WWW.KNIGA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Книги, пособия, учебники, издания, публикации

 


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 |

«Сохань Ирина Владимировна ТОТАЛИТАРНЫЙ ПРОЕКТ ГАСТРОНОМИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ (НА ПРИМЕРЕ СТАЛИНСКОЙ ЭПОХИ 1920–1930-х годов) Издательство Томского университета 2011 УДК ...»

-- [ Страница 6 ] --

Здесь обнаруживаются прямые аналогии с жертвоприношением – боги незримо присутствуют на пиру, а пирующие уже принесли в жертву свою индивидуальную телесность и скрытое в ней желание. Все это совершается во имя онтологического источника жизни и подателя бытия, который вообще делает происходящее возможным.

пространство в духе гигантомании эпохи служило демонстрацией масштабов производства пищи и, соответственно, количества людей, которых фабрика-кухня может накормить). Одновременно этот масштаб противопоставлялся мелкому масштабу домашней кухни. Домашняя же кухня, мыслимая как полностью ликвидированный пережиток прошлого, никуда не исчезла, но поменяла формат, т.е., будучи убранной территориально – как из проектов строящихся домов, так и из домашнего пространства расселяемых по комнатам граждан, домашняя кухня все равно сохраняла себя как часть инфраструктуры любого места, считавшегося для кого-то домом: «В результате внедрения нового быта в 1920-х годах начали строиться дома-коммуны... Результат внедрения такой формы быта оказался вполне логичным и прогнозируемым. Коммунары не пользовались столовыми и общими гостиными, а предпочитали ютиться в своих клетушках. Отсутствие кухонь не мешало налаживать быт на месте: в комнатах, а нередко, из-за отсутствия места, и в общих коридорах появлялись керосинки, столовыми же пользовались холостые коммунары»365.

Идеологически же столовые были призваны насадить культуру питания советского человека и в определенном смысле «поднять» его из прежнего дремучего предкультурного состояния, в качестве которого рассматривался период до революции: «...идеологи коммунального питания видели в системе общепита также средство приобщения Гусева, Ю. Политика «нового быта» СССР / Ю. Гусева // Вариации на тему гендера. – СПб: Алетейя, 2004. – С. 174.

народных масс к культуре цивилизованного застолья и даже средство эстетического воспитания, о чём свидетельствуют проекты художественного оформления столовых, внедрение дисциплинирующих форм застолья, сложившихся в процессе цивилизации...»366.

Трапеза, как это было отмечено, является одной из первых форм человеческой социальности, если не самой первой, и в своем аутентичном виде предполагает, что сотрапезники, в процессе трапезы сближающиеся друг с другом (становящиеся родственниками через огонь очага и сначала приготовленную на нем, а затем съеденную пищу ), дополняют к качествам своей индивидуальной телесности атрибут единого коллективного тела, позволяющий им в дальнейшем более успешно реализовывать какие-либо социальные задачи. Те, кто регулярно являются сотрапезниками, непременно приобретают некие качества общего телесного дискурса. Тоталитарная система поощряет одинединственный формат – это открытое общественное сотрапезничество, при котором индивиды открыты друг другу в том, что и как они потребляют, а также едины в количестве и качестве пищи, приготовленной анонимным автором (поваром) на некоем едином для всех и также анонимном очаге-огне. Очевидно, что формирующиеся на бессознательном уровне в результате такой трапезы связи означают новую систему родства, которая особенно важна для тоталитарного общества, потому что именно она обеспечивает ту форму социальности, что необходима для глобальных внешних задач, являющихся обычно приоритетными для такого рода общественной системы.

Массовое уплотняющее расселение людей в ситуации изменившейся нормативности структур быта, когда измеряющей единицей жилплощади для целой семьи становилась комната (и то в лучшем случае), образование, во многом стихийное, но санкционированное требованиями эпохи, общежитий и коммун – все это способствовало обобществлению трапезы. Забота о телесных потребностях, прежде всего еде, становится важнейшим делом государства, а частное пространство трапезы рассматривается буржуазным пережитком, отвлекающим человека, прежде всего женщину, от той общественно полезной работы, которую она могла бы делать.

Пища, приготовленная в столовых, должна была стать приоритетной с точки зрения полезности. Полезность становится новым критерием пролетарского вкуса по отношению к еде, в противовес Кириленко, С.А. Культурная унификация в сфере питания как отражение функционализации телесного опыта / С.А. Кириленко // Studia culturae. – СПб.: С.-Петерб.

философское общество, 2002. – Вып. 3. – С. 114.

чувственному удовольствию как критерию вкуса преодоленной буржуазной эпохи. Но удовольствие от еды, согласно психоаналитическому дискурсу, неразрывно связано с либидозной энергией, пробуждение которой в позитивном ключе происходит через удовольствие от контакта с миром как источником пищи. Контроль над либидо – вот по сути цель новой пищевой стратегии, рассматривающей функционирование либидо в его крайне сниженном состоянии, регрессирующим индивида на оральную стадию развития, характеризующуюся крайней зависимостью от подателя-источника пищи, а также неспособностью объективно воспринимать реальность как внешний объект, потому что дефицитарная пищевая зависимость мешает необходимой для этого объективации. Тоталитарной власти требуется особенно высокая по отношению к норме степень сублимации либидо, а пища, которая соответствует этой задаче, должна не приносить удовольствие, а быть такой же функциональной по отношению к телу, как тело конкретного индивида по отношению к коллективным задачам, которые стоят перед ним. Так осуще ствляется регрессия личности к оральной стадии ее развития, когда ли бидо не может пробудиться до ощущения индивидуального удовольствия от существования, а остается на зачаточном уровне. Д. Франкл, исследуя формирование базовой установки по отношению к миру и Другому на материале обстоятельств первых лет жизни индивида, делает определенные выводы касательно различных форм деструктивности, процветающих не только в личной истории человека, но и на арене мировых событий. Лишая человека приватного пространства его существования, государство осуществляет регрессию индивида на одну оральную стадию его развития, когда существо полностью зависимо от подателя пищи (здесь уместно сравнить государство с образом материнской груди, которая может служить источником пробуждения положительной энергии либидо через свою щедрость, либо взрастить дефицитарность и недостаточность на онтологическом уровне, отторгая страждущего пищи младенца). На оральной стадии человек максимально инфантилен и зависим, управляем посредством пищи. Тенденция регрессии проявила себя и в сфере половых отношений, когда декларировался тот уровень товарищества в отношениях между мужчиной и женщиной, который делал половое ненужным и являлся основой для нового быта в форме социалистического общежития. Такая минимизация чувства удовольствия символически ставит человека в зависимость от власти, а также минимизирует потенциал его личностного развития. В конечном счете это выливается в попытку изменить характер удовольствия – удовольствие не от вкуса, но от пищи, обеспечивающей должное функционирование телесности, удовольствие от хорошо работающего тела (эта же идея присуща аме риканской ментальности, породившей идею пищи как фаст-фуда, при том что идея коллектива там совсем другая).





Рис. 2. Раскладывание приготовленной пищи по порциям.

Идея общественного питания как питания, полностью, тотально и для всех заменившего собой частную кухню, потерпела крах, и уже к началу 1930-х гг. речь шла только о развитой системе столовых 367 для рабочих и прочего трудоспособного населения, что служило отражением принципа кто не работает – тот не ест, ставшего базовой дисциплинарной гастрономической практикой тоталитарной власти и основой особого способа социальной стратификации, вытекающего из возможности распределения благ тоталитарной властью: «Отличительная черта покровительства в СССР в сталинскую эпоху – то, что государство являлось монопольным распределителем в условиях дефицита всех товаров и услуг. Монополия государства означала, что главной функцией советской бюрократии стало распределение. Дефицит означал связь доступа к товарам и услугам с приоритетами и привилегиями368». Такая связь государства и индивида становилась их Впрочем, историк Е. Осокина отмечает относительную востребованность столовых в условиях карточного распределения продуктов, официально просуществовавшего с 1931 по 1935 г.

Фицпатрик, Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город / Ш. Фицпатрик. – М.: РОССПЭН, 2001. – С. 139.

интимнейшим взаимодействием, когда сама власть осуществляла гастрономическую заботу об индивиде369. Система пищевого распределения по своей сути была одинакова для всех своих участников – продовольственные пайки рабочего или писателя могли отличаться только по качественному составу, но они оставались пайками – регламентацией посредством кормления, а также установлением и поддержанием особой интимной связи между подателем пищи и кормимым370.

Распределение продуктов через карточки и продуктовые пайки предполагало заключенное в них оценивание степени нужности человека и его семьи стране, а также меру производимого им общественного блага371. Можно сказать, что непосредственным, самым зримым образом, на уровне первичного витального удовольствия оценивался вклад индивида в дело строительства новой жизни. Таким образом закладывалась и особая, интимная связь каждого конкретного человека и государства, как устанавливается связь между питомцем и хозяином, обеспечивающим витальные потребности питомца на свое усмотрение, но, безусловно, в соответствии с каким-то порядком. Помимо идеологической подоплеки, такой ситуации способствовал, несомненно, дефицит продуктов, которых не хватало катастрофически, и даже работающий человек как производитель общественного блага оказывался в ситуации, приближенной к голоданию. Между тем система распределения пищи приобретала все более жесткий и статусный характер: «Привилегии в продуктовом снабжении выражались в различных формах: особые пайки, особые элитные закрытые магазины, особые столовые на работе.

Начиная со второй половины 1920-х гг. высокопоставленные партийные и правительственные чиновники получали особые пайки»372. Если ориентироваться на данные, которые приводит Е.А. Осокина 373, в такой паек входил более менее стандартный набор продуктов, элементарно Его самостоятельная забота об удовольствии, по сути об индивидуальной телесности, была артикулирована в идеологическом дискурсе только как чувство вины, в силу которой человек в тоталитарном обществе всегда под подозрением.

Индивидуальная телесность рассматривается как телесность, формируемая посредством воровства, потому что все, что сделано для индивидуальности, отнято у власти – легитимным является только удовольствие от жертвы, приносимой во имя процветания государства, власти и общества.

Таким образом, податель пищи, в данном случае тоталитарная власть, занимал особое место в конституции коллективной телесности, где ни народ, ни тем более индивид не мыслились отдельно бытийствующими.

Здесь выделяются две приоритетные категории (первая приоритетнее второй) – номенклатура (правящая элита) и рабочие, участвующие в индустриальном производстве.

Фицпатрик, Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город / Ш. Фицпатрик. – М.: РОССПЭН, 2001. – С. 118.

необходимых для нормального физического состояния, количество же продовольствия, отпущенного не занятому в структурах власти человеку, порой доходила до минимума.

Популярным лозунгом 30-х гг. стали слова Сталина: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее». В 1935 г. после отмены хлебных карточек начала создаваться картина продовольственного изобилия, имевшая мало отношения к реальности, но тем не менее призванная донести до людей, что изобилие, в противовес реально существовавшему дефициту, уже достигнуто, хотя изобилие по-прежнему носило статусный характер. Одновременно стали выпускаться продукты, которые ранее маркировались как буржуазные, но теперь, ввиду успехов социалистического производства, они должны были стать частью культуры еды советского человека, к примеру, мороженое, сосиски: «Новая продукция часто рекламировалась в прессе, невзирая на общее сокращение газетных рекламных объявлений в конце 1920-х годов. Эти объявления были предназначены не столько для сбыта товаров – как правило, рекламируемой в них продукции не было в магазинах, – сколько для воспитания публики. Знания о потребительских товарах, так же как хороший вкус, входили в понятие культурно сти, которой требовали от советских граждан, особенно женщин, признанных экспертов в сфере потребления» 374.

