена к стене, тротуар к тротуару. Не проехать и не пройти. Кажется, нечаянно заденешь локтем какой-то один угол – и снесешь сразу добрую половину улицы. А чтобы не задеть, нужно великое искусство вертеться. Но где его взять нам, чьи еще недавние предки и строились, и жили, и думали с широким размахом?

И если ветшала какая-то постройка, ее сносили и воздвигали другую. И вовсе не обязательно на прежнем месте. Если и росли города, то не столько в высоту, сколько в длину и в ширину.

А о селах и говорить нечего. Их облик кардинально менялся каждые полсотни лет. Хорошо еще, что оставили для потомков Московский Кремль и петербургский Невский проспект.

Но это в столицах, а россияне жили ведь и во многих других местах. Так что же осталось нам в наследие от Средневековья?

Где у нас то прошлое, которое можно не только увидеть и услышать, но и потрогать руками? Не могла же она совершенно исчезнуть, изначальная наша Русь!

Вопросы не из легких. И я не отваживаюсь сразу осилить их.

Это значило бы возложить на свои плечи слишком большой груз ответственности за каждое сказанное слово. А я этого скорее не хочу, чем боюсь. Не хочу, чтобы люди считали меня воинственным невеждой, доказывающим явно недоказуемое.

Что же касается Игнатия Дмитриевича Рождественского, то он нередко бывал столь категоричным, как никто другой из моих друзей и знакомых. Он рубил прямо с плеча, и тогда попробуй отвергнуть его подтвержденные немалым опытом жизни утверждения.

В какой-то части их еще можно сомневаться, но отбрасывать целиком не следует. По крайней мере, прежде нужно хорошенько задуматься над ними. И помнить, что перед Игнашею я сосунок, если судить по возрасту и по широте всесторонних знаний. Он – энциклопедист, а это не профессия, а бесспорное качество недюжинного ума.

И вообще, по жизни надо идти неспешно, быть зорким и непредвзятым. А то соберутся с похмелья где-нибудь у пивного ларька и гундосят себе под нос всякую дребедень. Нет, мол, православной Руси при таких-то порядках: одиннадцать утра, а пивом еще не торгуют. То ли было во времена наших пращуров! Только гость на порог, а хмельная брага уже разлита по ендовам и чарам. Бери и пей. Что? Разве не так? А вы внимательней почитайте былины про богатырей русских.

Хорошо бы вдруг оказаться на той священной Руси. Побродить по ее извилистым улочкам, взобраться на острожные стены и даже представить себе идущие на приступ чужеземные полчища настырных лучников и копьеносцев. И самим подключиться к тем славным битвам, а иначе эта земля вроде как и не твоя милая родина, которую ты должен защищать.

Это теперь много развелось на Западе всяческих глобалистов. Собрались в стаю и щелкают зубами, решая, кого укусить на сей раз. А свистнет Соловей-разбойник – и вмиг разбежится пестрая глобалистская братва, выбросив из головы, что нужно защищать не только себя, но и друг друга. Короче говоря, грош цена всем их пактам и всяческим договорам. И как тут не вспомнить известную поговорку: своя рубашка ближе к телу. Так будь же ты всегда и во всем патриотом.

– Ишь чего захотел, Анатолий Иванович! – старательно протирая очки, говорил Игнатий Дмитриевич. – Но мы же с тобой совсем в другой России. Обращенной фасадом к Западу и вздыбленной еще Петром Первым.

Так-то оно так, но меня неудержимо тянула к себе далекая Русь, которую когда-то прославляли знаменитые гусляры и над которой потешались хитроумные скоморохи. И жалко мне, что нет у нас тех заповедных поселений, как резервации индейцев. Ведь каждый народ желает наглядно знать свое прошлое.

Даже у хохлов, больше всего склонных к воровству русского газа, где-то под Киевом есть выхваченная из Средневековья деревушка с приземистыми, обмазанными глиной хатами. Хохлы хоть сами туда не ходят, зато приглашают в те хатки туристов.

Какой ни есть, а доход.

Была и у нас, русских, попытка создать что-то подобное в Шушенском. С окрестных сел мы свезли сюда старые дома и сказали: «Это наша святыня, вроде Вифлеема. Правда, вождь здесь не родился, а только отбывал ссылку. Но это не имеет большого значения».

Определенно, из Ленина не получилось Иисуса Христа. Как говорится, не тот материал. Покончили с советской властью, и немедленно опустела уютная потемкинская деревушка. Кто поедет в немыслимую шушенскую глушь глядеть на обветшалый дом и надворный дощатый туалет, который стоит здесь на месте прежнего сортира? Охотников на это мало.

18 Так где же осталась та Русь, которую хотелось бы обласкать взглядом и даже потрогать руками? К сожалению, этого мы не – А она есть! – упорствовал Рождественский. – Разумеется, колхозы и совхозы прошлись по самым затаенным уголкам России. Даже озера и реки перешли во владение чиновников:

не суйся туда, не ходи сюда!

– Но ты, Игнаша, противоречишь самому себе!

– Нисколечко! – веско бросил он. – Я сам видел незапамятных лет терема, и емелины печи, и скатерти-самобранки. И ты увидишь.

Мы сидели в нашем Союзе писателей и неспешно болтали на эту несовременную тему. Мы были в ожидании, когда бухгалтер принесет нам билеты на самолет. Лететь, по сибирским масштабам, недалеко, какие-то четыреста километров. Это до Енисейска, а там пересадка на маленький самолетик – и еще сто километров до Маковского. Короче говоря, рукой подать.

Маковское праздновало свое 350-летие. Дата нехилая.

Приглашены гости из многих мест, в том числе и мы с Игнатием Дмитриевичем. Праздник начинается завтра, а мы вылетаем туда за сутки. Будет достаточно времени оглядеться в старейшем русском поселении Восточной Сибири. Это ведь не Москва, не Красноярск, а небольшая деревушка на берегах реки Кеть.

Ждали бухгалтера, а в кабинет скопом ввалились незнакомые гости. Взопревшие в теплых пальто и меховых шапках. Да они же сошли с ума! На дворе июль, самый разгар лета. Даже на Северном полюсе сейчас относительно жарко. Уж не намерены ли снимать зимние сцены в Красноярске? Да, скорее всего актеры.

Мы почти угадали. Это – преподаватели и выпускники высших музыкальных учебных заведений Москвы. А летели они по путевкам ЦК комсомола в заполярный Норильск.

Им предстояло выступить там с отчетным концертом.

Но при чем здесь мы? Оказывается, им больше обратиться некуда. Союза композиторов в Красноярске пока что нет, Театральное общество пребывало на летних гастролях. Кто же должен помочь молодым дарованиям? Только мы.

А помощь им нужна срочно. Люди умаялись в пути, но Норильск не принимал самолеты. Так где же люди должны отдыхать? На заплеванном вокзале? Нет, так не пойдет! Ведь у певцов голоса, ведь они же таланты!

Игнатий Дмитриевич оглядел пеструю толпу в осенних и зимних нарядах и саркастически улыбнулся:

– Вы ничем не удивите уже пресытившихся культурой норильчан. Там довольно своих талантов.

– Но у нас командировочные удостоверения ЦК комсомола!

У нас дипломы! А у них ничего нет на руках, – с нескрываемой гордостью сказал руководитель творческой бригады, дубина лет сорока с тонкой шеей, укутанной шарфом крупной вязки.

– Да как вы смеете так рассуждать?! Взяли бы да поехали с нами в село Маковское. Там отродясь не видели и не слышали гостей, знаменитых на всю страну, – с хитрецою сощурился Рождественский.

Певцы переглянулись и взвыли. Неизвестно, чем бы закончился наш разговор, если бы не подошел бухгалтер с билетами для меня и Игнатия Дмитриевича. Мы посоветовали талантам обратиться по поводу гостиницы в крайком комсомола, это по их части.

До Маковского мы добрались без особенных приключений.

Самолетики здесь садятся на травку сразу же за околицей.

Пройдешь не больше ста метров – и ты уже в центре села.

Рождественский бывал здесь не раз, у него в селе много знакомых, и прежде всего – учитель Константин Григорьевич Одинцов и его жена Александра Николаевна.

Милая, уважительная пара. Своего рода старосветские помещики. То же хлебосольство, те же несуетные беседы, только уже на нашей, сибирской, земле. И поместье у здешних куда как скромное: кукольный домик с крытым двором да огород, весь на бугре, как на ладони.

Нас пригласили к столу. Александра Николаевна разлила по мискам уху. Чем же еще угощать приезжих, если не блюдом из свежей рыбки? Подворье Одинцовых упирается в Кеть.

Сделаешь несколько шагов, тут тебе и весельная лодка, плыви по речке вверх или вниз – куда хочешь.

А после обеда не отдых, нет. Надо же оглядеть старинное село, через которое пробирались землепроходцы на Енисей и Лену, на Ангару и Амур. Вот тут-то и ошарашит тебя непростая русская история. Почти наяву ты увидишь уходящие к Енисейску немногочисленные отряды казаков и ссыльных.

Они идут изломанной цепочкой, одни по доброй воле, другие 20 по принуждению. Вперед по болотистому волоку, только вперед! А кто это на телеге гневно машет руками? Господи, да это же отец Аввакум! Ну и ну!

– Сам Маковский острог был вот там, – показывала Александра Николаевна на соседний холмик. – Копнешь землицу поглубже – и увидишь глиняные черепки да головешки. Значит, когдато был в остроге пожар. А еще находим вот такие денежки.

Возьмите себе на память.

У нас в руках монеты времен не то Ивана Грозного, не то Бориса Годунова. И странное ощущение причастности к давним событиям начинает волновать тебя, да еще как волновать!

Ты чувствуешь, как дрожат твои руки и перехватывает дыхание.

Вот какою ценой достается нам близкое родство со служилыми людьми да ушкуйниками тех легендарных лет.

В эту ночь никто в Маковском не спал. Это ведь не ежегодные Первое мая и Седьмое ноября и даже не Новый год. Это единственный за три с половиной века праздник родного села! Надо же было кому-то придумать такое неповторимое торжество!