В связи с новой оценкой удовольствия, а именно с категорией полезности, связана и идея рационального питания, цель которого – забота об объективированной телесности, прежде всего здоровой, при этом сама потребность человека в еде рассматривается как сугубо функциональная. Такая медикализация дискурса заботы о теле была призвана отсечь все индивидуальное как патологию, оставив нормой тело, идентичность которого связана с инкорпорированностью в единое тело социума. Поэтому новый стандарт удовольствия и предполагал два важных момента: отказ от частных форм трапезы, поощряющих индивидуальные практики заботы-о-себе, а значит, и нормативно патологичные формы индивидуального бытийствования в противовес общественному; и, высокий уровень сублимации, который может быть развернут как раз через реализацию стратегии перехода от принципа удовольствия к принципу полезности. Так, идеология, связанная с пропагандой нового образа культуры еды, не считаясь с реальным положением дел – с Осокина, Е.А. За фасадом «сталинского изобилия»: распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927–1941. – М.: РОССПЭН, 1997. – 271 с.

Фицпатрик, Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история советской России в 30-е годы: Город / Ш. Фицпатрик. – М.: РОССПЭН, 2001. – С.56.

элементарным дефицитом продуктов, широко декларировала принципы здорового питания, основанные на новом, медикализированном и объективированном видении телесности.

Оппозиция пища полезная/вредная во многом трактовалась как пища рабочего/буржуя, как две гастрономические стратегии, принципиально различные и проецирующиеся на все остальные сферы культуры, в частности выражающие специфику потребления двух идеологически разных классов – если рабочий в состоянии сделать выбор в пользу того, что необходимо и полезно (делегировав при это право маркировки полезного государству и освещенному им дискурсу науки), то буржуй ненасытен и стремится к удовольствию и острым ощущениям.

Первый, доверяя функцию Сверх-Я власти, отказывается от Эго, максимально интегрируя его в тело общества; а второй, наоборот, растит Эго, потакая его безудержным прихотям, и, таким способом утверждая свою индивидуальность, разрушает общественное благо.

Дефицит является важнейшей стратегией реализации тоталитарной формы культуры еды: если нет дефицита, власть теряет свое монопольное право на распределение и определяемый им контроль.

Функции дефицита включают в себя поддержание того уровня витальности, которого едва хватает на элементарное жизнеобеспечение;

при этом уровень личностного развития может зафиксироваться на уровне оральной стадии индивидуального развития – ввиду постоянного дефицита возникает определенный уровень недостаточности мира как пищи для роста Эго. С психоаналитической точки зрения подобная фиксация создает для человека невозможность действовать – вся активность сосредоточена вокруг рта, отношение к миру сводится к его бесконечному пережевыванию как в прямом, так в переносном смысле.

Дефицит создавал ситуацию фиксации на поиске продуктов 375, а идеолоИллюстративными здесь являются ряд исследований: Е.А. Осокиной «Иерархия потребления. О жизни людей в условиях сталинского снабжения. 1928–1935 гг.», где автор приводит в качестве нарративных источников письма советских людей к высшему партийному руководству в 1930-х гг. Содержание этих писем сводится к размышлениям об одном – о еде, которой не хватает, на которую не хватает денег, потому что цены на черном рынке огромны. Эмоциональное состояние авторов писем таково, что в нем уже нет места очарованности строительством светлого будущего, а есть только состояние голода – такого физического голода, который ввергает в экзистенциальное отчаяние.

Статья историка С.В. Ярова «Память и норма цивилизации: рассказы о прошлой и будущей жизни в Ленинграде в 1941–1942 годах» посвящена кулинарным мечтам жителей блокадного Ленинграда – собственно, любые мечты в состоянии голода носят кулинарный характер, и это говорит не только о том, что голод опускает человека на витальный уровень, но также и о том, что человек присутствует в этом мире, пока его телесность имеет возможность быть воплощаемой за счет пищевого контакта с реальностью.

гическая жвачка, заменяя реальную пищу, должна была наполнить пустой рот.

Ф. Перлз, транслируя пищевые понятия в ментальную сферу, создает модель описания общей коммуникатики человека и мира – как на пищевом, так и на ментальном уровне. С его точки зрения, зависший на оральной стадии индивид склонен реальность не ассимилировать, а интроецировать376. Так, советский человек принуждался к интроекции – разжеванный и линейный идеологический дискурс вкладывался в его рот для вторичного пережевывания и бездумного проглатывания, а достающиеся в результате распределения продукты не нуждались для своего усвоения в ассимиляции, а также проглатывались, чтобы быстрее заполнить пустоту в телесной идентичности, создаваемую голодом. Так поддерживалась жесткая фиксация роли государства как жизнеподателя и зависимости от него на пищевом уровне – это спецпайки, и вообще система распределения – связь пищевого пайка от степени нужности человека обществу. Это новая форма коллективности на самом архаичном уровне – насильственной совместной трапезы. Это еще и очереди за продуктами, которые можно уподобить совместной охоте – ведь и там, и здесь осуществляется пищевое вожделение некого ей единой пищи, в первом случае это туша животного, во втором – некая масса продуктов, которые распределяются между страждущими.

Примечательно, что паек индустриального рабочего включал в себя достаточное количество черного хлеба, который мог быть перепродан – и это предполагалось – затем на черном рынке, о чем пишет Е.А. Осокина, и этот факт носит не случайный характер. Рабочий – вот основная производственная единица государства, взявшего курс на индустриализацию, и подчеркнуть его ценность государство могло, транслировав ему в крохотном масштабе собственную функцию возможности распорядиться пищей. Так, очевидно, что реальная картина практик потребления пищи существенно отличалась от идеологических деклараций.

3. «Книга о вкусной и здоровой пище» – тоталитарный пир Анализ «Книги о вкусной и здоровой пище» заслуживает, по меньшей мере, отдельного исследования, так как ее появление и первое При ассимиляции происходит исследование (раскусывание и разжевывание реальности с тем, чтобы добраться до ее сути), а при интроекции – бездумное проглатывание. Ассимиляция предполагает активное задействование зубов (зубное либидо), а при интроекции зубы не задействованы (губное либидо).

издание в 1939 г. постулирует апогей возможностей гастрономического потребления, достигнутый в рамках очень специфического периода в жизни не столько советского человека 377, сколько советской номенклатуры и приближенных к ней. Период этот начал расцветать с 1935 г.378 и продлился вплоть до 1941 г.: «Наступила la vie en rose (жизнь в розовом цвете) по-советски» «Книга о вкусной и здоровой пище» переиздавалась в 1945, 1952, 1953, 1954, 1955, 1961, 1965, 1971, 1974, 1975, 1978, 1981, 1982, 1986, 1990 гг. и является, без преувеличения, памятником советской гастрономической культуры. При этом рецепты, дававшиеся в книге, подавляющему большинству граждан были недоступны – в силу элементарного отсутствия продуктов, а также отсутствия соответствующего гастрономического пространства трапезы380. Однако книга является своеобразной гастрономической мифологией советского человека – своего рода репрезентацией на уровне телесного удовольствия приближающегося, но в то же время никак не наступающего светлого будущего381: «Книга о вкусной и здоровой пище» является стопроцентным символом сталинского социализма»382. Впрочем, для советской правящей элиты это будущее, в определенном смысле, уже наступило и проявило себя в карнавально-праздничной атмосфере второй половины 1930-х гг.

Е.А. Осокина в статье «Кризис снабжения 1939–1941 гг. в письмах советских людей» приводит свидетельства об ужасающем положении большинства советских людей, особенно в провинции, повседневную жизнь которых лучше всего характеризовали голод и нищета. Тем показательнее случившийся для номенклатуры период роскошествующего и безумного веселья с выраженным оттенком инфернальности, так как, во-первых, он пришелся на последние годы перед войной, а во-вторых, совпал с периодом большого террора.

Официальная отмена карточной системы распределения продуктов.

Фицпатрик, Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город / Ш. Фицпатрик. – М.: РОССПЭН, 2001. – С. 114.

Как уже было сказано выше, отчужденное в пользу общественных столовых и общих кухонь коммунальных квартир частное пространство домашней кухни, отсутствующее в инфраструктуре индивидуального жилища, не предполагало большего формата трапезы, чем функциональный прием пищи.

При этом саму рецептуру можно считать рецептурой приготовления такого телесного габитуса, который и бытийствует при коммунизме.

Лебина, Н.Б. Энциклопедия банальностей: Советская повседневность: Контуры, символы, знаки / Н.Б. Лебина. – СПб.: Дмитрий Буланин, 2006. – С. 190.

Вернемся к причинам, иницировавшим вообще возможность того, чтобы этот период времени, знаменовавший собой завершение первой половины тоталитарного сталинского режима, состоялся383.

Во-первых, уже осуществилась сама логика тоталитарного общества, приведшая к созданию амбивалентной структуры реальности, когда навязываемая пропагандой реальность светлого будущего, строящегося мира обладала большей онтологичностью, нежели настоящая жизнь, в которой приходится существовать, и которая в определенном смысле является небытием, потому что человек там по сути имеет статус трупа384 – он обладает только физическим телом, так как его телесность инкорпорирована в коллективное тело и отчуждена от него;

его повседневные практики заботы-о-себе, направленные на элементарное физическое выживание, осуществляются в пространстве такого дефицита, что индивид может чувствовать свое присутствие в мире только отменяемым, но никак не утверждаемым. Тоталитарная власть, отобрав у человека его желание385 в свою пользу и поместив в эту пустую вымышленную реальность386, которой искусственно придавался больший бытийный статус, оставила индивиду для жизни небольшой промежуток времени, в течение которого необходимо было совершить подвиг во имя общества, государства, страны и исчезнуть – человек мыслился как жертва. Однако только пропаганда не придала бы такой высокий онтологический статус реальности грядущего коммунистического рая: в СССР сформировался класс, который в нем и жил – это номенклатура, правящая элита. Как уже было отмечено ранее, по своей структуре Слова Сталина о том, что «жить стало лучше, жить стало веселее» принято относить именно к началу этого периода в качестве его иницирующего момента Ж. Бодрийяр предлагает четыре модели тела (труп, зверь, робот, манекен), мысля труп базовой моделью тела для медицины. Наше обозначение социальной модели тела, сформированной тоталитаризмом, в качестве трупа связано с дефицитарностью поддерживающих телесное существование повседневных практик, а также с его статусом жертвы и соответствующим потенциалом танатоса, изначально присущими тоталитарной концепции человека.

Также, если вспомнить М. Фуко, именно в заботу о здоровье человека он вкладывает скрытые дисциплинарные техники власти, а тоталитарная забота о теле вообще носит выраженный медикалистский характер. Именно труп есть доведенная до своего экстремума модель тоталитарного человека. В свою очередь, экстремум тоталитарного паноптикума – это ГУЛАГ, а его узник и есть труп (еще и по выражению В.

Шаламова).

Письма, которые цитируются в упомянутой выше статье Е. Осокиной, полны возмущения именно касательно этой амбивалентности – жить государство заставляет в мире с определенными задекларированными параметрами, а существовать приходится в реальности, бесконечно далекой от него.

жизнь номенклатуры приближается к утопическому идеалу, поэтому, по мере кристаллизации тоталитарного режима, номенклатура и обретаемое ею качество бытийствования подошли к своей логической репрезентации – открытому изобилию, радости, веселью, так называемому празднику жизни, в котором тоталитарный режим уже мог и постулировать свои состоявшиеся достижения, не только материальные, но в том числе и определенные экзистенциальные стратегии. Поэтому «Книга о вкусной и здоровой пище», к которой мы обращаемся в этом параграфе, также выступает гастрономической репрезентацией наступившего праздника жизни 1935–1941 гг.387: «… книга оказалась очень скоро библиографической редкостью – так быстро она была расхватана номенклатурными покупателями. Вкусная и здоровая пища – предмет постоянной заботы номенклатурщика и обслуживающего его персонала»388.