А придумали его работники Енисейского краеведческого музея. Они-то и вышли с таким предложением в горком и райком партии, а на севере патриотов хоть отбавляй: музейщиков поддержали, выделили какие-то мизерные деньги на плакаты, на алые банты для почетных гостей.

Ночью по селу сплошь светились окна. Александра Николаевна бросила нас, мужиков, одних и подалась на последнюю перед выступлением спевку сельского хора. Этот коллектив был ее родным детищем. Она создала его и постоянно заботилась о его творческом росте. Разучивали в основном русские народные – Их вряд ли где-нибудь столько услышишь, как у нас, – с явным восхищением отозвался Константин Григорьевич.

Не спали ночью, зато утром село будто вымерло на три-четыре часа. Напрасно визжали в загонах проголодавшиеся свиньи.

Напрасно звали к себе заботливого пастуха нетерпеливые коровы.

Маковское видело счастливые предпраздничные сны.

А потом у сельской церквушки призывно заиграла гармонь. И все услышали ее. И, по-праздничному одетые, стали ручейками стекаться к помосту, заменявшему маковцам трибуну.

И в это время над селом появилось два самолетика. Они приземлились один за другим и выдавили из своего нутра последних гостей. Среди них я сразу вычислил руководящего дубину, хотя на нем не было ни пальто, ни шарфа. В компании прибывших он смотрелся вполне нормально, и я даже приветно помахал ему.

Он живо откликнулся и во главе уже знакомых нам московских талантов подошел ко мне.

– Норильск по-прежнему закрыт, – сообщил он. – И крайком комсомола пока что командировал нас сюда.

Праздник прошел лучше не нужно. Молодые московские дарования не выступали. Широко распахнув глаза, они слушали старинные песни маковского сельского хора. А питомицы Александры Николаевны пели и пели, и казалось – их песням не будет конца. Разве не о таком праздничном концерте мечтали голосистые сельские певуньи?

Казалось, это пела сама Россия. И москвичи доставали откуда-то чистые нотные листы и торопливо набрасывали на них никому не известные в столице русские песни.

Затем молодые дарования были расхвачены и разведены по дворам. Больше слушали, чем пели. А на следующее утро встретивший меня дубина решительно сказал:

– И зачем нам лететь в Норильск? Да мы здесь не только попоем, а еще и сделаем необыкновенные записи! Мы увидели нашу древнюю Россию в ее потрясающей первозданности.

Спасибо вам за добрый совет, дорогие коллеги!

– А ты, Анатолий Иванович, говоришь, где, дескать, она есть, настоящая Русь. Тут она и есть, живая и неподвластная времени, – с удовлетворением сказал Игнатий Дмитриевич, когда мы прощались с Маковским.

Младшая дочь Если бы я не жил в Красноярске, то непременно благоденствовал бы только в Хакасии. И вовсе не потому, что там прошла моя послефронтовая, далеко не беззаботная молодость.

22 И совсем не потому, что там я состоялся как писатель. И даже не потому, что в Абакане родились мои дети, которых я люблю и которые мне бесконечно дороги: ведь они останутся после меня как значимая частица моего существа, если не физического, то духовного. А это уже кое-что!

Но потому, что избранная мною Хакасия сама по себе очень уж хороша. В нее влюбляешься с первого взгляда и остаешься верен ей всю свою жизнь. Сколько раз я с грустью и благодарностью думал о ней! И в самых светлых своих снах я бродил по ее бесконечным дорогам, заходя в знакомые и незнакомые мне улусы и слушая сказания о ее прошлом из уст народных певцов – хайджи. Много раз я встречался с патриархом, или, вернее сказать, ханом, всех сказителей Хакасии Семеном Прокопьевичем Кадышевым. И по заведенному обычаю он осторожно, как легкий порыв ветра, обнимал меня высохшей от времени рукой и приветствовал глуховатым старческим голосом:

– Изен, парень! Здравствуй!

Затем снимал со стены свой шестиструнный чатхан и щедро одаривал меня накопленными в течение многих веков бесценными сокровищами хакасского фольклора. И я сразу же невольно оказывался в необыкновенно интереснейшем мире дотоле незнакомых мне жизненных обстоятельств, символов, импровизированных представлений. В мире подлинной, а не надуманной красоты. Сам бог Кудай, надменный и неприступный, кряхтя от старости, охотно сходил к нам в эти счастливые часы. Поджимая под себя свои короткие ноги в богато расшитых ичигах, бог поудобнее устраивался у очага и, затаив дыхание, внимательно слушал народного певца. И ни словом, ни жестом не мешал беснующемуся в юрте шаману. Они хорошо понимали друг друга. Ведь так и должно быть: где добрый бог, там и сопровождающий его шаман – верный пророк и служитель. А иначе кто же будет беседовать с несговорчивыми духами ээзи? Они хитрые, эти самые духи, говорить с кем попало не станут.

Мы с Семеном Прокопьевичем с неподдельным интересом смотрели на снизошедшего к нам бога и сопутствующего ему шамана, пытаясь познать непостижимую связь прошлого с настоящим. В юрте явственно слышались зычные возгласы хакасских богатырей – алыпов, дико ржали разгоряченные боем кони, скрипели колеса кибиток. А где-то за порогом юрты монотонно гудел трактор. Не мы первыми пришли на эту землю, не мы последними оставим ее. Но удастся ли нам разгадать скрытую от людей тайну нашего пребывания на белом свете? Зачем мы здесь и кому это нужно?

С незапамятных времен по просторным степям кочевали целые народы и разрозненные дикие племена. В предгорьях Кузнецкого Алатау по вечерам призывно дымились еле приметные костры. А вокруг земля полнилась нетерпеливыми криками чабанов и блеянием библейских овец. И с самого неба на встречных и поперечных лилась рекой арака – молочная водка гостеприимных степняков.

И сегодня, как всегда, на горизонте неприступной стеной стоят воспетые кочевниками синие горы – тасхылы. С них-то и спускаются в долины прозрачные, как хрусталь, потоки. А разве можно забыть зеркальные озера Хакасии, в которые зачарованно смотрится лазурное небо?

Да разве можно не любить эту несравненную красоту!

Думаешь о ней – и тут же начинаешь понимать сыновнюю оду своей родине, написанную поэтом Михаилом Кильчичаковым:

Вроде бы все нормально и желать лучшего не нужно.

Подразумевается, что младшая в семье – это и есть самая любимая. Вся забота отдана ей. А как быть со старшей сестренкой?

Ей идти на панель, чтобы обеспечить достойную жизнь малолетке? Да, она готова на такую жертву. Но станет ли после всего этого младшая хоть немного уважать старшую, свою единокровную кормилицу? Вот над чем следует задуматься сегодняшним теоретикам вроде бы прогрессивного деления страны по национальному принципу. Время властвования коммунистов ушло, но его традиции остались и развиваются в том же самом направлении. Урок Украины, Грузии, Латвии и других 24 дочерей ничему не научил Россию.

Однако довольно лирики. Нужно сделать хотя бы небольшой экскурс в далеко не простую историю Средней Сибири. Когдато в этих степях, точнее – в Минусинской котловине, располагалось древнее кочевое государство. Жили в нем похожие на нас голубоглазые люди, по-китайски – «хакацзы». Далекие предки теперешних венгров, эстонцев, финнов. Но уж никак не современных хакасов. Тут у исследователей получился полный Под ударами воинственных соседей угро-финские племена сошли с обжитых мест и отправились далеко на запад. Покинутая ими земля опустела. Прознав о ее несметных богатствах, сюда постепенно стали стягиваться монгольские, тюркские, остяцкие рода, которые и образовали своеобразное общежитие под началом енисейских киргизов, или минусинских татар, что Этот конгломерат родов и был присоединен к России. По реформе Сперанского здесь были образованы три степные Думы, которые успешно справлялись со своими несложными задачами. Когда же был создан Советский Союз, большевики щедро разбрасывались нужными и ненужными автономиями. Оно и понятно. Чем больше создавалось субъектов Союза, тем сильнее принижалась роль самой России как государствообразующей державы. И не случайно черноглазые племена в поисках объединительного начала объявили себя «хакацзы». Вот тогда-то и был образован Хакасский национальный округ, а уже в 1930 году разнородная по составу населения земля стала автономной областью. Семь не густо заселенных районов.

Руководить-то, по существу, некем.

Вот мы и подошли к главной цели нашего повествования.

В конце пятидесятых годов преподаватель одного из хабаровских вузов, экономист, некто Топоев, хакас по национальности, обратился в ЦК КПСС с довольно смелым для того времени письмом. Оно касалось как раз общеизвестных издержек хакасской автономии. Приведу некоторые цифры и факты того письма. В Хакасии тогда жило 500 тысяч человек, в том числе приблизительно только 40 тысяч хакасов, то бишь качинцев, сагайцев, бельтыр, койбалов, кызыльцев, чулымских татар и прочая, прочая, прочая. Остальные здешние жители были преимущественно русскими. Только четыре района могли похвастаться живыми хакасами, да и то не понимающими друг друга из-за отсутствия общности языка.

По остальным трем районам кочевники только проехали куда-то на своих покрытых войлоком кибитках триста или четыреста лет назад.

Ну, с языком, кажется, хоть как-то, но вышли из положения.

Спешно создали свое эсперанто на основе монгольского и тюркского лексиконов с примесью исковерканного русского языка.

Труднее было найти хакасов на высокие начальственные должности. На них явно недоставало грамотеев коренной национальности, хотя смело выдвигали недоучек и неисправимых невежд.

Между тем в Красноярском крае, в который входила Хакасия, было около 50 районов. Думается, что красноярские чиновники с помощью представителей коренных жителей этой территории справились бы с дополнительными семью районами. Зато сколько бы средств высвободилось для повышения уровня жизни тех же хакасов!

Но погоду в стране делала антирусская национальная политика. О возрождении малых народов били во все партийные колокола. Между тем в улусах этих же хакасов хозяйничали опасные болезни и нищета. Национальная обособленность тут же обернулась своей ужасающей изнанкой. Хакасии активно помогал Красноярск, но этой помощи хватало только на содержание громоздкого руководящего аппарата, но никак не на создание хотя бы относительного благополучия в улусах. Русские специалисты плохо приживались здесь. Все русское находилось не в моде, хотя ко времени топоевского письма с жестоким режимом было вроде как покончено.