Во-вторых, этот период стал возможен из-за назревшей необходимости репрезентировать аккумулированные достижения советской власти – локализованные очень точечно, в местах обитания номенклатуры, они тем не менее формировали мифологему 389 счастливой жизни, которая, где-то в пределах СССР, все-таки существует.

В-третьих, схема отчуждения частного желания в пользу желания тоталитарной власти, записанная в новом, дефицитарном типе повседневности, уже функционировала достаточно успешно 390, и ее побочный эффект, выраженный в накоплении коллективной фрустрации, тоже стал очевиден, поэтому вопрос о канализации этой фрустрации требовал своего разрешения. Интересно, что la vie en rose конца 1930-х гг. обратной своей стороной имела ощущение трагичности и некоторой ирреальности происходящего для ее участников: «Несомненно, они “наслаждаются скорбя”, – заметила одна посетительница Парка В этом смысле поражает избирательность коллективной и индивидуальной исторической памяти: люди, которые воспринимают «Книгу о вкусной и здоровой пище»

как сборник повседневных рецептов, актуальных для каждого, или почти каждого, рядового гражданина, наверняка также стали жертвами такой бинарной кодировки реальности – голод и нищета небытия и вспоминаются как нереальные и случайные, официальный шик и блеск номенклатуры и приближенных к ней жителей Москвы и Ленинграда конца 1930-х гг. кажется достойным ностальгии золотым временем.

Восленский, М.С. Номенклатура: господствующий класс Советского Союза / М.С. Восленский. – М.: Советская Россия, 1991. – С. 289.

Гастрономический миф, артикулированный на страницах «Книги о вкусной и здоровой пищи», стал частью этой мифологемы.

Ее успешность выражена в результативном решении задач, которые ставила перед собой тоталитарная власть; а также вообще в прочном установлении тоталитарного государства.

культуры из Австралии. – Среди многих тысяч находившихся там людей нам редко встречались улыбающиеся, хотя предполагалось, что они развлекаются»391. Речь идет о Парке культуры и отдыха им.

Горького в Москве, который служил образцом для демонстрации новых форм культурного отдыха, доступных трудящимся. Пресса этого периода захлебывалась в дифирамбах по поводу этого явления как новой формы заботы власти о своих гражданах, так как ранее формы этой заботы были более репрессивными, теперь же, на коллективном уровне, легализовывалось регламентированное удовольствие392, которое могло носить в том числе и гастрономический характер.

Известно, что первая версия названия «Книги о вкусной и здоровой пище» не содержало слово «вкусной», вместо него предполагалось заявить «полезной», но нарком пищевой промышленности А.И. Микоян393 настоял именно на этой, уже вошедшей в историю формулировке – так, традиция, берущая начало еще из проекта революции быта, была прервана возвращением в гастрономический дискурс понятия вкуса394, который всегда выступает заботой об индивидуальной телесности. Впрочем, легализация вкуса связывалась именно с культурой еды правящей элиты, а для обычного гражданина это могло стать только потенциальной стратегией, так как вкус может быть только там, где ликвидирован голод, по-прежнему выступающий спутником повседневных практик советских граждан.

Выход «Книги о вкусной и здоровой пище» символически закрывает эпоху становления тоталитарной культуры еды, начавшуюся на рубеже конца 1910-х – начала 1920-х гг. ее идеологическим проектом, с большим или меньшим успехом и с существенными поправками на реальность воплощавшийся вплоть до окончания эпохи НЭПа в конце 1920-х гг.; продолжившуюся как кристаллизация гастрономической культуры советского человека до 1935 г.395, Цит. по: Фицпатрик, Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город / Ш. Фицпатрик. — М.: РОССПЭН, 2001. — С. 117.

Следует заметить, что из значимых, сколько-нибудь подробных историкокультурологических исследований именно этого периода можно назвать работу финского ученого Юкки Гронова «Икра с шампанским: публичная роскошь и идеалы хорошей жизни в сталинской России» («Caviar with champagne: common luxury and the ideals of the good life in Stalin`s Russia» by Yukka Gronow).

А.И. Микояну и его роли в создании советской культуры еды посвящено исследование И.В. Глущенко «Общепит. Микоян и советская кухня».

Понятие вкуса упорно связывалось с буржуазной гастрономической культурой.

Год, в котором была провозглашена отмена хлебных карточек и прозвучали слова Сталина о том, что жить стало лучше и веселее, является переломным и переходным от закончившуюся периодом, который длился вплоть до начала ВОВ в 1941 г. и получил название жизнь в розовом цвете, но который мы, в свете исследуемой проблематики, предпочитаем называть тоталитарным пиром.

Прежде всего, из-за общего, явно пиршественного настроения, который задавался СМИ – было провозглашено рождение нового, советского человека, которого тоталитарная власть вынашивала и пестовала репрессивными повседневными практиками, и вот он, наконец, появился на свет – человек, идентичность которого осуществляется только в рамках ее коллективного проекта, человек, чья индивидуальность понималась только как жест трансгрессивного характера в сторону общественной задачи и потому определялась подвигом. Энтузиазм этого времени вызван тем, что, в определенной степени, впервые в истории, утопический проект состоялся и социальное конструирование человека привело к явным результатам: «Когда А.А. Жданов в речи на торжественно-траурном заседании, посвященном годовщине со дня смерти Ленина (21 января 1938 г.), сказал, что “героизм вошел в быт нашего народа”, он совершенно точно выразил общую линию, проводимую в прессе. Сенсацией был не подвиг, а сам новый человек, качественно отличный от человека прошлого»396. Достаточно абсурдным выглядит здесь утверждение о быте и героизме – героизм как экстремум неповседневного труда с выраженным отчужденным результатом и быт, где результаты труда не имеют отчужденного результата, так как съедаются настоящим моментом как усилия по его поддержанию – быт и героизм входят в явное противоречие друг с другом. Таким образом, заявление о том, что героизм прочно вошел в быт, декларирует окончание реконструкции повседневности, которая перестала выполнять свою базовую функцию сохранения частной жизни человека и формирования его индивидуальной телесности. Обобществленная повседневность, где контроль надлежащего исполнения тоталитарных дисциплинарных практик осуществлялся извне – вертикалью власти и внутри – системой бытового надзора, обеспеченной как искаженной топографией повседневного пространства (оно приобрело завершенную форму паноптикума), так и устойчивой системой взаимных доносов 397, которые второго этапа формирования тоталитарной культуры еды к третьему, заключительному.

Вихавайнен, Т. Внутренний враг: борьба с мещанством как моральная миссия русской интеллигенции / Т. Вихавайнен. – СПб.: Изд. дом «Коло», 2004. – С. 311.

По умолчанию, все те, кто не являлся носителем габитуса нового советского человека, должны быть принесены в жертву системе – как нелюди.

формально выполняли функцию поисков врагов народа, а на самом деле канализировали индивидуальную агрессию.

Итак, новая повседневность помогала новому советскому человеку предуготовить себя как жертву – не оставляя ему частного пространства и частных практик заботы-о-себе, она облегчала ему, при необходимости, принести в жертву свое тело как последнюю инстанцию своего присутствия в мире, так как его частное желание уже было отчуждено в пользу тоталитарной власти, и сам процесс такого отчуждения поддерживался новыми повседневными практиками. Специфика предвоенного времени состояла как раз в репрезентации способности каждого советского человека, рядового гражданина к подвигу, структура которого была представлена следующим: актуализация общественной задачи как своей личной цели и доведение до экстремума акта труда (по сути, как уже было сказано, осуществление трансгрессии в акте труда). СМИ времени тоталитарного пира рассказывали о многочисленных подвигах советского человека, о его непременно радостном, экстатическом ощущении бытия, о бесконечной благодарности партии и конкретно Сталину за возможность жить такой жизнью и быть героем: «...новый советский герой становится таковым не вследствие наличия определенных качеств, а благодаря партии и, в конечном счете, ее руководителю – Сталину. Герои – «сыны и дочери» Сталина... сам Сталин лично указывал правильный путь своим детям»398. Эти слова в свете проанализированного ранее механизма отчуждения частного желания в пользу тоталитарной власти следует понимать почти буквально.

Еще один феномен, на который невозможно не обратить внимание в свете констатации результатов тоталитарной реконструкции человека, – это символическое присоединение всего народа к подвигу героя, присоединение, которое носило чрезмерный характер – СМИ постоянно подчеркивали, что герой не одинок, с ним постоянно весь советский народ. Такое присоединение-отождествление еще раз доказывает, что индивида и коллектив отделяет только факт бытийствования индивида в своем конкретном физическом теле. Тоталитарный человек не может иметь отличных от единого коллективного дискурса практик конструирования телесности – эта включенность в единое, целое обеспечивало дополнительную экстатичность повседневного существоваВихавайнен, Т. Внутренний враг: борьба с мещанством как моральная миссия русской интеллигенции / Т. Вихавайнен. – СПб.: Изд. «Коло», 2004. – С. 311.

ния, ностальгия по которому артикулируется в воспоминаниях тех, чья молодость совпала со сталинской эпохой399.

Тоталитарный пир400 и обеспечивался, прежде всего, этим ощущением экстатичности существования – его метафизическая модель включала в себя радостное бытийствование нового советского человека, которому в 1930-е гг. предоставили общественные пространства празднования – с перманентным воспеванием власти, создавшей его, сформировавшей из дореволюционного хаоса благодаря своей рациональной политике, которая проникла во все сферы жизни. Общественный праздник, конечно, не обходился без гастрономического сопровождения: «Первомайский репортаж о парке культуры в советской газете сосредоточен на основе основ – еде и питье: «Трудно рассказать, как веселилась Москва в радостные дни первомайского праздника. Не расскажешь всего о саде изобилия, выросшем подле здания манежа, о том саде, где на деревьях росли сосиски и колбаса... где пенящаяся кружка пива соседствовала с великолепной полтавской колбасой...» 401 и т.д. Тема гастрономического изобилия была актуализирована именно в период, когда констатировалось появление нового советского человека – образ изобилия был наградой, и поскольку изобилие было недоступно большинству советских людей, оно постулировалось в виде ряда мифологем, которыми, в духе социалистического реализма, должен был жить советский человек. Что же касается правящей элиты, для которой посредством системы распределения, изобилие было не мифологемой, а состоявшейся реалией, то ее пиршества конца 1930-х гг. носили перверсивный характер.

Если к анализу перверсивной сексуальности эпохи сталинского террора обращается И.А. Жеребкина402, то для проблемы, поднимаемой в настоящем параграфе – гастрономическом габитусе власти и ее гастрономических перверсиях, – не существует опорной Подчеркиваются, прежде всего, бедность и радость – бедность как выраженная дефицитарность существования – бедность потребительских практик, которая компенсировалась ощущением единства со всем коллективом под неустанным надзором партии.

Кстати, с метаисторической точки зрения его смело можно назвать жертвенным праздником – подготовкой к войне. Как для пира приготавливается жертва с последующим жертвоприношением ради установления трансцендентных связей, так и праздник конца 1930-х гг. выглядел пиршественной подготовкой.

Фицпатрик, Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы: деревня / Ш. Фицпатрик. — М.: РОССПЭН, 2001. — С. 116.

Жеребкина, И.А. Феминистская интервенция в сталинизм, или Сталина не существует / И.А. Жеребкина. – СПб.: Алетейя, 2006. – 224 с.

исследовательской позиции. Тем не менее попытаемся высказать несколько основных предположений.

Жизнь в розовом цвете конца 1930-х гг. позволила номенклатуре вывести свои гастрономические привычки из внутреннего пространства во внешнее – в 1934 г. в Москве возрождаются рестораны, недоступные, разумеется, для рядовых граждан, но своим наличием иллюстрирующие идею наступившего тоталитарного пира. Рестораны «Метрополь», «Националь», «Прага»403 предлагали не столько трапезу как таковую, пусть и в праздничном формате, сколько праздник с участием известных артистов, танцами и т.д. Так, общей для народа и для правящей элиты характеристикой тоталитарного пира является изменение топографии жизненного пространства – появление разных форм пиршествования, согласованных иерархически, но предлагающих своим участникам переживание изобилия, экстатичности существования, телесного единения. Несомненно, таким образом приготавливалась коллективная жертва, которая была принесена народом во время грядущей войны.

В декабре 1933 г. был открыт Микояновской мясокомбинат – событие, на первый взгляд, интересное только в качестве инициирующего и знаменующего рождение советской пищевой промышленности.

Однако, как уже было упомянуто ранее, именно колбаса (как важнейший продукт, производимый мясокомбинатом, воплощение смыслов и задач пищевой промышленности) является наиболее аутентичной презентацией на кулинарном уровне тоталитарной власти: насколько власть хочет кормить и кормит приготовленным собой, настолько ее сущность выражена именно в колбасе. Психоаналитический комментарий касательно формы этого изделия был сделан И. Клехом в «Книге еды»404, что же касается содержания колбасы, то, во-первых, это продукт из мяса – плоти животного, жертвенной так или иначе плоти, символизирующей само тело тоталитарной власти в своем жертвенном405 кормящем жесте по отношению к своему народу. Во-вторых, это продукт длительного хранения, соотносимый, согласно кулинарной иерархии К. Леви-Строса с копченым – с тем, в чем в некотором смысле преодолена природность, и с тем, что благодаря воздействию человека теперь не подвергается портящему влиянию времени. В-третьих, Цит. по: Фицпатрик, Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город / Ш. Фицпатрик. – М.: РОССПЭН, 2001. - 336 с.

Клех, И. Книга еды / И. Клех. – М.: Анаграмма, 2007. – 136 с.

Рассмотреть перверсивную специфику жертвы тоталитарной власти в дальнейшем представляется весьма эвристичным.

именно в колбасе разрыв между исходным, реальным и предполагаемым, материалом для ее изготовления и конечным результатом может быть весьма велик. Колбаса – плацдарм для экспериментов пищевой промышленности по моделированию конечного вкуса как вожделенного для потребителя, при этом действительность, стоящая за этим вкусом, может совершенно его не оправдывать; но, это и не важно – колбаса не претендует на истинность своего кулинарного содержания, она тяготеет к тому, чтобы в качестве субстрата еды поставлять непосредственно во внутреннее внутрителесное пространство соответствующую идеологическую информацию, поддерживая тем самым необходимый символический порядок406. Один из наиболее выразительных образов, отражающих специфику тоталитарной гастрономической культуры – это очередь вообще за продуктами (очередь за пищей является феноменом, включенным в гастрономический порядок при наличии дефицита 407), и в частности очередь за колбасой. Ведь, как уже было отмечено, именно тоталитарная власть является для своих подданных недостижимым объектом желания, в постоянном движении408 к которому они находятся.

А.И. Микояну принадлежит идея возвращения в советскую гастрономическую культуру категории вкуса – не только в качестве нового нормативного тезиса на страницах «Книги о вкусной и здоровой пище», но и вообще в рамках пищевой политики, проводимой им в качестве Поэтому бытующее и воспроизводимое на разных уровнях мнение о том, что раньше колбаса была настоящей, а сейчас неизвестно что – это еще и мнение о том, что раньше власть была настоящей, а сейчас не совсем такая. В то же время суть колбасы не в том, чтобы иметь более или менее натуральное содержание, а в том, чтобы быть употребленной в соответствующем гастрономическом пространстве, когда она имеет возможность быть наиболее аутентичным посланием тоталитарного.

Поэтому гастрономическая культура советского человека мыслилась как обнаруживающая свой начальный этап в очереди за продуктами – если возделывание земли с целью получения продуктов для приготовления является первым уровнем кулинарного, то такой пракулинарной подготовкой к трапезе, в исследуемых нами обстоятельствах, являлась очередь.

И если очередь за колбасой, как и за едой в принципе, – это один из вариантов движения к недостижимому, то конечным жертвенным и абсолютно трансгрессирующим жестом становится смерть. В том числе и смерть от голода – вкус к пище регистрируется бессознательным как самый первичный и подлинный вкус к жизни, поэтому голод является существенным дисциплинарным методом воздействия со стороны тоталитарной власти. Это и голод в качестве пытки в застенках НКВД; это и пищевая политика, направленная на создание абсолютно репрессивной дефицитарной гастрономической культуры; это и голод как массовое явление в масштабах всей страны, феноменология которого раскрывается во всех смыслах наказания за возможность нежертвенного выбора частного как базового онтологического интереса перед интересами не только страны, но и коммунизма.

наркома пищепрома409. Он замечает, что прежний, соотносимый с буржуазным вкус, из-за привязки к которому был произведен идеологический отказ от ряда продуктов, уже не является угрозой для советского человека: «Некоторые колбасники додумались до того, что отменили ряд сортов колбасы как “чуждых по происхождению”...мы эти “чуждые по происхождению” хорошие сорта колбасы восстановили и сейчас опять производим»410. Но все-таки говорить о полноправном возвращении категории вкуса в это время еще рано, скорее это было осуществлено пока лишь на декларативном уровне, ведь основная идея периода жизни в розовом цвете по-советски – это актуализация пиршественного состояния жизни.

Некоторые перспективы генезиса гастрономической культуры советского человека после эпохи сталинского террора После окончания сталинской эпохи вводится категория вкуса и удовольствия, что приводит к некоторому смягчению жесткости дисциплинарных форм, контролирующих пространство еды. Идея коллективного тела, только в дискурсе которого вообще возможно существование отдельной индивидуальной телесности, никуда не исчезает, но категория вкуса допускает уже формирование некоторого личного пространства жизни – между индивидуальной репрессируемой телесностью и коллективным телом, на которое возложены задачи по поддержанию всей тоталитарной системы, допускается существование тела удовольствий, тела наслаждения от жизни – того тела, которое во многом определяет личностную, а не только социальную идентичность человека.

Если посмотреть в сравнительной перспективе на три модели гастрономической культуры (дореволюционную, модель эпохи сталинского террора и модель питания, начавшую формироваться уже в послесталинское время), то можно обнаружить ряд характеристик (табл. Позиционируется новое пространство трапезы – им становится частная кухня, пусть крохотная, учитывая количество квадратных метров Напомним, что это могло состояться только на уровне третьего, заключительного этапа в становлении тоталитарной гастрономической культуры (1935–1941 гг.), когда уже можно было постулировать ее состоявшееся внедрение. Полноценное же возвращение категории вкуса в гастрономическое пространство советского человека стало возможным только при признании значения категории частного, а это произошло уже после смерти Сталина, в хрущевскую эпоху.

Из речи А.И. Микояна на XVII съезде ВКП(б). Цит. по: Глущенко, И.В. Общепит.

Микоян и советская кухня / И.В. Глущенко. – М.: Изд. дом Гос. ун-та – Высшей школы экономики, 2010. – С. 105.

в так называемых квартирах-хрущевках, но тем не менее именно частная. Характер очередей, в которых осуществляет свой гастрономический режим советский человек, меняется. Теперь это в меньшей степени очереди от нужды, очереди за необходимым для выживания пищевым минимумом – скорее, за желаемым для более или менее полноценной трапезы кулинарным набором. Последнее и есть переломный момент, существенно демонстрирующий, что тоталитарный проект гастрономической культуры исчерпал себя – пока еще минималистски понимаемое частное желание, координируемое и нормируемое осторожно вводимыми категориями удовольствия и вкуса, теперь становится ведущей стратегией индивидуальной гастрономической политики412.

Антисанитария, Чистота, гигиена, принцип Чистота и гигиена как один из отсутствие гигиены, удовольствия как предмет ведущих принципов принцип удовольствия (создающие основу для возвращается индивидуальное общественного надзора, индивидуального тела) общественным надзором телесности) общественного надзора, формирования нового роль принципа удовольствия от Неслучайно именно крохотная частная кухня станет одним из основных мест интенсивной коммуникации оппозиционеров и потенциальных диссидентов. Так, на кухне не только приготавливалась и употреблялась пища, но и осуществлялся процесс интенсивного обмена ментальной пищей, запрещенной информацией. Как для К. ЛевиСтроса кухня мыслилась символическим топосом производства культуры, так и в условиях советской власти кухня оказалась не только местом производства телесного и ментального габитуса благоприятного власти индивида, но и местом рождения враждебной ей и подрывающей ее основы оппозиционной формы субъективности.

Полупустые полки в магазинах, единообразно заполненные не пользующимися спросом продуктами, не то же самое, что полное их отсутствие, и очереди за колбасой не то же самое, что очереди за распределяемым по карточкам хлебом.

формирующим частную полному устранению функционально. Важнейшим поддерживающим как неэффективного для значение удовольствия от пищи, определенные конструирования человека является «Книга о вкусной и параметры телесности социалистической здоровой пище». Исследователи загнанного в бедность, телесности, освобожденной пользующегося достижениями либо богатого, но от «тела удовольствий» социализма гастрономическим перверсиям, индивидуума Правильного питания Ответственность за Ответственность смещается в не существует – царят правильное питание – на сторону домохозяйки – мошенничество (ученые, врачи, работники роли женщины невежество домохозяек В плане подделки продуктов – для фальсификации их качества.

Часть VI. Сравнительный анализ американской и советской (сталинской) гастрономических культур Сравнительный анализ гастрономической культуры фаст-фуда и реализованного в сталинскую эпоху утопического проекта еды позволяет выявить утопические характеристики первого и обозначить границы его экспансии в гастрономическую культуру глобализирующегося человечества. Основная гипотеза заключается в том, что фаст-фуд является новой формой применения дисциплинарного воздействия на человека в рамках гастрономической культуры вообще414, формой чрезвычайно эффективной из-за ее непосредственной аппеляции и воздействия на базовые коммуникативные параметры человека – на его телесное взаимодействие с миром как с пищей. Так, фаст-фуд выступает способом гастрономического надзора и контроля со своей логикой власти, призванной в этом случае не ущемлять и минимизировать частное, но поощрять его, в то же время строго контролируя допустимые практики индивидуации, которые располагаются только в русле требуемых тенденций и целей власти. Почему фаст-фуд утопичен? Эта форма кулинарного и гастрономического порядка генетически связана с американским типом культуры, который всегда стремился к одному типу детерминации – человеческой воле, не зависимой ни от природного содержания, ни от исторической логики, ни, тем более, от трансцендентных провиденциальных сил. Поэтому появление фаст-фуда как квинтэссенции подобного положения дел на уровне базовой телесной практики было неизбежно. При подробном его рассмотрении обнаруживается его уникальное сущностное сходство с тоталитарной гастрономической культурой – как соотносятся между собой два уровня становления одного и того же феномена (в данном случае феномена тоталитарного), так соотносятся фаст-фуд и тоталитарная культура еды, И формой эффективной, учитывая тезис М. Фуко о том, что жесткие формы дисциплинарных технологий уже утратили свою актуальность; собственно дисциплина как технология власти исчерпала себя. Сегодня речь может идти о новых, особых формах воздействия на индивида, которые можно назвать мягкими формами социального дисциплинирования, тяготеющими к онтологии соблазна. Между тем соблазн в этом смысле успешно применялся как технология дисциплинарного воздействия тоталитарной власти -одна из самых незаметных, но в то же время эффективных технологий, обеспечивающих то, без чего тоталитарная власть не может состояться, – ее очарование.