На присланную в Москву бумагу следовало прореагировать немедленно и со знанием всех поднятых в ней проблем.

И тогда партийные чиновники из ЦК направили это письмо на рассмотрение в столицу области Абакан. Кремль решил прозондировать общественное мнение хакасов, чтобы снять с себя ответственность за возможную корректировку территориального деления в стране. В другое время с Топоева и его сторонников сразу снесли бы головы, а хрущевская оттепель хоть в какой-то степени позволяла если уж не действовать, то хотя бы поговорить об этом. Может, что-то из результатов диспута пригодилось бы в будущем.

26 Предложения Топоева обсуждали тайком. Каждый из руководящих хакасов боялся брать на себя ответственность за ту или другую позицию. Только один человек честно обрушил свой гнев на автора письма. Это был заведующий отделом пропаганды и агитации обкома партии хакас Семен Добров. До этого он был редактором областной газеты на родном языке. Неглупый, получивший в Москве высшее образование. Скажу откровенно, он не хотел бы видеть русских на хакасской земле. Конечно, не русских – рабочих и крестьян. Эти пусть себе валят лес, добывают руду, растят хлеб.

Он недолюбливал русских интеллигентов. Мол, понаехали к нам отовсюду, хотя никто их не звал.

– Хакасией должны править только хакасы, – так Добров заявил композитору Кенелю, а тот случайно проговорился об этом мне. А может быть, и не случайно.

Кенель как бы испытывал меня, на чьей же я стороне. Не подключусь ли в нужное время к процессу освобождения Хакасии от русских? Кенель дружил с Добровым, и высказанный им интерес был вполне понятен. Иметь в резерве собкора краевой газеты, да еще с украинской фамилией, было вовсе нелишне.

– В письме Топоева есть рациональное зерно, – был мой ответ Кенелю. – Нельзя резать по живому, разрывать страну Я уже писал об этом композиторе в романе «Ночь без сна».

Он француз по происхождению, не хакас же. Настоящее имя его Шарль Луи. Человек не занимался ничем, кроме музыки. И вдруг так круто повернулся лицом к политике. С чего бы это?

Невольно пришла на память недавняя более чем странная кампания, охватившая Хакасию. Именно Кенель подал мысль о создании нового хакасского костюма для женщин. Смешная вроде бы затея. Уж если исторически сложился национальный костюм, то зачем его менять?

– Он похож на примитивное женское платье, какое носили русские. А надо найти что-то яркое, экстравагантное.

И поехали по всему Союзу абаканские модельеры. Что-то взяли у таджиков, что-то у казахов и даже у латышей. Тоже своеобразное эсперанто. Привезли модели, одобрили и сделали заказ швейным мастерским. И по всей области дружно застучали «зингеры», выполняя волю отцов хакасской народности.

Мода на лишь бы не русское в улусах, разумеется, не прижилась. Шикарные образцы чуждых хакасам костюмов были безвозмездно переданы ансамблю танца «Жарки» и самодеятельным коллективам районов.

Кенель и Добров жили в подъездах соседнего дома, мы часто встречались. Говорили о чем-то, а больше слушали записанную композитором народную музыку хакасов. Я приветствовал эти встречи еще и потому, что работал тогда над либретто первой хакасской оперы.

Письмо Топоева обсуждалось долго и обстоятельно. Партийные и советские работники области струсили, и решение по нему не было принято. Никто точно не знал, каково отношение к нему в ЦК КПСС. Ответили что-то невнятное. Мол, как решит Москва, так и будет. В козлах отпущения оказался один Семен Добров. Его объявили националистом и сняли с работы.

Уже где-то в девяностых годах он прислал мне письмо в Красноярск: «Что же получается, Анатолий Иванович, я враг, а что сказал Ельцин? Берите суверенитета сколько сможете. Он не только оставил область, но и сделал ее республикой».

Да, Хакасия стала республикой. На порядок увеличился штат чиновников, сидящих на дотациях центра. Но кому это нужно?

А вдруг да захочется отделиться от России, что тогда? Как говорится, аппетит приходит во время еды.

Я не открою истины, нечто подобное происходит и в других республиках России. За парадом суверенитетов наступил парад националистов. Уже к 2000 году наша страна опять была готова развалиться на части по известному принципу домино.

Вот тут-то мы и подошли к сути начатого разговора. Это нужно загранице, которой совсем ни к чему сильная держава Россия. И делается это открыто и тайно.

И опять плетут свои заговоры масоны, вспоминая при этом заветы моего друга Кенеля. А при чем он?

А вот при чем. Я читал документы двадцатых годов, рассекреченные чекистами, и узнал много интересного. В перевороте 1917 года масоны шли рука об руку с большевиками. У них была одна цель: покончить с православием и с Россией. Создать государство, которым можно будет управлять с помощью кнута.

Заметьте, не кнута и пряника, а только кнута.

И они создали его. Кто не с нами, тот против нас, – такой лозунг провозгласили большевики. Не все бросились за ними.

Кому-то не захотелось быть быдлом. Начались массовые 28 репрессии. Численность народа таяла на глазах. Это не смущало верных ленинцев. Они мечтали о дебильной России.

И не только мечтали, а всячески приближали счастливое время безропотного социализма. Пытались скрестить русских баб с обезьянами шимпанзе. Однако обезьяны скоро разобрались в ситуации и поняли, что они не враги своим будущим детям.

Масоны со сдержанным любопытством наблюдали за смелыми экспериментами. Как-никак, а в подавляющем большинстве своем они были интеллигентами. Тогда раздосадованные коммунисты решили с ними порвать. Началось выявление и преследование масонских лож.

Передо мной судебное дело о ложе «Чаша святого Грааля».

Рыцарям этого ордена вменялось в обязанность вести антисоветскую пропаганду. Их также учили владеть оружием и приемами рукопашного боя. Магистр ордена француз Гошерон де ля Фос упорно добивался субсидий от международного капитала. Над ним ехидно смеялось разочарованное зарубежье. Большевиков нельзя было победить байками о всемирном благоденствии под властью масонов. Да и бойцы были, прямо скажем, никудышные. Художница Марианна Пуаре, артистка Анна Фогт, музыкант Юрий Зандер и еще какие-то малоизвестные поэты и студенты.

Но что это? Я не верю своим глазам. Третьим по значению в ложе был Александр Александрович Кенель, мой абаканский приятель Шарль Луи. Он имел степень «всемерного луча»

и пользовался среди «братьев» и «сестер» ордена непререкаемым авторитетом. Вот тебе и безобидное существо с птичьей головкой, терзаемое домработницей Броней!

8 июля 1927 года коллегия ОГПУ приговорила «всемерного луча» к трем годам концлагерей. Вот так он и оказался в Сибири.

Свои революционные симфонии сочинял преимущественно за колючей проволокой.

Казалось бы, прошло тридцать лет, пора бы поумнеть и французу. Но он, пусть и не очень активно, но подключался к решению национального вопроса в Хакасии. Как бы он был счастлив, если бы узнал, что его желание отторгнуть хакасов от России почти сбылось! При Борисе Ельцине Хакасия стала республикой и по ней пробежала угрожающая волна национализма.

Бунтовали, как водится, молодые. Старики неопределенно молчали. Они-то понимали, что без России последние хакасы вымрут. Ну, если не за неделю, так за год. На большее их не хватит, потому как здесь не Кавказ – нет ни вина, ни фруктов. А баранина, которую они могут производить, давно съедена. О ней остались только песни да героические сказания.

Ах, эти ненасытные храмовники, рыцари чаши святого Грааля!

Убирались бы вы в Пиренеи, где, по слухам, и по сей день находится искомый масонами сосуд, а не творили заговоры в России, которая и без того принесла бесчисленные жертвы на алтарь популярных западных религий! Господи, да когда же кончится эта запрограммированная масонами круговерть?!

Потеря своей земли для России будет настоящим потрясением. Конечно, Россия добрая, все стерпит, даже если вывернут ей руки и ноги. Но что будет потом? Нет, нам самой историей определено жить в мире и согласии. Каждому народу развивать свою культуру и свой язык, если он есть, и питать взаимное уважение друг к другу. Это ведь верно, что нет плохих народов, зато есть отщепенцы, сеющие вражду в межнациональных отношениях.

И первым решительным шагом в этом должно стать строительство нашего государства по территориальному принципу.

Если мог это сделать Сперанский, почему не совершить этого теперешнему руководству страны? Давно пора. Все мы – дети одной матери России, все равны перед Богом и законом. Вот тогда и заживем действительно по-братски, как сегодня живут люди в других цивилизованных государствах. В качестве примера можно взять Финляндию, где в городе Турку создан шведский университет. Да что там Турку! Президентом Финляндии долгие годы был швед Карл Густав Маннергейм.

А вы твердите: «масоны». Извините, это я так говорю, потому что незачем бы держать у себя на груди тайных заговорщиков. Но ведь Горбачев и Ельцин давно ли стали масонами – знатными рыцарями Мальты? Тоже мне рыцари! Не жилось им под знаменем независимой России. Мирового господства захотелось. Но туда не берут интеллектуальных простаков.

И вообще простаков не берут во власть нигде, кроме как у нас, в России. Таков уж наш менталитет, в котором превалируют жалость и сострадание.

Одиннадцатая заповедь К десяти заповедям Моисеевым: не убий, не укради, не клянись и так далее – Лев Толстой предлагал добавить одиннадцатую:

не проси! И я его прекрасно понимаю.

Ничто меня в жизни так не угнетало, не унижало и не приводило в состояние глухого раздражения, как необходимость просить кого-то о чем-то, лезть кому-то в глаза. И если я трижды убегал из журналистики, то во многом потому, что чертовски не любил ловить кого-то за рукав и лепетать искательно, сглаживая назойливость неуклюжей иронией типа:

«Минуту вашего государственного внимания, простите…»

Или что-то в этом духе. Впрочем, журналистика все-таки служба. А просить «по службе» куда легче, нежели клянчить по личной надобности, ходить с протянутой рукой по бытовой, житейской нуждишке.