причем логика власти, представленная в гастрономическом, в случае фаст-фуда – серьезнее и глубже, потому что неявнее.

1. Фаст-фуд — утопический гастрономический проект Исходные принципы формирования американской культуры носят абсолютно утопический характер, но, обнаруживая в американском типе культуры утопические черты, мы должны понимать, что они не были следствием какого-то конкретного плана-проекта, скорее это следствие самой логики становления эмигрантского типа культуры:

«Эмиграция и изгнанничество создали историю человечества; по счастью, эмиграция и изгнанничество по-прежнему будут формировать также историю утопии»416, одним из результатов которого стала особая гастрономическая политика под названием «фаст-фуд». Фаст-фуд не столько облегченный вариант (из-за явного обеднения семантики по отношению к традиционной) гастрономической культуры, сколько вариант пищи, в котором случилась квинтэссенция утопических представлений о еде, в полном соответствии с утопичностью самой американской культуры.

В основу американского общества лег не естественный ход вещей, историческое стечение обстоятельств, санкционировавших рождение этого типа культуры, а воля человека, его проект построения общества на тех основаниях, которые были сформулированы европейскими утопистами за несколько веков. Эмигранты, стекавшиеся на американский континент со всего мира и, обеспечившие изначальную поликультурность будущей стране, были движимы мечтой о новой благополучной жизни, где владение благами этой жизни будет в большей степени зависеть от желания каждого, а не от слепых обстоятельств и неправильного общественного устройства. Единственное отличие американского общества от утопического – в том, что в американском обществе реконструкции417, но не свидетельствует ли как раз последнее, что в том Семенов, В.С. О перспективах человека в 21 столетии / В.С. Семенов // Вопросы философии. – 2005. – № 9. – С. 27.

Аинса, Ф. Реконструкция утопии / Ф. Аинса. – М.: Наследие, 1999. – С. 121.

Исследователи, сравнивающие массовое общество с тоталитарным, никогда не должны забывать их существенную разницу, которая состоит в том, что тоталитаризм обязательно предполагает реконструкцию повседневных практик существования, которые становятся максимально дефицитарными. Массовое общество такой цели никогда не виде утопического, как его проявила Америка, и содержится неявная и ускользаемая форма такого типа дисциплинарности, которая соответствует новому, мимикрирующему тоталитарному? Его магистральная стратегия базируется уже не на дефиците, но на изобилии, однако цель – конструирование человека в качестве послушного и удобного средства власти – не претерпела особых изменений.

Г.Д. Гачев относит Америку к так называемым «ургийным» культурам, в основе которых лежит возможность активного преобразования реальности с опорой только на сугубо человеческие силы – без вмешательства провиденциальных божественных: «...для американца нет бытия готового, данного и (пред)определенного мне:

оно со мною распространяется, пространится...»419. Америка – культура человеческого замысла, отсюда в ней существует выраженный приоритет цивилизационных параметров в ущерб культурным – культура ведь есть прорастание трансцендентного в человеке сквозь грубую эмпирию его воплощения, а цивилизация – материализованные и сплошь утилитарные технологии и техники существования.

Телесность человека теряет свое изначальное экзистенциальное звучание, что чревато значительным упрощением, а в соответствии с расширением цивилизационных параметров, и значительной функционализацией всех телесных коммуникаций, прежде всего гастрономической.

Большую часть характеристик утопической модели мира можно наблюдать и в американском типе культуры: мечта, урбанизм 420, новый тип идентичности, противоположный традиционному421; географическая преследует – в нем именно избыток и изобилие становятся средством контроля. Но, возможно, в случае, когда технологии власти оказываются зашитыми в изобилие предлагающегося индивиду потребления, можно говорить о новом тоталитаризме – тоталитаризме следующего уровня.

«Ургийные» культуры противопоставляются «гонийным» согласно принципу возникновения: в «ургийных» возникновение инициировано человеческим трудом, «гонийные» были созданы благодаря внешним силам – посредством как трансцендентной воли, так и стечения исторических сил и обстоятельств.

Гачев, Г.Д. Национальные образы мира. Америка в сравнении с Россией и Славянством / Г.Д. Гачев. – М.: Раритет, 1997. – С. 235.

В Америке идея урбанизма представлена не топографически, а ментально – как идея технологически обустроенного пространства, управляемого человеком.

Включающему в себя и этническую идентичность – на это следует обратить особое внимание, так как исследования этнической идентичности все-таки создают определенное представление о значимости национальной пищи для конструирования этнического самосознания. Новый тип идентичности, освобожденный от этнического параметра, потребовал особого типа гастрономической культуры.

архитектоника утопии выражены в расположении Америки – это материк, омываемый океаном422. Утопия основывается на вере в колоссальную значимость социальных условий для человека, которые выступают главной детерминантой его личности, поэтому в основе Америки была идея нации, которая породила народ, – социальный договор о будущем проекте создания особого общественного проекта был раньше его исторических условий – основного агента этого проекта, народа: «И все-таки в истоке своем, и во все периоды своего формирования Соединенные Штаты – не рок, а выбор. Американцы воспитаны не сложившимся обществом, а его проектом. Американская конституция это общественный договор, дающий начало новой нации, а потому предшествующий истории»423.

Еще один признак утопической конструкции в американской культуре – это ее внеположенность истории как попытка избавиться от первичного исторического детерминизма вместе с сопутствующим ему грузом обстоятельств, своей предзаданностью и иррациональностью, мешающих чистоте создаваемого проекта: «Как только Америка интегрировалась в западную историю, она стала объективацией утопии именно потому, что с самого начала, сперва в глазах европейцев, а затем и самих американцев, предоставила утопии две ее главные составляющие – пространство, или территорию, где она могла воплотиться, и время – историю без прошлого, на основе которой можно легко создать будущее»424. Во всякой классической утопии мы находим глубочайшую веру в человеческий разум и рациональность, которые избегают темной стороны человека, общества, истории тем, что создают логическую картину реальности и вытесняют то, что туда не вписывается, за пространственно-временные пределы утопии425. ФастКультурная и христианская символика воды как стихии перерождения отвечала идее конструирования идентичности эмигранта, который переживал потерю и символическую смерть себя перед тем как родиться заново (в духе американской культуры – родить себя заново).

Пас, О. Стол и постель / О. Пас // Поэзия, критика, эротика. – М.: Изд-во CEU PRESS и ИОО, 1996. – С. 152.

Аинса, Ф. Реконструкция утопии / Ф. Аинса. – М.: Наследие, 1999. – С. 127.

Тот культурный код, который применялся в советской тоталитарной утопии, также предполагал вытеснение всего необъяснимого и нежелаемого за пространственные пределы утопии – в буржуазный мир соседних стран; и за временные пределы утопии – в старорежимное прошлое царской России. Также следует заметить, что такое кодирование с психоаналитической точки зрения опасно, так.как вытесняемое таким образом склонно накапливаться, влияя на жизнь человека и коллектива в конечном счете неконтролируемым взрывом в виде череды неожиданных неподконтрольных феноменов.

Так взрывается накопленное бессознательное как на индивидуальном, так и на фуд как гастрономический проект американской утопии в полной мере наделен и всеми чертами гастрономической утопии, рассмотренными нами ранее; одновременно это и интенсивно распространяемая гастрономическая практика современного мультикультурного мира;

также он выражает в себе квинтэссенцию культуры еды современного человека426.

Принципиальное отличие фаст-фуда – это его неприродное происхождение. Фаст-фудом является пища, которая утратила свое природное содержание благодаря воздействию достижений пищевой индустрии, вложившей туда характеристики, которых у нет у естественного продукта. К примеру, вкус фаст-фуда отсылает не к его природным ингредиентам, а к искусственным составляющим продукта, при этом вкус может воспроизводиться в соответствии с гастрономической памятью, хранящей те или иные вкусовые значения и ассоциирующей их с конкретными продуктами и блюдами. Фаст фуд – это и результат достижений пищевых технологий, которые стоят на страже сытости и изобилия, главных чаяний эмигранта в противовес голоду, выступающему периодическим спутником человеческой истории: «Хлеб, который кормит человека, был в то же время и его мучителем» 427. Речь идет о постоянной угрозе отсутствия хлеба насущного по причинам: урожаянеурожая (детерминированности продуктов питания природными циклами), социального расслоения, когда голод выступал спутником бедности, невозможности продления временного ресурса существования продукта – подверженности его самого природным циклам гниенияувядания и непригодности в пищу428. Все эти причины в фаст фуде ликвидированы, и действительно: пищевые технологии минимализировали природную детерминированность пищи посредством продления коллективном уровне.

Фаст-фуд оказался настолько важен, что известный историк Фелипе ФернандесАрместо усматривает его корни во всех типах еды, которую можно назвать простой едой на скорую руку, и которая, разумеется, была присуща всем национальным гастрономическим культурам. Но в этом параграфе нам станет очевидно, что сущностно фаст-фуд и такой тип простой еды связаны весьма слабо.

Бродель, Ф. Материальная цивилизация, экономика, капитализм XV–XVIII вв.

Т. 1: Структуры повседневности: возможное и невозможное / Пер с фр. Л.Е. Куббеля / Ф. Бродель. – М.: Весь мир, 2007. – С. 108.

К. Леви-Строс отмечает, что как обработка пищи огнем является ее культурной (антропной) обработкой, так и гниение-разложение пищи является, в противоположность, ее природным законом. Напоминаем, что технологическая обработка пищи семантически продолжает идею обработки ее огнем – так что причина доверия достижениям пищевой индустрии еще далеко не исчерпана.

временного ресурса ее существования429, практически обеспечив продукту вечное существование; пищевые технологии обеспечили едой всех: в определенных формах, но еда стала доступной всем – так призрак голода отступил (оказался за рамками утопии, где его и предполагалось оставить); пищевые технологии позволили еде оставаться свежей и приятной на вид максимально долго430.

Фаст-фуд как результат достижений пищевой индустрии является еще и воплощением рационализированной еды. В самом деле, если взять простую, не подверженную сложной кулинарной обработке еду, то обнаруживается ее замечательное качество – она не тождественна себе431 и отражает существенные качества трапезы, которые маркируют ее как человеческую в отличие от животного акта поедания пищи – это способность и возможность трапезы быть коммуникативным пространством и обработанность пищи огнем, вносящим трансцендентное измерение в изначально природно-физиологический акт потребления еды и создающим собственно гастрономическое пространство. Вообще, нетождественность пищи самой себе и позволяет вносить в нее бесчисленное множество культурных значений.

В этом смысле самой сложной едой бывает еда праздничная и ритуальная. Но с психоаналитической точки зрения нетождественность пищи себе позволяет выразить и реализовать в ней одобряемые культурной средой стратегии удовольствия, стремление к которому З.

Фрейд считал базисной человеческой мотивацией. Отсюда тема гастрономических перверсий, обжорства как потакания невоздержанной телесности, кулинарных изысков отражает прежде всего природу ничем не ограниченного и стремящегося к абсолютности желанияудовольствия432.

Но в абсолютно рациональном питании желания нет – в нем продукт как раз сводим к самому себе. Поэтому утопические проекты культуры еды все как один предлагают рационализированное питание как идеал, в некоторых случаях оно сдобрено медикалистским дискурсом, и как основная цель полагается вариант питания в виде таблеток и Максимум консервации времени в пище – это собственно консервированная еда.

Учитывая, что то, что ест человек, становится им самим, доверие к достижениям пищевых технологий – это своеобразно репрезентированная вера в собственное бессмертие.

Это ли не соответствует второй важнейшей (после бессмертия) мифологеме, относящейся к телесному идеалу, – мифологеме вечной молодости?

Не является тождественной своему прямому назначению накормления телесности, она содержит в себе сонм культурных смыслов, которые расширяют значение трапезы.

Недаром гастрономические оргии презентировали абсолютную власть, которая в своей основе несет накапливаемое путем отчуждения его у простого человека – желание.

порошков – когда все культурные составляющие пищи будут устранены и еда достигнет своей первоначальной с точки зрения утопии цели – станет средством поддержания физического состояния человека, достаточного для его функционирования как живого существа. Так, с точки зрения рациональности утопии фаст-фуд состоялся именно как утопический гастрономический проект – это функциональная еда, в которой даже избыточность жиров и углеводов преследует свою цель – быстрейшее насыщение и максимальная энергоемкость пищи, ведь тело должно трудиться: «Не удовольствие, а здоровье, не перекличка вкусов, а удовлетворение потребностей – вот главные здешние ценности.

Одна – физическая, другая – моральная, но обе они связаны с представлением о теле исключительно как о рабочем механизме»433.

Фаст-фуд как рациональная пища не отвечает сущностной для человека потребности в удовольствии-желании, а наоборот, ее купирует, рационализируя и телесную идентичность человека. Но, парадокс, ведь фаст-фуд как вариант гастрономической культуры возник там, где в основу национального мировозрения положено частное желание человека, уважение к нему и к его частной жизни и индивидуальным проявлениям, т.е. фаст фуд отражает гастрономические принципы рациональности и минимизации желания человека свободного и не стремящегося к коллективному дискурсу бытия? Действительно, на первый взгляд здесь обнаруживается противоречие, и тем важнее внимательно его рассмотреть. По существу фаст-фуд является мощнейшей дисциплинарной практикой – мощнейшей именно потому, что, как и любая гастрономическая практика, воздействует на человека на самом первичном телесном, витальном уровне. А.Я. Сарна 434 рассматривает Макдональдс (как основное фаст-фуд-пространство) в форме паноптикума: «...архитектурной конструкции, наглядно демонстрирующей всепроникающий характер надзирающей и дисциплинирующей власти»435, имея в виду внешнюю структуру Макдональдс, учитывая, что эта сеть заведений быстрого питания отличается высокой степенью инвариантности, где бы ни было расположено, с географической точки зрения, ее представительство436. Однако структура паноптикума видится не как выПас, О. Стол и постель / О. Пас // Поэзия, критика, эротика. – М.: Изд-во CEU PRESS и ИОО, 1996. – С. 157.

Сарна, А.Я. ПанОптикум «Макдональдс»: кулинария и власть / А.Я. Сарна // Топос. – 2000. – № 1. – С. 144–151.

Броская черта фаст-фуда – возможность посредством его избежать негативного телесного опыта Другого, так как фаст-фуд с его повсеместной доступностью является культурно нейтральной едой.

раженная во внешней архитектонике ресторана фаст-фуд, а как присущая ему внутренне – т.е. выраженная в семантике фаст-фуда как пищи и в способе потребления этой пищи.


У любой пищи, прежде чем она станет достоянием едока, существуют два автора. В традиционной культуре эти два автора символизировали ее гендерную целостность: мужчина был добытчиком пищи, а женщина в роли хозяйки огня, хранительницы очага – ее гастрономическим автором. Пищевая индустрия проделала недолгий путь отчуждения гастрономического авторства в свою пользу, и это позволило ей претендовать на власть: если то, что съедается, становится предметом власти, то и интеграция власти в съедаемое позволяет ей входить в человека на уровне телесной организации его бытия. В тоталитарном проекте культуры еды власть интегрирует себя в телесное пространство человека посредством дефицитарных гастрономических практик – в определенной степени это продолжение многовековой традиции дисциплинарного воздействия на телесность, с целью дисциплинирования желания прежде всего, и, использование высвобождающихся при этом ресурсов – ресурсов духа, которые, как это очевидно на примере субъективности нового советского человека, могут канализироваться в подвиг437, представляющий единственно возможный формат экзистирования для тоталитарного субъекта.

Идея культуры фаст-фуда заключается прежде всего в изобилии – по сути в потакании чревоугодию, в постоянной доступности пищи, когда чувство голода представляется окончательно исчезнувшим из человеческого бытия феноменом. В основе фаст-фуда лежит отношение к телу как к средству для такого присутствия в этом мире, которое обеспечило бы максимальную производительность труда – тело должно трудиться, в этом смысле еда – одна из разновидностей эффективного труда, поэтому она должна быть прежде всего высокотехнологичным процессом, которым и является фаст-фуд. В фаст-фуде устранена богатая семантика пищи: отсутствует трапеза с ее коммуникативным потенциалом; время, которое может быть затрачено на приготовление еды и саму трапезу, отчуждается в пользу труда; обедняется предметная среда – традиционная посуда заменяется одноразовыми аналогами. Но и эти характеристики еще не исчерпывают ряд значений фаст-фуда – в этой еде реализована мечта человека об изобилии, которое есть следствие правильно осуществленного контроля над природой. Человек традиционной культуры почти всегда зависим от биологической среды своего обитания, от капризов климата; при всех приложенных усилиях и Определяемый как успешное выполнение общественной задачи индивидом.

энтузиазме он не может гарантировать себе ожидаемого урожая и относительно сытого завтрашнего дня. Ситуации голода, особенно растянутого во времени, весьма травматичны для человеческого бессознательного, как на индивидуальном, так и коллективном уровне.

Поэтому, помимо «ургийно» направленной идеи успеха и самоактуализации через успех, одна из изначальных ценностей американской культуры – это ценность материального благополучия, прежде всего сытого существования. Ее реализация стала возможной вследствие изначально нарушенного баланса первичного базового отношения народ-родина (народ-родная земля). Г.Д. Гачев неоднократно подчеркивает, что отношения такого родства очень важны для наличия чувства родины, правильно понимаемого патриотизма, ощущения глубокой интимной связи с природой и заботы о ней.

Нельзя сказать, что у американского народа отсутствуют обозначенные характеристики, скорее наоборот, их наличие можно считать очевидным. Однако именно изначальная чуждость новой земли для прибывающих туда в поисках новой жизни эмигрантов и позволила рассмотреть ее как источник для разворачивания таких технологий, которые смогли бы сделать жизнь человека прежде всего сытой и благополучной. Так, очевидна параллельность процессов функционализации телесности и функционального, сугубо потребительского отношения к природе. Изобилие в фаст-фуде – это результат многоступенчатой индустриальной обработки продуктов, когда изначальные природные качества пищи утрачиваются. Одна из тем нашумевшей книги М. Спурлока «Фаст-фуд и толстеющая Америка»438 – исследование действительного состава основных блюд этой гастрономической культуры. Выводы автора впечатляющи – почти все то, что маркируется как фаст-фуд, являет собой чудовищную смесь жиров, углеводов и химикатов для сохранения, ароматизации, улучшения вкусовых и эстетических качеств продукта – при этом продукт оказывается весьма далеким от своего первичного природного состава, скорее от него остается некий материальный субстрат. Последний является чистой материальностью, которая и заполняет телесное пространство самоотношения. Именно в фаст-фуде разница между формой и содержанием продукта стала вопиющей, и как результат – разрушение физического здоровья нации, о чем в последние годы с нарастающей силой говорят в Америке.

Однако фаст-фуд стал символом не только американского образа жизни; он маркирует собой особый цивилизационный стандарт жизни, Спурлок, М. Не ешьте эту книгу! Фаст-фуд и толстеющая Америка / М. Спурлок. – СПб.: Амфора, 2005. – 460 с.

принадлежность к которому импонирует большинству людей.

Гамбургер и кока-кола – настоящие символы глобализации в сфере питания. Фаст-фуд преодолевает базовую бинарность в культурной кодировке питания, бинарность пища своя – пища чужая. Не существует более формата питания, который бы находился за рамками такого кодирования, а фаст-фуд универсален, тотален и демократичен одновременно.

Преодолев базовую культурную бинарность пищи свое-чужое, фаст фуд тяготеет к преодолению и остальных кодов пищи, задавая и предполагая последующие упрощенность, гомогенность, функциональность и унифицированность мирового культурного пространства. Культурное разнообразие национальных кухонь преодолевается в едином социальном пространстве, которое создает унифицированный тип человека: его телесности, мировоззрения, образа жизни, мироощущения. Традиционная пища символизировала не только способ опознавания своего, отделения своего от чужого, но и связь с традицией, укоренность в бытии – нынешняя же функционализация питания ведет к разрыву с культурной традицией, в определенном смысле являясь платой за право почувствовать принадлежность к мировому глобализирующемуся сообществу.

Там, где нет границы между своим и чужим, пропадает разница между пространством дома и внешним, чужим миром. И здесь возникает вопрос о хрупкой границе между бездомностью и космополитизмом – ведь именно между этими двумя возможностями находится человек, преодолевший ключевую бинарность свое-чужое.

Появление фаст-фуда связано с утверждением идентичности в качестве не оседлой, а номадической439. Пробуя кулинарное тело чужой национальной культуры, путешественник нуждается и в чем-то, что как иллюстрирует присущую человеку всеядность, так и избавляет от страха перед разрушением его идентичности – в этом и состоит ключевая роль фаст-фуда: «...образцовым примером наступающего космополитизма некоторые антропологи считают американскую кулинарию, а именно – одновременно сосуществование в ней ингредиентов, не определяющих собою единой национальной специфики. Американская кухня с этой точки зрения “суммирует” Ведь именно американская культура вынесла в свой ценностный проект как ключевую ценность труда, работы, ради которой человек может преодолеть присущую его телесности тенденцию связи с землей, с родным пространством существования – ради возможности трудиться и реализоваться именно через активную деятельность в любом том месте, где она окажется необходимой. В таких обстоятельствах потребность в традиционной кухне, в продуктах, которые обычно составляют ее основу и которые рождает родная земля, отодвигается на второй план.

другие национальные кухни, но не имеет собственной. В целом, это кухня туриста»440.

Итак, существенными культурными следствиями фаст-фуда являются:

– функционализация питания, означающая и функционализацию телесности;

– понижение семиотичности пищи, утрата ею многообразия культурных значений;

гомогенизация мирового культурного пространства, связанная с преодолением первичного бинарного кодирования свое-чужое, которое всегда было актуально, прежде всего на этническом уровне;

унификация повседневности, между тем как, являясь системой низовых форм культуры и одновременно ее базовой фундаментальной структурой, повседневность в условиях глобализации поддерживает существование и многообразие национальных форм культуры, прежде всего, воплощая национальные формы быта.

2. Гастрономическая культура современного человека и тоталитарная культура еды в сравнительной перспективе Современная гастрономическая культура и тоталитарная культура еды, на первый взгляд, кажутся далекими друг от друга. В самом деле, используемая первой стратегия изобилия, и второй – стратегия дефицитарности явно противоположны друг другу. Но при более внимательном рассмотрении обнаруживается наличие сближающей их внутренней перспективы, нацеленной на конструирование человека в качестве наиболее удобного объекта применения власти, живущего в антиэкзистирующей ситуации потери собственного уникального содержания. Так, в современном мире дисциплинарный характер власти оказывается запакован в избыточное, изобильное потребление, что позволяет утверждать существование нового вида тоталитаризма, или тоталитаризма следующего уровня.