Конечно, я старался избегать этих тягостных для меня чувств, то есть вообще никого ни о чем не просить, но, к сожалению, наша жизнь устроена так, что мы постоянно ощущаем зависимость от некой внешней силы, некой «персоны», от ее внимания и «решения», а точнее – от прихоти и произвола. Это постоянное чувство зависимости так въелось в наши поры, так вывернуло нашу душу, что мы уже не представляем себе самостоятельного шага без благословения «влиятельного лица». Мы уже просто не верим, что сами способны выстроить свою судьбу, добиться поставленных целей без покровителей и поводырей. Ужасно, что этим неверием и бессилием, этой разновидностью духовного СПИДа заражается все большее число нашей молодежи.

Вот только один «случай из практики».

Как-то, в мирный час ужина, начав издалека, жена сообщила мне, что получила письмо от дальней родственницы не то из Анаша, не то из Амонаша. Я никогда в глаза не видел этой родственницы, да и жена ее помнит довольно смутно, однако в письме столько добрых чувств и трогательных воспоминаний, что к нему невозможно отнестись равнодушно. Есть в нем, между прочим, и небольшая просьба. Дело в том, что дочка этой родни на десятом киселе приехала в наш город поступать в институт. И именно в тот (надо же – счастливое совпадение!), который я закончил когда-то, – в педагогический, на историкофилологический факультет. Девочку зовут Маша, по-домашнему – Манюня. Что тоже весьма трогательно.

Она, конечно, усердно готовилась к вступительным экзаменам и, наверное, сама выдержит конкурс, но все же неплохо бы 32 поддержать ее, поболеть за нее. Тем более что среди нынешних преподавателей института есть мои бывшие однокашники… – Просить? Да ни за что на свете! – вспылил я.

– Не просить, а посодействовать… Кусок застрял у меня в горле. Мирная семейная трапеза была нарушена. Молча поковыряв жареную картошку и не допив чая, демонстративно встал я из-за стола и деревянной походкой ушел в рабочий кабинет, захлопнув за собой скрипучую дверь.

Здесь, на узком диванчике, я и заснул в гордом одиночестве, полный решимости на этот раз твердо выстоять перед всеми атаками и искушениями, не нарушить одиннадцатой заповеди Льва Николаевича. А утром как-то робко и прерывисто зазвенел звонок. Жена открыла дверь. Я выглянул из кабинета и увидел в прихожей юное создание, голенастое, сутуловатое и беловолосое, с почтительно-испуганным взглядом, уставленным на меня. Это была Маша из Анаша-Амонаша.

– Вот вам гостинец от мамы, – с обескураживающей непосредственностью сказала она, подавая жене баночку красноватого варенья. – Мама помнит, что вы в детстве любили брусничное… Девочку пригласили к чаю. За столом она вела себя так скромно, вопросы задавала такие наивные и в глазах ее было столько блеску, что… Словом, наутро был главный экзамен – сочинение, и я уже в половине девятого измерял шагами бетонную дорожку перед старым, с узкими окнами, зданием пединститута. Я был зол на себя, клятвопреступника, и на весь гнусный мир, который снова ставил меня в унизительное положение просителя… Впрочем, я был не единственный болельщик, явившийся в то утро к вузу отнюдь не из спортивного интереса. Правда, другие вели себя не так беспокойно: просто сидели на скамейке под тополями или стояли на крылечке института, как на паперти, и почтительно кланялись всякому, кто проходил к двери и хотя бы отдаленно напоминал преподавателя. Настораживало, что все они «болели» за пределами здания, а если входили в него, то подозрительно быстро возвращались назад, чтобы снова сесть на скамейку или пополнить группу толпящихся на крыльце.

Наконец и я, круто изменив маршрут прогулок, решительно направился к двери, но едва протиснулся через тамбур, как увидел, что проход в коридоре, откуда две лестницы с решетками старинного литья вели наверх, к вожделенной аудитории, был наглухо загорожен столами. За ними стояли, точно за прилавком, молодые люди с красными повязками на рукавах – дежурные. Они смотрели на меня строго и подозрительно. Не успел я раскрыть рта, чтобы выдавить приличествующую случаю фразу, как меня опередила бойкая девушка с короткой стрижкой:

– Простите, вам к кому?

– Мне нужен ректор или декан, – сказал я, напуская на себя важность и деловитость.

Однако голос мой против желания прозвучал не слишком уверенно.

– Ни ректора, ни декана пока нет, – ответила девушка с издевательской вежливостью. – И вообще сегодня посторонним лицам вход воспрещен. Идут вступительные экзамены. Придется вам зайти в другой раз.

У меня не было четкого плана действий. Прямо просить кого-то о помощи Манюне я, конечно, не собирался. Не позволяли принципы. Но если б предупредить знакомого преподавателя, он мог бы подбодрить ее словом, взглядом, наконец, просто соблюсти объективность… Неожиданное сопротивление в осуществлении столь «невинного» замысла подействовало на меня раздражающе. Но еще более, пожалуй, меня раздражало растущее чувство стыда, мешавшее мне сохранить видимость достоинства. Я спешно подыскивал аргументы, которые должны были убедить «эту стриженую» в том, что мне действительно необходимо подняться наверх. Но таких аргументов в природе не существовало. И я в отчаянии уже было ухватился за последнее средство, к которому ранее поклялся не прибегать ни в коем случае, – рука против воли поползла к нагрудному карману, где лежало служебное удостоверение… Но в эту минуту за спиной дежурных мелькнула знакомая лысая голова старого преподавателя-словесника. Я радостно махнул ему и хотел поприветствовать, однако с ужасом обнаружил, что напрочь забыл его отчество, а помнил лишь имя, такое уместное при его сократовском черепе.

– Андриан… – невольно вырвалось у меня.

– Да-да, здравствуйте, рад вас видеть, – протянул мне руку через стол старый преподаватель, подчеркнуто назвав меня при этом по имени-отчеству.

34 Мне впору было провалиться сквозь землю. Язык мой присох к небу, и я, тиская руку Андриана Григорьевича (отчество вспомнилось слишком поздно), только глупо улыбался в ответ сухими губами и с неожиданной для себя эластичностью в позвоночнике глубоко кланялся, почти бия челом о стол, разделявший нас. Не знаю, сколько бы продолжалась эта трогательная сцена свидания преподавателя с бывшим учеником, если бы Андриан Григорьевич не положил конец моим телодвижениям механического болванчика.

– Вы, наверное, за кого-то болеете? – спросил он и выставил ладонь вперед, предупреждая мои объяснения. – Не беспокойтесь, все будет хорошо. У нас объективность полная. Все сочинения закодированы. На них не будет даже фамилий абитуриентов, так что субъективность оценок исключена.

И, чтобы сгладить неловкость моего положения, стал расспрашивать меня о здоровье, о «литературных успехах». А потом, посмотрев мне в глаза с мудрым сочувствием, исчез так же неожиданно, как появился. Мне осталось лишь ретироваться не солоно хлебавши. Я боком протиснулся сквозь толпу болельщиков, неприязненно прощупывавших меня колкими взглядами, и снова оказался на дорожке под тополями.

«Не удалось Артему устроить брата в депо», – пришла на ум полузабытая фраза из школьных упражнений по русскому, и я затрясся в нервическом смехе над собой. Так тебе и надо, олух царя небесного. Не позорь свои седины, чти одиннадцатую заповедь.

Продолжая казнить и бранить себя, я измерил еще раз длину здания пединститута, потом, выписав прощальную восьмерку под глухо шуршавшими тополями, резко взял направление к дому.

Подгоняемый угрызениями совести, я уходил, втянув голову в плечи и опустив глаза долу, как уходят со сцены освистанные артисты. Но именно в этот момент меня окликнул певучий женский голос. Он прозвучал совсем рядом, почти над самым ухом.

Я оглянулся и увидел ректора Пелымскую. Вся белая – в белом костюме, в белой кофточке с глухим гофрированным воротником, почти до подбородка скрывавшим шею (интеллигентные женщины знают, где с возрастом появляются первые предательские признаки увядания), с белыми кудряшками волос, – она стояла на соседней дорожке и махала мне рукой.

Вначале я даже растерялся немного. Форма приветствия была слишком непосредственна для уважаемого ректора института и слишком доверительна к моей персоне, если учесть, что мы не были близко знакомы. Правда, я учился когда-то у профессора Пелымской, читавшей нам античную литературу. Но, во первых, это было – увы – давненько, не одно десятилетие назад, а во вторых, мы видели Пелымскую только за кафедрой, практических занятий она не вела, кружков – тоже, и вообще, кажется, не особенно благоволила к своей пастве. А может, это мнение ошибочное. Пелымская тогда не была ни ректором, ни деканом, не занимала высоких постов, но величественности в ней было куда больше. Тогда ее воротнички еще не были такими глухими, и она обладала другою властью над людьми, дарованною ей самой природой, – властью красивой женщины, знающей себе цену. На ее облике был как бы отсвет предмета, который она преподавала, а может, она сознательно старалась походить на своих античных героинь. Недаром студенты филфака прозвали ее Фиалкокудрой Сафо.

И вот теперь полубогиня Сафо, с несколько поблекшим лицом и заметно оплывшей фигурой, но все с тем же нимбом белых волос над чистым лбом, махала мне приветливо рукой, как простая смертная. Я робко приблизился к ней, выразил искреннее удивление, что узнан ею, и стал сбивчиво объяснять причину своего появления здесь, среди «болельщиков». В отличие от Андриана, Пелымская живо заинтересовалась моей протеже, спросила, как девочку звать, откуда она и насколько успешно закончила школу, а потом, прикинув что-то в уме, уверенно сказала:

– Не беспокойтесь, пройдет. Мы к сельским абитуриентам особенно внимательны, из них получаются более надежные учителя для глубинки. Думаю, с вашей подопечной будет все в порядке.

С этими словами Фиалкокудрая оставила меня и все еще трепетной женственной походкой направилась к институту.

В это время в глубине здания раздался звонок, призывающий абитуриентов к первому экзамену. Я поднял глаза и в одном из стрельчатых монастырских окон института увидел бледнолицую Манюню. С вымученной улыбкой смертницы она кивнула мне. Я что-то изобразил рукой вроде крестного знамения, но Манюня уже не видела моего жеста, она, подчиняясь звонку, убежала в аудиторию.

Через неделю я узнал от жены, что Манюня написала сочинение на пятерку, и получил массу незаслуженных благодарностей. Мои протесты воспринимались как проявление скромности. А через месяц, накануне сентября, в прихожей раздался веселый и настойчивый звонок. Было позднее утро. Все мои домашние ушли на работу.

«Звонит как домой. Кто бы это мог быть?» – подумал я. А открыв дверь, увидел свою «подопечную». В новых джинсах и немыслимой куртке с бесчисленными бляхами, какие носили когда-то деревенские дурачки, счастливая и загорелая, Манюня смело переступила порог и поставила к моим ногам эмалированное ведро, повязанное белой тряпкой.

– Это вам, сама набрала в бору, – сказала Манюня и, развязав под дужкой узел, жестом фокусника сдернула белое покрывало. Я ахнул: ведро было с краями полно влажной, отливающей рубиновым блеском брусники. Давно уже не видел я в таких объемах эту чудесную ягоду.

– За что? – невольно вырвалось у меня.

– За ваше доброе участие в моей судьбе, за помощь, – бойко выпалила Манюня явно затверженную фразу.

– Да сколько можно повторять: никакой помощи не было!

Ты сама написала прекрасное сочинение и, пожалуйста, сама ешь эту бруснику.

– Я понимаю… Но если не возьмете, обижусь, и мама обидится, и вообще… Я же сама брала в бору… – Да что за дурацкая, рабская психология, прости, Господи, – начал заводиться я. – Откуда в тебе это неверие в собственные силы, в человеческую справедливость, откуда это дикое преклонение перед всесильным блатом? Не было блата, понимаешь? Тебе же прекрасно известно, что сочинения кодировались. При всем желании я бы не смог «помочь». Из института меня просто выставили дежурные, с ректором я беседовал всего минуту на общие темы, и она ничего не сказала мне, кроме пары светских любезностей.

Выбрось это «участие» из головы. И вообще – никогда не рассчитывай ни на каких поводырей и покровителей. Не проси ни о чем.

Это унизительно для нормального человека… Монолог мой оказал на Манюню странное действие. Она как-то сразу повяла, плечи ее опустились, лицо поблекло.

Обиженно закусив губу, Манюня молча и сосредоточенно расправляла носком туфли загнувшийся край половичка.

– Ну хорошо, – сказал я, – сколько же стоит твое ведро брусники?

– Вы за кого нас п-принимаете? – выдохнула в ответ Манюня, потупила голову, и ресницы ее быстро-быстро запрыгали, наливаясь влагой.

– О Боже, еще этого не хватало… Ладно, деньги вышлем матери. Но больше – никаких презентов, ясно?

Сумма рублей, посланная телеграфом в Анаш-Амонаш, вернулась без удержания за обратный перевод. А в конце следующего лета в доме снова появилось ведро терпкой боровой брусники. А через год – еще… Я уже не сопротивлялся. Мне надоело доказывать свою непричастность к успешной сдаче вступительных экзаменов юной родственницей, надоело клеймить треклятый блат и «позвоночные» благодеяния, въевшиеся в плоть и кровь моих соотечественников. Даровая брусника колом вставала в горле, и я почти возненавидел эту славную сибирскую ягоду, исцеляющую человека от сорока болезней, но бессильную, как видно, перед сорок первой – манией самоуничижения, неистребимой верой в протекцию, жаждой заступничества со стороны власть имущих.

Спас меня от двусмысленного положения залетный морской офицер. Где-то на институтских танцах он заприметил нашу Манюню и, не дав ей окончить курса, с гусарской решительностью увез ее из Красноярска на Дальний Восток. Брусничные подарки прекратились. Слава Богу, я не участвовал в этом скоропалительном сватовстве, и новые презенты мне не угрожали.

Надеюсь, хоть на этот раз Манюня поверила в собственные возможности или, по крайней мере, в то, что сама выдернула счастливый билет.

Родную Еловку Лёха Шубников покидал в добром расположении духа. Верно, с утра его немного мутило «после вчерашнего», но за завтраком он пропустил пару стопок прохладной водки под малосольные огурчики, выхлебал чашку домашней лапши с молодой курятиной, которую любил с детства, и тошнота ушла. Головную боль тоже как рукой сняло. К нему вернулось бодрое настроение, деятельное и даже бойцовское, в котором он пребывал последнее время, после удачного устройства в охранную фирму «Секьюрити-плюс».

Конечно, опохмеляться перед дальней дорогой, да еще за рулем, было делом рискованным, могли тормознуть гаишники… Но у Лёхи, благодаря новой работе, появилось немало знакомых не только среди крутых охранников, но и в кругах милицейской, дэпээсовской братвы, поэтому он частенько позволял себе езду под мухой даже по городу, не говоря о трассах и проселках. Бывало, что и задерживал кто-нибудь из «чужих»

или слишком дотошных патрулей, но свои «пацаны», как правило, «отмазывали».

Придавало бодрости и то, что у него накануне все так ловко получилось с Лариской Лебедевой. Она нравилась Лёхе еще в школьные годы. Училась на ступеньку пониже его, но развивалась не по годам и к выпускному классу превратилась в такую невесту, с такими обещающими формами и томными зовущими глазами, что дальше поучиться ей не дали назойливые женихи. Тем более что за полным средним образованием надо было ехать в райцентр, а туда, уже по скромности родительских доходов, не каждому юному еловцу лежала дорога. Из поклонников Лариска предпочла, как теперь водится, богатенького дельца, «опять» холостяка Макса Полянского. Он жил и вел торговлю в Красноярске, но открыл торговую точку и в Еловке, где у него был ранее прикуплен элеватор и куда он частенько наезжал по коммерческим делам. В тот магазин-то, обычный павильончик, он и пригласил Лариску, закончившую местный курс наук, поработать продавщицей. Пригласил явно не без определенного прицела. Лариска, конечно, догадывалась об этом, ибо наслышана была о «праве первой ночи», якобы возвращаемом нынешними хозяйчиками из крепостнических времен, однако в магазин все же пошла – другой работы в селе, кроме как на домашнем подворье, ей не предвиделось. Но хозяину, похоже, «первой ночи» не хватило: вскоре он увез Лариску с собой в город и даже, как утверждали слухи, гулявшие по Еловке, женился на ней. Правда, не законным, а неким «пробным» браком. Притом в подобные он, по рассказам, «вступал» уже не впервые, за что злые языки в Еловке его называли «пробником», как того молодого жеребца, которого запускают в табун на предмет выявления охоты у кобылиц… Ну, а Лёха, ревниво пережив все эти Ларискины приключения, после школы остался в деревне. Копался в домашнем хозяйстве, помогал матери. Потом поработал в наемниках у местного фермера Петра Кулагина, бывшего агронома еловского колхоза, прихватившего в годы всеобщей растащиловки половину артельной техники и земли, потом – на «разных» да подсобных работах в возродившемся, но уже бесштанном сельхозкооперативе. А после недолгой службы в армии, куда его, единственного сына матери-одиночки, все же забрили из-за хронического недобора в рядах защитников Отечества, он с помощью одного земляка, зацепившегося в Красноярске, устроился в ту самую охранную фирму, даже добыл общежитскую гостинку за умеренную взятку и тоже переехал в краевой центр.

Но Еловку не забывал, изредка навещал мать, жившую подсобным хозяйством.

Любил козырнуть перед односельчанами то новым камуфляжем с ножнами или зачехленной дубинкой – «демократизатором» – на боку, то иномаркой или дорогущим, по еловским меркам, «мобилой»

с музыкой, эсэмэской и прочими прибамбасами. И вот, приехав в очередной раз домой, пошел вечером в клуб на дискотеку, на «тырло», как выражались местные остряки, и неожиданно встретил там Лариску. Она, оказывается, сбежала от Макса с его «баксами»

и на время вернулась к родителям, чтобы, по ее словам, прийти в себя и оглядеться. Вместе с прежней симпатией к ней колыхнулось в сердце Лёхи и какое-то ревниво мстительное чувство. Он пригласил Лариску на танец, отвесил ей с видом этакого мачо несколько булыжных комплиментов и, памятуя, что нынче скромным не подают, с ходу напросился в провожатые. Она не возражала.

И когда после отгремевшей дискотеки, уже у калитки, Лёха как бы вскользь предложил попить чайку на прощанье, Лариса снова возражать не стала. Она очень кстати дома оказалась одна. Родители уехали в город с ночевой, повезли на рынок молодую картошку, а беглянку-дочь оставили на хозяйстве. За 40 столом со свечами она подала гостю не только чай, да и сама не ограничилась этим ароматным тонизирующим напитком.

И потом все у них получилось как-то само собою… Домой Лёха вернулся далеко заполночь. Долго ворочался перед сном, приятно ошеломленный всем происшедшим. И, засыпая, отметил про себя, что вместо мстительно-победного чувства его все более наполняет какое-то щемящее и даже грустное. Впрочем, эту перемену он ощутил еще там, у Лариски, когда она неожиданно призналась ему в минуту нежности:

«Ты ведь тоже мне еще в школе нравился, Алёша…»

Утром за столом, вспомнив об этом, он смущенно мотнул головой, словно стряхивая морок, поднялся и, дожевывая на ходу кусок, стал быстро собираться в дорогу. Мать подала ему два увесистых пакета, набитых всякой домашней снедью – от солений, варений до горячих пирожков только со сковородки, – и, пряча повлажневшие глаза, сказала тихо:

– Женился бы, Алёш… Чего одному-то сухомяткой маяться?