Вернемся к фаст-фуду, так как именно этот формат гастрономической культуры выступает квинтэссенцией степени проблематичности современной культуры еды и ее тоталитарной предрасположенности.

Уподобление Макдональдса как публичного пространства фаст-фуда, символического для любого фаст-фуда вообще, паноптикуму гораздо глубже, чем анализирует его А.Я. Сарна. Тюремный и экстремально Богданов, К.А. Каннибализм: История одного табу / К.А. Богданов // Канун. – 1999. – Вып. 5 – С. 225.

поднадзорный характер фаст-фуда выражен не в архитектонике места его употребления, а в самом характере этой пищи – в ее кулинарном порядке. В кардинальное изменение кулинарного порядка фаст-фуда вносит вклад пищевая индустрия – сначала изменяется само содержание продуктов, происходит видоизменение их состава на физическом уровне, когда пища превращается в субстрат, имеющий отдаленное отношение к своим исходным качествам; а затем пища приготавливается, с тем чтобы уже готовой поступить к едоку. Принципиальным здесь является момент отсутствия индивидуального (семейного) участия в приготовлении пищи – так происходит не только обнищание кулинарного тела культуры, но и ликвидация ее гастрономического порядка, который начинается с организации приготовления пищи.

В фаст-фуде уничтожена сама идея кулинарного авторства: если тот, кто готовит пищу, является еще и автором формирования телесной идентичности едоков441, то отсутствие конкретного автора у съедаемого, наличие у него в качестве автора только некой анонимной силы приводят к формированию зависимости, в которую попадает человек, – от власти (потому что если эта означенная анонимная сила приготавливает и кормит, то тот, кого кормят, в условиях неспособности контролировать то, чем его кормят, неизбежно попадает в состояние кормовой зависимости443), от желаний власти. По мнению Р.

Рэнгхема444, устранение в гастрономической культуре фаст-фуда идеи приготовления пищи для конкретного человека и для конкретной семьи приводит к серьезным трансформациям основ культуры вообще – девальвируются отношения как в семье, так и между людьми. Если способность человека к культурным и социальным коммуникациям, как и традиционная семья со свойственным ей гендерным укладом, возникли вокруг огня-очага, вокруг процесса не только потребления пищи (гастрономический порядок), но и ее приготовления (кулинарный порядок), то девальвация последнего неизбежно влечет за собой деградацию созданных им структур.

Тоталитарная культура еды, формируя кормовую связь между собой и человеком посредством системы распределения в условиях дефицита Как было сказано ранее, в традиционной культуре это женщина.

Которая, конечно, может быть персонифицирована и антропоморфизирована, но при этом не теряет своей устрашающей анонимности.

Здесь остается только вспомнить кормовую функцию тоталитарной власти, следящей за распределением продуктового пайка.

Wrangham Richard. Catching Fire: How Cooking Made Us Human. Published by Basic Books, NY., 2009 - P. 312.

еды (что являлось обязательным условием функционирования самого распределения), стремилась к тому, чтобы стать автором приготовления, что выразилось в идее общественного питания, появления столовых и фабрик-кухонь, исключения частных кухонь из жилищной планировки. Однако семейные практики питания (в меньшей степени индивидуальные, особенно если дело касалось одиноко живущих людей ) не оказались сколько-нибудь существенно затронуты государственной политикой обобществления питания. Даже в условиях дефицита и скученных условий существования люди стремились организовать собственное кулинарное пространство и готовить пищу самостоятельно.

Думается, такие приоритеты нельзя объяснить только экономическими факторами — например, тем, что домашнее приготовление еды всегда было более дешевым, нежели поход в столовую. В условиях тоталитарного режима выбор в сторону того, чтобы, даже получив из рук государства продуктовый паек, приготовить и организовать трапезу самостоятельно, служил и защитной практикой страждущего оставаться собой, сохранить собственную индивидуальность человека. Недаром в дальнейшей истории СССР, в эпоху застоя, именно крохотная кухня так называемых хрущевок – первого легального частного пространства советского человека (в массовом порядке) стала и местом латентного сопротивления режиму – застолья способствовали в том числе и артикуляции нелегальных мыслей, идей, размышлений.

Таким образом, желая подчинить человека способом открытого и жестокого дисциплинирования его на гастрономическом уровне, тоталитаризм по сути применил пытку голодом445, в то время как мягкая скрытая дисциплинарная стратегия соблазна оказалась гораздо успешнее – сегодня человек сам выбирает отказ от традиции приготовления пищи, так как привлекательность быстрой еды, особенно в ситуации ее изобилия и доступности, гораздо выше.

Вернемся к качественному составу фаст-фуда, который представляет некий материальный субстрат, очищенный от многообразия природных значений, служащих и каналами передачи культурных.

Пища как субстрат и чистая функциональность – эта идея генетически произрастает из утопических взглядов на идеальную, экстремально рационализированную культуру еды, которая наконец утратила возможность выступать дополнительным, а значит, еще и скрытым, способом трансляции смыслов и значений. Так, достигается определенЕсли обобщить всю совокупность тоталитарных стратегий в гастрономической сфере, то они сводятся к голоду, который является пыточным орудием и способом сконструировать человека, минимизировав его индивидуальное присутствие в мире.

ная чистота телесности индивида – чистота, в рамках которой необходимо осуществляется конструирование тоталитарного субъекта на всех уровнях446 и в силу чего позиционируется как необходимая и чистота проникновения в него пищи как материального питающего иного. По сути, то символическое пространство, которое существует в еде постольку, поскольку в качестве формы культуры она не сводима к своему физическому субстрату, становится полностью принадлежным власти, начинающей его заполнять – в широком смысле – собою.

Если пища как природный продукт становится носителем культурных значений, и, способом трансляции некоего дополнительного содержания, то в фаст-фуде эта изначальная, абсолютно аутентичная гастрономической культуре логика перевернута. Материальный субстрат фаст-фуда – полностью, экстремально преобразованное природное сущее, которое посредством вмешательства человека стало инородным самому себе, поэтому власть в фаст-фуде представлена максимальным для гастрономической культуры образом447. Именно это обстоятельство сущностно обусловливает то, что фаст-фуд не нужно готовить – логика власти, представленная в нем, не должна пройти никакую обработку и подготовку к употреблению, т.е. содержание власти не должно модифицироваться и исказиться посредством кулинарного вмешательства на пути от производителя пищи к его потребителю.

Таким образом, именно фаст-фуд оказывается самой что ни на есть тоталитарной формой гастрономической культуры. Покуда кулинарное авторство традиционно принадлежало женщине, именно она являлась и той, кто производит желание, тем самым создавая кулинарное тело культуры и модифицируя содержание пищи привнесением туда собственного. Тоталитарная власть, в рамках рассматриваемого нами проекта гастрономической культуры сталинской эпохи попыталась у женщины эту функцию забрать, и частично ей это удалось. Но только частично, последнее связано как раз с тем, что практики голода, дефицита и распределения в гастрономической сфере всегда ведут к ограниченному эффекту. Пока оставались востребованными индивидуальные и семейные практики приготовления пищи, они отстаивали и маркировали границы проникновения власти в индивида; в фаст-фуде эти границы оказались открытыми для проникновения – так, Важна ментальная чистота для верной инсталляции идеологических парадигм, важна защита от всего чужого и инородного, разрушающего тщательно создаваемую тоталитарной властью тождественность человеческой субъективности.

В то время как даже в тоталитарной культуре еды власть представлена не так максимально.

можно считать практически осуществленным пророческий тезис Д. Оруэлла, вынесенный эпиграфом к нашему исследованию.

Действительно, добровольный выбор человека в пользу отказа от частной трапезы и поддержания традиционного кулинарного порядка гораздо более приоритетен, нежели его насильственное побуждение к этому событию. Поэтому в сравнении с тоталитарной фаст-фуд оказался гораздо более успешной дисциплинарной практикой.

Выступая автором приготовленного, власть не допускает вложения никакого иного, помимо своего, желания в человека. При сопутствующем крушении семейных связей (а тело семьи и связанная с ним идентичность индивида созидаются в большей мере за семейным столом448), человек остается один449. Формат фаст-фудной трапезы предполагает бинарность массовость-одиночество. Действительно, еда, задумавшаяся как быстрое и доступное средство утоления голода, не предполагает специального пространства для своего потребления, ее потребитель может организовывать свое гастрономическое пространство в двух форматах – либо нивелируя (минимизируя) его посредством совмещения с другой деятельностью, либо участвуя в массовой трапезе, когда анонимные друг другу едоки едят одинаковое.

Образцом фаст-фуда выступает еда из Макдональдс – немаловажно, что его экономическая политика ориентирована прежде всего на детей, вернее, на каждого, кто самоосуществляется в формате ребенка 450.

Отличие взрослого и ребенка в гастрономическом контексте заключается в том, что ребенок не заботится о своей пище сам, он нуждается в кормовой связи со взрослым. Современная культура еды способствует формированию новой модели идентичности, уподобленной детской – в смыслах инфантильности, зависимости, ведомости, максимальной некритичной открытости влиянию извне. Как ребенок получает пищу от матери, родителей, так и взрослый человек привыкает к потреблению готовой еды, утрачивая не только саму привычку к такой практике заботы-о-себе, которой выступает приготовление, кулинарногастрономическая практика, но и все сопутствующие ей эффекты и Здесь можно возразить: и не только за семейным столом. Однако все значимые семейные события так или иначе обставляются кулинарно-гастрономически.

Ранее было отмечено, что гастрономическое пространство фаст-фуда и организовано таким образом, чтобы способствовать одиночной, не разделяемой с Другим трапезе – независимо от того, является ли это одиночество физическим, либо одиночеством, растворенным, но весьма ощутимым в массе присутствующих на относительно короткой дистанции.

Феномен кидалтов в немалой степени обусловлен фаст-фудом – эти явления необходимым образом детерминируют друг друга.

следствия, породившие сложные культурные феномены. Свобода, ответственность, возможность формировать собственное коммуникативное пространство с тесными смыслообразующими связями с Другими, и, пожалуй, самое важное – семья претерпевают девальвацию.

Зависимость семьи от успешно оформленного и функционирующего гастрономического пространства, ежедневных будничных трапез, которые санкционируются женщиной, – это эволюционный факт, подтверждаемый антропологами. С тех пор как появилась культура вообще, и гастрономическая культура – как стала возможной обработка пищи огнем, именно женщина является хозяйкой огня-очага, центрирующего вокруг себя то внутреннее пространство существования человека, которое является домом. Традиционная роль женщины, во многом трансформировавшаяся на протяжении истории, и по сей день сохраняет свои устойчивые позиции в сфере сохранения семьи, нуждаемости в семье и ее пищевой политики – последнее подтверждается и многочисленными социальными исследованиями, выясняющими на уровне анализа эмпирического материала, что при всех изменениях в самой модели семьи планированием семейной гастрономической политики ведает по-прежнему женщина. Семья распадается, когда теряет свое повседневное451 гастрономическое пространство, когда автор приготовляемого не находится уже внутри семьи (хозяйка), а представляется внешней анонимной силой (пищевая индустрия); и возможность влияния посредством пищи связана уже не с женским бессознательным, его желанием, а с этой анонимностью, которая всегда есть анонимность власти. Самая большая опасность фаст-фуда как повседневной гастрономической практики заключается именно в этом.