И сын, хотя в их семье не были приняты подобные сентиментальности, тронутый словами матери, на секунду приобнял ее за дряблые плечи, ответив расхожей сельской поговоркой:

– Жениться – не напасть, да как бы женатому не пропасть… А потом, шагнув к порогу, кисло скривился и добавил:

– Да и не модно теперь это, мам. Чего нищету плодить?

Для себя поживу, как другие… Просекая вдоль сельскую улицу на японской «королле»

(по-еловски – «корове»), он встретил нескольких знакомых сверстников, но ни разу не остановился, как делал ранее; парням просто помахал из кабины, а девкам послал воздушные поцелуи. Несмотря на приятные воспоминания и бодрое настроение, ему почему-то хотелось скорее покинуть родную Еловку.

Остановился он только далеко за поскотиной, притом вроде бы неожиданно для себя. Увидел вдруг на отшибе, на еланке у леса, одиноко пасшегося телка, красно-пестренького, справненького, с белой звездою на лбу, и в первый момент невольно залюбовался им. Но тут же ему пришла на ум шальная мысль, что неплохо бы прихватить телятинки в город, раздать в качестве деревенского гостинца приятелям из охранной команды, да и в свой полупустой холодильник забросить кусок-другой свежего молодого мясца, к которому он неравнодушен с детства… Впрочем, Лёхе эта мысль не показалась такой уж и шальной.

Со времен разгула демократических свобод и прав человека городские моторизованные налетчики подобное проделывают частенько, особенно – в пригородных селеньях. Он сам не раз встречал скотские шкуры и головы в лесах вокруг окрестных деревень. Но что-то не слышал громких судебных процессов по случаям подобного разбоя. Милиция смотрит на диких мясников сквозь пальцы, да и трудно поймать их – ищи ветра в поле… И Лёха, недолго думая, вынырнул из кабины, оглянулся – дорога была пуста. Достал из багажника ладный топорок, который привычно возил с собой на всякий случай, зачем-то поправил охотничий нож на ремне, выдаваемый им за «служебный», и пошагал прямиком к теленку. На ходу перебросил топор в правую руку и непроизвольно спрятал его за спину.

Теленок щипал себе траву, не обращая внимания на подходившего человека в пестром камуфляже. Видимо, был из ручных и доверчивых. Опытным взглядом крестьянского сына Лёха определил, что это бычок-сеголеток, но, должно быть, ранний, февральский либо мартовский, потому как выглядел довольно рослым и упитанным. Когда он подошел к тельцу совсем близко, тот дружелюбно потянул к нему свою мордочку с белой звездой и розовыми губами, шумно дохнул теплом из влажных ноздрей и, хлопая глупыми глазами, даже по-свойски мумукнул. Может, в ожидании куска хлеба из руки пришельца, заведенной за спину. По крайней мере, у Лёхи мелькнула в памяти похожая картина из недалекого детства, когда он частенько угощал своего телка хлебным ломтем, посыпанным солью… Но в тот же миг он, отгоняя это воспоминание о нежностях телячьих, вскинул топор и со всей силы заехал обухом между рожков бычка, едва наметившихся над его кудрявым лбом. Бычок, словно в недоумении, вытаращил на убийцу голубоватые глаза, с отливом снятого молока, издал короткий глухой звук – не то стон, не то вздох – и рухнул. Сперва припал на колени, а потом завалился набок в траву и забил, задергал всеми четырьмя ногами. Лёха мигом выдернул из ножен кинжал, свое «охранное» холодное оружие, и торопливо перерезал бычку горло. Хлынула кровь. Лёха с испугу отскочил в сторону, распрямился и завертел головой, воровато оглядываясь. Проселок по-прежнему был пуст, окрестные поляны и леса – тоже безлюдны. Однако он все-таки решил убрать машину с дороги. Вытер руки о траву, потом – с особой тщательностью – нож, сунул его в ножны, топор заткнул за ремень и быстро пошагал к машине, оставив на еланке тельца, уже обездвиженного.

Неподалеку, аккурат в сторону лежавшей в траве туши, был съезд с дороги. Лёха по нему загнал машину в лес, подальше от посторонних глаз. И сделал это вовремя, ибо едва он заглушил мотор, как увидел сквозь деревья, что к селу прокатился грузовик, должно быть, еловский. Но разнотравье на елани, благо, было густым, высоким, и утопавшего в нем бычка заметить не могли. Лёха суетливо подошел, почти подбежал к нему, ухватил одной рукой за заднюю ногу, другой – за хвост и быстро поволок тушу в лес. Голова бычка моталась из стороны в сторону, прыгала по кочкам, и в прищуренных потускневших глазах читались уже не страх и удивление, как в миг удара обухом меж рогов, а немая укоризна и вроде бы даже презрение к двуногому в камуфляже. От Лёхи не укрылся этот взгляд, и он, углубившись в лес и развернув тельца посподручней, первым делом отмахнул ему топором голову вместе с укором жидко-синих глаз и светом белой звездочки на лбу. А потом выхватил из ножен тесак, поставил тушу на хребтину, хищно взрезал шкуру от заднего прохода – через брюхо – к шее и принялся спешно свежевать, отмахиваясь от налетевшего гнуса – едучей мошки, прилипчивых мух и запоздалых паутов.

…Докатив до города без особых приключений, Лёха решил поскорее отделаться от сомнительного трофея, чтоб не висел за плечами и не давил на психику. Сначала заехал к себе в гостинку, затарил холодильник лучшими кусками от грудинки, оковалка, стёгон, остальные развез по друзьям, в основном – из охраны и милиции: кому на дом, а кому прямо на службу. Он еще в лесу предусмотрительно разделал тушу на удобные порции, и теперь долго возиться с мясом не пришлось. Все остались довольны столь неожиданными подарками, особенно – семейные, некоторые тут же норовили сообщить по «сотикам» своим женам радостную весть, что, мол, придут не с пустыми руками – гостинца из деревни «заяц послал».

– А заяц еловский трепаться не любит, – каждый раз добавлял Лёха и хохотал, довольный.

Иные даже предлагали деньги, на что он обиженно отмахивался:

– Какие деньги? Это ж свое, домашнее… Но когда один из новеньких сослуживцев, Вася Брюханцев, стеснительный молодожен, пригласил его к себе домой отужинать по такому случаю, Лёха не отказался. И они славно посидели за сковородкой свеженинки, незаметно откушав под нее бутылочку-другую русской горькой. Притом хозяин, в недавнем прошлом учитель словесности и большой книгочей, все представлял в лицах из Гиляровского беседу одного барина, завсегдатая старомосковских трактиров, с бородатым половым, на ходу подправляя ее сообразно текущему моменту:

– «Чем порадуешь ныне, Дормидонтыч?» – «Есть телятинка от графа Лексея Еловского, бела как снег, что-то особенное!»

И сам закатисто смеялся своей ловкой выдумке, следом прыскала в ладошку его жена, влюбленно глядевшая на своего остроумца, а за ними невольно осклабивался и щедрый гость, виновник застолья. Лёха, правда, писателя Гиляровского не читал и прежде даже не слыхивал о таком, но верные слова про телятину ему нравились. И когда он возвращался около полуночи в свой скворечник по улице Ново Тупиковой, то про себя непроизвольно повторял: «Бела как снег, что-то особенное…» – и фыркал в темноту.

Прошло, наверное, недели две с того вечера. Лёха уже и думать забыл о несчастном теленке, освежеванном им за еловской поскотиной. Последний кусок грудинки накануне доварила приходящая подруга Настя, в очередной раз навестившая его, а остаток от стегнеца он поутру завернул ей с собой в дорогу.

И вот вдруг вместе с газетой «СПИД-инфо», единственной, 44 которую выписал недавно Лёха по совету новых друзей как самую прикольную, вытащил он из почтового ящика письмо от… матери. Оно так удивило его, что он трижды прочитал адрес отправителя, думая, уж не подвох ли это. Дело в том, что мать ни разу не писала ему писем после того, как он вернулся из армии. Да и туда посылала нечасто. Она не отличалась грамотой, и вообще в их роду не было принято писание писем.

Он здесь же, возле почтового ящика, сунув «СПИД-инфо»

за пазуху, вскрыл конверт, развернул листок из старой школьной тетради в косую линеечку, узнанной им, и, углубляясь в материнские строки, почувствовал впервые за последние годы, как наливаются краской его щеки и бежит холодок по корням «Здравствуй, родной сын мой Алексей, – писала мать. – Беспокою тебя с большого горя. В день, как ты уехал в свой город, не вернулся вечером наш телок Фонарик.

На этот раз вы не свиделись, он допозда на выпасе, ты в клубе, но, может, помнишь его по прошлому приезду. Тогда он малой был, в ограде на солнушке бегал, красненький такой, только в белых носочках и с белым же пятном на лбу, округлым, ровно огонек свечной. Потому и назвала я теленка Фонариком. Забавный был, шибко любила его, доброго да ласкового. Как подрос, все время гулял за поскотиной самопасом, далеко другой раз забредал, но не блудил, всегда сам домой вертался. А тут не пришел… Я ночь не спала. Наутро чуть свет пошла искать его. Все обшарила кругом, все окрестности. И нашла токо на пятый день… Да такое нашла, Лёшенька, что лучше бы совсем не находить, до сих пор душу саднит, вот пишу и плачу… А натокалась я далеко за деревней, аж за Светлой еланью, в лесу под кустом, страх сказать, на шкуру нашего Фонарика.

Отвернула край, а там голова со звездочкой на лбу и ноги в белых носочках, окровавленных… И неподалеку осердие брошено и требушина. Уже с запахом… По нему и нашла… Убил какой-то злодей нашего Фонарика.

Нонче это прямо как поветрие. Особо ближе к осени. Налетает городское жулье, режет крестьянский скот на выпасах, бросает в кузов али в багажник – и поминай как звали.

Ты, Алёша, как-то говорил, что с милицанерами знаешься, попроси кого из их, может, приедет с ученой собакой да след возьмет али здешних людей порасспросит. Поди, кто видал убийцу-то. Неужли прощать такое злодейство стервецу тому?

А пока – прощай. Слезы душат меня… Остаюсь твоя родная мать – Елизавета Шубникова».