Праздничное гастрономическое пространство, организуемое вне дома, в разнообразных общественных местах трапезы, по отношению к повседневному, носит и должно носить относительно нечастый характер – в этом смысле оно имеет гораздо меньшее влияние на формирование идентичности.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 |
 

Похожие работы:

«Федеральное агентство по образованию Томский государственный педагогический университет Научная библиотека Библиографический информационный центр Педагогическая практика: в помощь студенту-практиканту Библиографический указатель Томск 2008 Оглавление Предисловие Педагогическая практика Методика преподавания в начальной школе Методика преподавания естествознания Методика преподавания химии Методика преподавания биологии Методика преподавания географии Методика преподавания экологии Методика...»

«В.А. СИТАРОВ, В.В. ПУСТОВОЙТОВ СОЦИАЛЬНАЯ ЭКОЛОГИЯ Рекомендовано Министерством образования Российской Федерации в качестве учебного пособия для студентов высших педагогических учебных заведений Москва ACADEMA 2000 УДК 37.013.42(075.8) ББК 60.56 Ситаров В. А., Пустовойтов В. В. С 41 Социальная экология: Учеб. Пособие для студ. высш. пед. учеб. заведений. М.: Издательский центр Академия, 2000. 280 с. ISBN 5-7695-0320-3 В пособии даны основы социальной экологии нового направления междисциплинарных...»

«СТАЛИК ХАНКИШИЕВ Казан, мангал И ДРУГИЕ МУЖСКИЕ удовольствия фотографии автора М.: КоЛибри, 2006. ISBN 5-98720-026-1 STALIC ЯВИЛСЯ К нам из всемирной Сети. Вот уже больше пяти лет, как он — что называется, гуру русского гастрономического интернета, звезда и легенда самых популярных кулинарных сайтов и форумов. На самом деле за псевдонимом STALIC скрывается живой человек: его зовут СТАЛИК ХАНКИШИЕВ, И жИВЁт он в Узбекистане, причём даже не в столичном Ташкенте, а в уютной, патриархальной...»

«издается с 1994 года.. ОкТЯбрь 2012 ИДЕИ СОВЕТЫ ПУТЕШЕСТВИЯ w w w. v o y a g e m a g a z i n e. r u программа-минимум Голубая кровь арт стамбула главная тема гастрономические пу тешес твия -отели на практике -кварталы -маршруты спорный момент: как быть со сварливым попу тчиком помощь юрис та: арест за границей 16+ география номера в е л и ко б р ита н и я | и з ра и л ь | ита л и я | к ита й | н и де рл а н ды | оа Э | с и н га п у р | та и л а н д | т у р ци я с л о в о р е д а к т о ра...»

«ПРОФЕССОР СЕРГЕЙ ПАВЛОВИЧ ГЛАЗЕНАП Проф. С. П. Глазенап Почетный член Академии Наук СССР ДРУЗЬЯМ и ЛЮБИТЕЛЯМ АСТРОНОМИИ Издание третье дополненное и переработанное под редакцией проф. В. А. Воронцова-Вельяминова ОНТ И ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ НАУЧНО - ПОПУЛЯРНОЙ И ЮНОШЕСКОЙ ЛИТЕРА ТУРЫ Москва 1936 Ленинград НПЮ-3-20 Автор книги — старейший ученый астроном, почетный член Академии наук, написал ряд научно-популярных и специальных трудов по астрономии, на которых воспитано не одно поколение любителей...»

«1 Н. Ю. МАРКИНА ИНТЕРПРЕТАЦИЯ АСТРОЛОГИЧЕСКОЙ СИМВОЛИКИ Высшая Школа Классической Астрологии В книге читатель найдет сведения по интерпретации астрологической символики. Большое место уделено описанию десяти планет (включая Солнце и Луну), принципам каждой планеты на трех уровнях Зодиака (биофизическом, социально- психологическом и идеальном), содержатся сведения из астрономии и мифологии. Рассказывается о пространстве знаков Зодиака, характеристики которого определяются стихией, крестом,...»

«ГРАВИТОННАЯ КОСМОЛОГИЯ (Часть 2 - возникновение Вселенной) Предисловие 1. Эту статью можно читать независимо от других статей автора. Но, чтобы понять суть протекающих процессов, следует обратиться к основополагающей статье О причине гравитации http://www.vilsha.iri-as.org/statgrav/03_grav01.pdf и к некоторым другим статьям, размещенным сейчас на сайте автора http://www.vilsha.iri-as.org/ на странице http://www.vilsha.iri-as.org/statgrav/03obshii.html в частности – к статье Гравитационная...»

«ИЗВЕСТИЯ КРЫМСКОЙ Изв. Крымской Астрофиз. Обс. 103, № 3, 204-217 (2007) АСТРОФИЗИЧЕСКОЙ ОБСЕРВАТОРИИ УДК 520.2+52(091):52(092) Наследие В.Б. Никонова в наши дни В.В. Прокофьева, В.И. Бурнашев, Ю.С. Ефимов, П.П. Петров НИИ “Крымская астрофизическая обсерватория”, 98409, Украина, Крым, Научный Поступила в редакцию 14 февраля 2006 г. Аннотация. Профессор, доктор физико-математических наук Владимир Борисович Никонов является создателем методологии фундаментальной фотометрии звезд. Им разработан ряд...»

«ПИРАМИДЫ Эта книга раскрывает тайны причин строительства пирамид Сколько бы ни пыталось человечество постичь тайну причин строительства пирамид, тьма, покрывающая её, будет непроницаема для глаз непосвящённого. И так будет до тех пор, пока взгляд прозревшего, скользнув по развалинам ушедшей цивилизации, не увидит мир таким, каким видели его древние иерофанты. А затем, освободившись, осознает реальность того, что человечество пока отвергает, и что было для иерофантов не мифом, не абстрактным...»

«#20 Февраль – Март 2014 Редакция: Калытюк Игорь и Чвартковский Андрей Интервью Интервью с Жаком Валле Жак. Ф. Валле родился во Франции. Защитил степень бакалавра области математики в университете Сорбонне, а также степень магистра в области астрофизики в университете Лилль. Будучи уже как астроном переехал в США в Техасский Университет, где был одним из разработчиков компьютерной карты планеты Марс по заказу NASA. Защитил докторскую диссертацию в области компьютерных наук в СевероЗападном...»

«11стор11л / географ11л / этнограф11л 1 / 1 вик Олег Е 1 _ |д а Древнего мира Издательство Ломоносовъ М осква • 2012 УДК 392 ББК 63.3(0) mi Иллюстрации И.Тибиловой © О. Ивик, 2012 ISBN 978-5-91678-131-1 © ООО Издательство Ломоносовъ, 2012 Предисловие исать про еду — занятие не­ П легкое, потому что авторов одолевает множество соблаз­ нов, и мысли от компьютера постоянно склоняются в сто­ рону кухни и холодильника. Но ры этой книги (под псевдонимом Олег Ивик пишут Ольга Колобова и Валерий Иванов)...»

«PC: Для полноэкранного просмотра нажмите Ctrl + L Mac: Режим слайд шоу ISSUE 01 www.sangria.com.ua Клуб по интересам Вино для Снегурочек 22 2 основные вводные 15 Новогодний стол Италия это любовь 4 24 рецепты Шеф Поваров продукты Общее Рецептурная Книга Наши интересы добавьте свои Формат Pdf Гастрономия мы очень ценим: THE BLOOD OF ART Рецепты Дизайн Деревья Реальная Реальность Деньги Снек культура Время Коммуникация Ваше внимание Новые продукты Лаборатории образцов Тренды Свобода Upgrade...»

«Теон Смирнский ИЗЛОЖЕНИЕ МАТЕМАТИЧЕСКИХ ПРЕДМЕТОВ, ПОЛЕЗНЫХ ПРИ ЧТЕНИИ ПЛАТОНА ОТ ПЕРЕВОДЧИКА Какую математику изучали в античных школах? Говоря об античной математике, мы в первую очередь вспоминаем о её наивысших достижениях, связанных с именами ЕВКЛИДА, АРХИМЕДА и АПОЛЛОНИЯ. Заданному в Древней Греции образцу построения математической книги — аксиомы, определения, формулировки и доказательства теорем — в какой-то мере следуют и наши школьные учебники геометрии, так что стиль классической...»

«2                                                            3      Astrophysical quantities BY С. W. ALLEN Emeritus Professor of Astronomy University of London THIRD EDITION University of London The Athlone Press 4    К.У. Аллен Астрофизические величины Переработанное и дополненное издание Перевод с английского X. Ф. ХАЛИУЛЛИНА Под редакцией Д. Я. МАРТЫНОВА ИЗДАТЕЛЬСТВО...»

«Genre sci_math Author Info Леонард Млодинов (Не)совершенная случайность. Как случай управляет нашей жизнью В книге (Не)совершенная случайность. Как случай управляет нашей жизнью Млодинов запросто знакомит всех желающих с теорией вероятностей, теорией случайных блужданий, научной и прикладной статистикой, историей развития этих всепроникающих теорий, а также с тем, какое значение случай, закономерность и неизбежная путаница между ними имеют в нашей повседневной жизни. Эта книга — отличный способ...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ НАЦИОНАЛЬНАЯ АКАДЕМИЯ НАУК УКРАИНЫ Харьковский национальный университет имени В. Н. Каразина Радиоастрономический институт НАН Украины Ю. Г. Шкуратов ХОЖДЕНИЕ В НАУКУ Харьков – 2013 2 УДК 52(47+57)(093.3) ББК 22.6г(2)ю14 Ш67 В. С. Бакиров – доктор соц. наук, профессор, ректор Харьковского Рецензент: национального университета имени В. Н. Каразина, академик НАН Украины Утверждено к печати решением Ученого совета Харьковского национального университета имени В. Н....»

«4    К.У. Аллен Астрофизические величины Переработанное и дополненное издание Перевод с английского X. Ф. ХАЛИУЛЛИНА Под редакцией Д. Я. МАРТЫНОВА ИЗДАТЕЛЬСТВО МИР МОСКВА 1977 5      УДК 52 Книга профессора Лондонского университета К. У. Аллена приобрела широкую известность как удобный и весьма авторитетный справочник. В ней собраны основные формулы, единицы, константы, переводные множители и таблицы величин, которыми постоянно пользуются в своих работах астрономы, физики и геофизики. Перевод...»

«БИБЛИОГРАФИЯ 167 • обычной статистике при наличии некоторой скрытой внутренней степени свободы. к Правомерным был бы вопрос о возможности формулировки известных физических симметрии в рамках параполевой теории. Однако в этом направлении имеются лишь предварительные попытки, которым посвящена глава 22 и которые к тому же нашли в ней далеко неполное отражение. В этом отношении для читателя, возможно, будет полезным узнать о посвященном этому вопросу обзоре автора рецензии (Парастатистика и...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ РЯЗАНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ С.А. ЕСЕНИНА А.К.МУРТАЗОВ ENGLISH – RUSSIAN ASTRONOMICAL DICTIONARY About 9.000 terms АНГЛО-РУССКИЙ АСТРОНОМИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ Около 9 000 терминов РЯЗАНЬ-2010 Рецензенты: доктор физико-математических наук, профессор МГУ А.С. Расторгуев доктор филологических наук, профессор МГУ Л.А. Манерко А.К. Муртазов Русско-английский астрономический словарь. – Рязань.: 2010, 180 с. Словарь является переизданием...»

«1822 плану – соединения веры с ведением. Язык французский в литературе, во всех науках естественных и математических сделался до того классическим, что профессору химии, медицины, физики, математики и астрономии невозможно не читать специальных сочинений на французском языке, тем более что французы весьма редко пишут на латинском языке. У нас французский язык стал общеупотребительным, и странно было бы не знать его, а во многих родах службы это знание необходимо (Сухомлинов. Исследования и...»






 
© 2014 www.kniga.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Книги, пособия, учебники, издания, публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.