Дочитав до конца сбивчивые строчки, Лёха непроизвольно оглянулся, как в том лесу за еланью, спешно спрятал письмо в нутряной карман, словно опасаясь, что кто-то сможет подсмотреть, что в нем написано, и побежал наверх по лестничным маршам, шагая через две ступеньки, в свою тесную гостинку. Там, не раздеваясь, упал на диван, служивший ему также кроватью, и уткнулся лицом в подушку.

«Ведь я ж заметил, когда подходил к бычку, что он смотрит на меня как-то по-особому, по-свойски, будто знает меня», – подумал Лёха.

У него вроде даже зачесались глаза, и теплая влага подступила к ним. Но он тотчас отдернул голову от подушки, сел на диване и встряхнул плечами, чтобы взять себя в руки.

«А что, собственно, случилось? – хладнокровно стал рассуждать он. – Ничего особенного. Никто меня не видел, никто не засек. Все шито-крыто. И вообще, сколько он стоит, этот паршивый Фонарик, в базарный день? Да я завтра же три таких куплю, если надо. Хоть в живом весе, хоть в убойном…»

И, ободрившись, он тут же присел за низкий не то журнальный, не то кухонный столик, единственный в его убогом жилище, вырвал лист бумаги из общей тетради с конспектами, забытой еще одной его подружкой «без комплексов», – и стал писать письмо матери. Впервые за годы своей новой городской жизни.

Однако после первых беглых строк с выражением лукавого сожаления о заклании вором Фонарика и готовности «компенсировать» утрату, словно бы продиктованных кем-то из-за левого плеча, перо его вдруг застопорилось, ибо справа некто другой перебил наставительным шепотом: мол, опиши-ка, братец, лучше все без утайки, откройся матери, как бывало, покайся – и полегчает на душе… Алексей замер в раздумии, еще не зная, за каким голосом последует, но все же для начала почти непроизвольно зачеркнул, заштриховал черной веревочкой набросанные лживые строчки… Память, память, ну что ты со мною делаешь?! Ведь опять мое сердце будет плакать и страдать, и я среди людского веселья буду маяться, томиться и не находить себе места. Откуда ты опять откопала эту давнюю детскую картинку? Ведь с годами вроде бы многое уже давно позабыто-поутеряно, а тут – раз, и откуда-то из дальних загашников вытащила ее и положила мне на ладонь: мол, на, посмотри, вот они, твои мечты… После войны в нашем роду не осталось мужчин. Все мои дядья, отец не вернулись с фронта, умер и дедушка. Одни бабы, у дядек дети – тоже девчонки. Мне шесть лет, я – будущий кормилец… Хотя есть у нас мужчина, на которого все молимся, дядя Алексей, с какой-то странной фамилией Подгорбунский, муж моей тети Марэ, но он далеко, где-то в тайге по реке Куте.

Вот там, говорят, эвенки сыто живут, каждый день у них всегда рот полон вкусного мяса, рыбы и белых камней, которые тают во рту, а слюна становится сладкой-сладкой, что можно проглотить язык. Они туда убежали от колхозов и советской власти, когда отбирали оленей и всех загоняли в деревни. Хэ, как завидовали им! Как далеко вперед они заглянули! Верно говорят: ум видит дальше, чем глаз, слышит лучше, чем ухо!..

Они там никогда не знали голода, их не арестовывали как врагов народа, не взяли на войну, они все остались живы-здоровы, а вот мы, токминские, волоконские, икские, суриндинские, хэдэлкитские, как моя бабушка Эки говорит – «вывихнутые», вечно живущие чужим умом, стали нищими голодранцами, и хорошо еще, что в войну не все ушли в Нижний мир от «жирных, в целую ладонь» трудодней. Ну, точно, какие из нас хлеборобы и хлебопашцы, что в войну в колхозах должны были жить на собственном хлебе? Мы картошку-то не научились садить, а с хлебом, оказывается, еще столько возни, что ума нашего не хватает, как эти зернышки превратить в белую муку, да к тому же они не выносят наших ранних холодов и морозов, а у нас иной раз в августе выпадают такие инеи, что все колоски, крапива, весь бурьян, деревья и чумы блестят от серебристых льдинок… Вот и ходим с пустыми животами и голыми задницами… А там, на Куте, люди живут с песнями, с хороводными танцами «ёхорьё». Захотели – пушнину сдают в одной деревне, на следующий год – в другой, захотят – приезжают к нам в Токму, вот и запутали следы.

Русских обхитрили! И теперь их нет ни в каких бумагах, вроде бы и не существуют в этом Среднем мире вообще, они – вольные птицы!.. За войну у нас стало полно чумов без кормильцев, подросли новые невесты, вот они к нам каждое лето и приезжают, покрасоваться, погордиться собой, своей сытостью, довольством, в разукрашенных одеждах и унтах, – высматривать невест. В прошлом году они увезли мою тетю Марэ, вот у нас и появился дядя Алексей, богатый зять, на которого сейчас мы надеемся. А на меня какие надежды? Еще неизвестно, когда я встану на свои суставы, да и таскать дедушкино ружье мне еще тяжеловато. Наш хлеб сейчас – собаки… Бабушка Эки – лучшая мастерица по выбору собак. Во время собачьих свадеб она держит нашу Найду на привязи, следит, чтобы она огулялась со старым кобелем Качи, лучшим помощником Амарчи Пикунова; потом, когда появляются слепые щенята, заглядывает им в рот – смотрит десны, щупает ноги, лапы и выносит им приговор, кого оставить, а кого выкинуть в снег замерзать. Иной раз она, что-то пошептав, оставляет весь помет, и собаки получаются лучше некуда, идут на любого зверя. После охоты мужчины, возвратясь из тайги, в благодарность за собак несут в наш чум мясо, глухарей, куропаток, а то и денег. «Эки, – кричал недавно захмелевший от тройного одеколона охотник Дапамкэй, – я лучше свою старуху потеряю, чем Качикана! Он спас меня от смерти!

Амикана от меня оттащил!.. Качикан – человек, жаль, что Хэвэки (добрый дух) отнял у него речь, я бы ему растолковал, какой он молодец!..» – «Зашей свой рот, что ты мелешь? Грех так говорить, – отвечала ему моя бабка. – Если Качикан заговорит, ты потеряешь последнего верного друга. Запомни!

А его береги, он еще несколько зим тебя будет кормить…»

И вот по деревне легкокрылой синичкой пролетела радостная весть – прикочевали кутские эвенки, остановились стойбищем у Юктэкона, где полно для оленей ягеля. Посланцами в деревню приехали трое молодых нарядных парней. Они сообщили, что мою бабушку Эки срочно приглашают в стойбище гостей, там нашей тете Марэ построили специальный чумик: ждут «нового человека». Бабушка обеспокоилась, сразу засуетилась, достала из турсука свой наряд – цветастый платок, мой зипун – подарок дяди Алексея, и мы, принарядившись, на рослых учугах, под неистовый лай собак, закачались в ближний лес.

В сосновом бору на берегу светлоструйной, говорливой речки Юктэкон белело около десятка берестяных чумов, возле которых лежали аккуратно сложенные седла, потакуи, прикрытые сверху берестяными покрышками, к соснам были приставлены ружья, пальмы. Дымились дымокуры, повсюду крутились телята, олени, лаяли привязанные собаки. Наш проводник направил оленей к чуму, рядом с которым стоял маленький, словно игрушечный, чумик. Навстречу к нам вышел дядя Алексей. Моя бабушка хоть и была несказанно рада приезду дочери и зятя, но виду не подала, сдержанно улыбнулась и произнесла: «Вас ожидая, я уже все глаза проглядела…» – «Речки держали…» – отвечал дядя Алексей.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |
 
Похожие работы:

«Игорь Кузнецов Современная деловая риторика Учебно-практическое пособие Москва ГроссМедиа Ферлаг 2007 Рецензенты: Кунцевич К.Н., доктор социологических наук, профессор Луцаев В.И., кандидат педагогических наук, доцент СОВРЕМЕННАЯ ДЕЛОВАЯ РИТОРИКА : Учебно-практическое пособие / Авт.-сост. И.Н.Кузнецов. М.: ГроссМедиа Ферлаг, 2007. – 338 с. В пособии анализируются проблемы ораторского искусства, культуры и искусства речи. Особое внимание уделяется речевой культуре, методам подготовки различных...»

«Artemy_1.indd 1 03.08.2007 4:38:39 Artemy_1.indd 2 03.08.2007 4:38:40 Протоиерей Артемий Владимиров Уроки жизни Книга 1 Издание второе, исправленное и дополненное Артос Москва • 2007 Artemy_1.indd 3 03.08.2007 4:38:40 УДК 271.2-183.5 ББК 86.372 В57 Храм Всех Святых, что в Красном Селе о. Владимиров А. В57 Уроки жизни. Книга 1. 2-е изд., испр. и доп. — М.: Добросвет-М; Артос, 2007. — 256 с. ISBN 978-5-94119-033- Эта книга необычного жанра — она собрана из открытых уроков протоиерея Артемия...»

«ПРОБЛЕМЫ СОВРЕМЕННОГО ОБРАЗОВАНИЯ www.pmedu.ru 2010, №1, 26-32 О ПЕРСПЕКТИВАХ РАЗВИТИЯ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ОБРАЗОВАНИЯ (ДОКЛАД НА ЗАСЕДАНИИ ПРЕЗИДИУМА РАО 27.01.10 Г.) ON THE PROSPECTS OF DEVELOPMENT OF ART EDUCATION (REPORT AT A MEETING OF THE PRESIDIUM OF RAO 27.01.10.) Дёмин В.П. Академик-секретарь Отделения образования и культуры РАО, доктор искусствоведения, профессор, член-корреспондент РАО E-mail: obrik_rao@mail.ru Demin V.P. Academician-secretary of the Department of Education and Culture...»

«2 Нет, это не книга, Камерадо, Тронь её – и тронешь человека, (Что, нынче ночь? Кругом никого? Мы одни?) Со страниц я бросаюсь в объятья к тебе. Уолт Уитмен 3 Сердечная благодарность всем оказавшим посильную помощь в деле создания этой книги Хюг Балцингер (Франция) Джули Хамлин (США) Марчин Наврот (Польша) Уильям Левин (США) Джордж Френис Ойвенд Вигант (Норвегия) Джиакомини III (США) Пирс вон Берг (Соединённое Фредерик-Жан Бессон Королевство (Франция) Великобритании и Рена Эффенди Северной...»

«ИЗ ИСТОРИИ КНИГОИЗДАНИЯ И КНИГОТОРГОВЛИ В ПЕТЕРБУРГЕ В ПЕРВОЙ ТРЕТИ XIX В. 1795 – 1857 ВВЕДЕНИЕ К нигоиздание и книготорговля: культура или коммерция? Еще в Древнем Риме появилось высказывание о том, что деньги не пахнут. Исходя из этой мысли все равно, что производить – книги или обувь, чем торговать – бананами или живописными полотнами. И о качестве продукта вопрос не стоит: покупают, платят – и прекрасно. Выходит, что можно потакать низменным вкусам публики, если это приносит доход? Можно...»

«Вестник Томского государственного университета. Филология. 2014. №2 (28) УДК 82.09.091 И.И. Плеханова О РЕДУКЦИИ ПСИХОЛОГИЗМА В НОВЕЙШЕЙ ПРОЗЕ Статья предлагает для обсуждения проблему изменения качества психологизма в прозе поколения, вступившего в литературу в постсоветское время. Даётся обзор общекультурных предпосылок упрощения видения человека и средств его изображения: отказ от антропоцентризма, дегуманизация искусства, влияние естествознания, киноэстетики, давление информационной среды,...»

«Резюме ISSN 2029–011X. GImtaSaI krataS. 2009 Этнология. научная Работа Римантас Гудялис Хоры и праздники песни в Литве – факторы пробуждения этнического самосознания: проблемы развития и выражения (II половина XIX в. – начало XXI в.) В статье рассматривается влияние литовских хоров и праздников песни на сохранение этнического самосознания. Литовские хоры с конца XIX века и праздники песни с начала XX века – одни из самых убедительных факторов пробуждения и воспитания национальной идентичности и...»

«Ия Имшинецкая КАК ПРОДАВАТЬ ДОРОГИЕ И ОЧЕНЬ ДОРОГИЕ ТОВАРЫ Технологии создания искусственного дефицита Москва • Санкт-Петербург • Нижний Новгород • Воронеж Ростов-на-Дону • Екатеринбург • Самара • Новосибирск Киев • Харьков • Минск 2006 И. Имшинецкая Как продавать дорогие и очень дорогие товары Серия Продажи на 100 % Главный редактор Е Строганова Руководитель проекта В Е. Художник Корректоры С. Беляева. В Макосый Верстка S Фвйзуяик ББК 65 80- УДК ЗЗЭ. Имшинецкая И. И56 Как продавать дорогие и...»

«Советы многоквартирных домов: создание и начало деятельности Пермь 2012 1 Советы многоквартирных домов: создание и начало деятельности. Пермь, 2012 – 60 с. Авторы и составители: А.А. Жуков, С.Л. Шестаков, Е.Г. Рожкова Издание подготовлено специалистами Пермской региональной общественной организации Центр социальных инициатив. Сборник содержит материалы в помощь созданию и функционированию Советов многоквартирных домов (СМКД), формирование которых предусмотрено требованиями Жилищного кодекса РФ....»

«A.Р.Павленко КОМПЬЮТЕР, МОБИЛЬНЫЙ. И ЗДОРОВЬЕ? РЕШЕНИЕ ПРОБЛЕМЫ Издание шестое, дополненное и переработанное. Сегодняшний мир и, тем более, завтрашний трудно представить без компьютеров, телевизоров, другой электронной техники, продуцирующих слабые электрические и магнитные переменные поля в широком диапазоне частот. Так как эти поля значительно слабее статического магнитного поля Земли и ее электрических полей, трудно было предположить, что они опасны для здоровья. По этой причине...»

«Европейское качество по белорусским ценам Дирекция поРоссийской Федерации ЗАО “Холдинговая Компания Пинскдрев - Столица Трехместный диван - кровать “Йорк”кожа цена по акции 54990 руб. Постоянно действующая фирменная выставка-продажа Москва,ул.Полярная,д.21 ул. Дом мебели “Медведково“ телефон: + 7 (495)988-20-20 Трехместный диван кроватьФантазияцена в данной ткани 10990 руб. приглашаем к сотрудничеству региональных дилеров, дизайнеров интерьеров, застройщиков телефон: +7 (495) 506-62-20 Угловой...»

«УДК 18:7.01; 7.01 В.Е. Гагарин, С.В. Ерохин, В.И. Штепа МЕЖДУНАРОДНЫЙ ОПЫТ ИНСТИТУАЛИЗАЦИИ НАУЧНОГО ИСКУССТВА Статья посвящена анализу процесса институализации активно развивающейся в настоящее время трансдисциплинарной области научного искусства. На обширном фактическом материале показано, что институты научного искусства позволяют обеспечить условия для плодотворного сотрудничества ученых и художников, а отсутствие их развитой системы в Российской Федерации является фактором, сдерживающим...»

«Я— ЖЕРТВА НАСИЛИЯ Что делать? РУКОВОДСТВО ПО ВЫЖИВАНИЮ Издание седьмое, 2006 г. 1 ВНУТРЕННЯЯ СТОРОНА ОБЛОЖКИ Издание седьмое, 2006 г., под редакцией: Дэниэль Р. Кавер (Danielle R. Cover), эскв. Лей Гудмарк (Leigh Goodmark), эскв. Эллен Хэир (Ellen Hare), эскв. А. Симон Филдз (A. Simone Fields) Издание шестое, 2004 г., под редакцией: Ребекка Сейболт Бейнум (Rebecca Saybolt Bainum), эскв. Меган М. Ректор (Megan M. Rector) Издание пятое, 2000 г., под редакцией: Рейчел Нейлл (Rachael Neill), эскв....»

«Рязань Издатель Ситников 2008 ББК 63.3 (2Ряз) К60 Авторы идеи проекта Э.Н. и М.Н. Никишкины. Авторы: А.Ф. Говоров, И.В. Грачёва, Н.А. Загрина, Г.П. Иванова, В.М. Касаткин, И.К. Красногорская, Д.И. Кривошапка, Т.В. Максимова, Т.В. Петрова, М.В. Сидоренко, В.А. Толстов, В.В. Чеклуев, Т.В. Шустова, Т.П. Щеглова, Н. Эдвард, В.И. Яковлев Автор вступительной статьи Б.В. Горбунов Коллекционеры из рязанских усадеб: документально-худоК60 жественное издание / сост. И. Красногорская; худож. Т. Полищук. –...»

«Федеральное агентство по культуре и кинематографии Межрегиональный центр библиотечного сотрудничества Челябинская государственная академия культуры и искусств ПО ДДЕРЖ КА И РАЗВИ ТИЕ ЧТЕНИ Я в библиотечном пространстве России Сборник научно-практических работ Москва 2007 УДК 028(470+571)(082) ББК 78.303(2Рос)я43 П44 Федеральное агентство по культуре и кинематографии Межрегиональный центр библиотечного сотрудничества Челябинская государственная академия культуры и искусств Поддержка и развитие...»

«Австралия Представление Австралии по континентальному шельфу Резюме AUS-DOC-ES В составлении настоящего представления участвовали следующие министерства и ведомства правительства Австралии: Министерство иностранных дел и торговли Геологическая служба Австралии промышленности, (Министерство туризма и ресурсов) Министерство юстиции Министерство охраны окружающей среды и культурного наследия Министерство финансов и управления Австралийская гидрографическая служба (Министерство обороны) ISBN 1...»

«ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИОННАЯ СЕТЬ ХАНТЫ-МАНСИЙСКОГО АВТОНОМНОГО ОКРУГА - ЮГРЫ ФОРМИРОВАНИЕ И РАЗВИТИЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОГО ИНФОРМАЦИОННОГО ПОРТАЛА ОТЧЕТ О ПУБЛИКАЦИИ ИНФОРМАЦИИ НА СЕГМЕНТЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОГО ПОРТАЛА ХМАО - ЮГРЫ ПОРТАЛ КУЛЬТУРЫ И ИСКУССТВА МОСКВА 2006г. Rendered by www.RenderX.com Отчет о публикации информации на сегменте Образовательного Портала ХМАО Портал культуры и искусства в период c 01.01.2007 г. Содержательные единицы информации и ссылки на внешние ресурсы: Тип единицы Дата...»

«Закон Азербайджанской Республики Об авторском праве и смежных правах Раздел I. Общие положения Статья 1. Цель Закона Настоящий Закон регулирует на территории Азербайджанской Республики отношения, возникающие в связи с созданием и использованием произведений науки, литературы и искусства (авторское право), а также исполнений, фонограмм, передач организаций эфирного или кабельного вещания (смежные права). Статья 2. Законодательство об авторском праве и смежных правах Законодательство об авторском...»

«Теория и меТодология регионоведческих исследований УДК323.1 Кузнецов А.М. 1 Kuznetsov A.M. Этнополитическаяситуация наДальнемВостокеРоссии: некоторыепроблемыиперспективы SomeproblemsandprospectsfortheethnicpoliticsintheRussianFarEast В статье рассматриваются некоторые проблемы. связанные с определением этнического состава населения Дальнего Востока России, включая коренное населения, и перспективами этнической политики в регионе. Ключевые слова: население, этнические общности, коренные...»

«Л.П. Литвина Творческая чета русского авангарда Начало Наталия Гончарова и Михаил Ларионов родились в один год – 1881-й. Ларионов Михаил Федорович – тончайший станковист, живописец высшего мирового ранга, теоретик искусства, лидер движения русских авангардистов конца 1900-х – начала 1910-х годов, самый скандально-спорный и самый талантливый живописец своего поколения, как говорил о нем его учитель В.А. Серов. Гончарова Наталия Сергеевна – живописец, график, театральный художник, природный...»






 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.